Рассказ в жанре современный реализм – призёр конкурса "Гусиная проза"
– Спасение! – рявкнул Анваров так, что мощные динамики заскрипели. – Спасение и честь великая уготованы праведникам. Ты! – Он ткнул пальцем в плюгавого мужичка с блаженным лицом клинического идиота. Мужик вздрогнул и вытянулся струной. Кадык на тощей шее заходил ходуном. – Ты подойдёшь ко мне и спросишь: разве помазанники не запечатлены? И я отвечу: хватайтесь за край одежды избранных, ибо она – единственный ковчег в цунами великой скорби. Не слушайте речей отступников. Откажитесь от них! Режьте по живому! Мы вышли из Вавилона и стряхнули с ног его липкую грязь. Отриньте же тех, кто призывает ваших детей копаться в отбросах, в анклавах его, где воспевают тварь, а не Творца!
В первом ряду бабка с радикально фиолетовыми волосами одобрительно кивала в такт каждому слову. Рядом взволнованная девица мяла пальцами толстенный журнал "Светоч Истины". На обложке свиноподобный папа обнимал свиноподобную маму, а снизу лыбилась пара поросят – мальчик и девочка. Дети алчно тянули пухлые ручонки к солнцу, будто хотели его сожрать.
При взгляде на эту пастораль у него свело скулы. Привет из Бруклина, штат Нью-Йорк. Ну что за манера у пиндосов рисовать заплывших жиром хряков вместо нормальных людей?
– Мы малый остаток, пылающий куст посреди бетонной пустыни, – продолжил он. – Выпрямите спины, наследники вечности! Те, кто несёт на плечах бремя великого знания. Пусть они там, за дверями, грызутся за бумажки с портретами мёртвых вождей!
"Какой мудак это переводил?" – Анваров мысленно вздохнул.
"Бумажки с портретами мёртвых вождей" имели бы смысл в США, в Индии. На худой конец – в СССР. Но не в Российской Федерации, где на деньгах изображают города!
Придурки. Впрочем, Организация не особенно привечала в своём лоне образованных адептов. Слишком много вопросов задают ребята с дипломами. А критики галиматья, которую здесь несли, не выдерживала. Совсем.
Он сделал паузу, глотнул воздуха – в зале было очень душно. Хотелось распахнуть настежь окна. Свистящим сквозняком впустить своенравный морской бриз. Но – нельзя. Духота и затхлость давно вросли в здешние проповеди.
– Выкорчуйте из сердец корень компромисса! – Анваров решил плюнуть на заготовленный текст и довериться собственной харизме. – Вас манят карьерой? Рассмейтесь в лицо этому трупу! Вас соблазняют семьёй, что не разделяет истину? Отвернитесь от них. Ибо сказано: сатана тянется через ближайших. Мы – ослепительная рать, мы – легион рассвета, мы – тот самый нож между прошлым и будущим! И скоро, когда запоёт труба, ты воскликнешь: брат Симеон…
На самом деле Симеона звали Ильяс. Ильяс Тимурович Анваров.
– Старейшина, благословите! – С места вскочила дородная тётка в бесформенном балахоне.
Глаза у женщины были красные, блестящие, как у сбесившейся болонки. От неё разило потом и дешёвыми духами.
"Твою мать! Каждый раз одно и то же".
– А-а-аллилуйя, – заорал Ильяс и шмякнул тётку ладонью по лбу. А шустрый паренёк с коробкой для пожертвований уже навострил лыжи собирать дань по рядам. – Будьте благословенны! Все будьте благословенны в щедрости вашей!
Брат Симеон вдохновенно взмахнул рукой, затем безотчётно вытер её о штанину и юркнул за кулисы. Если для большинства зрителей на этом цирк окончился, то для него он только начинался. Теперь предстояло снарядить группки из старушенций и полусумасшедших баб в поход по квартирам и автобусным остановкам. С "просветительской" литературой и извечным вопросом: "Вы верите в Бога?"
Сам Ильяс не верил. Ни в Аллаха, ни в Бога, ни в чёрта. Ни в Юпитера, ни в Посейдона. Он верил в себя. И в свою звезду, которая зажжётся, когда ему наконец сделают визу.
Он собирался уезжать из России. На ПМЖ куда угодно. Решение зрело давно, но обрело конкретные формы лишь пару недель назад. После того случая с девчонкой.
Как же её звали? Мария? Или Марина? Какая теперь разница? История вышла банальная. До тошноты.
Ретивый кретин из пасторов среднего звена, которые верят во всю эту чушь всерьёз и с жаром неофитов, надумал устроить показательную порку. А девчонка по малолетней дури взяла и влюбилась. Не в "брата", не в "помазанника" – в обычного сопляка с улицы.
Секс до брака. Страшный грех. Позор. Предательство.
Проповедник напрямую подчинялся Ильясу, но тот, как назло, приболел и не сумел пресечь управленческий зуд подопечного. Дегенерат успел запустить карательный маховик прежде, чем хоть кто-то решился вмешаться.
Правду говорят: хуже болвана может быть только инициативный болван.
Марию-Марину отлучили от паствы мгновенно. С формулировкой "прелюбодейка" и "сосуд скверны". Но это ещё полбеды. Настоящий ад начался потом, когда Организация врубила свой излюбленный механизм: тотальный бойкот. С ней запретили общаться всем. Вообще всем. Родителям, друзьям, коллегам по ячейке. Даже просто здороваться на улице считалось недопустимым.
"Духовная гигиена" – выжечь инакомыслящих калёным железом, чтобы остальные боялись.
Единственным, кто остался, был её старший брат. В секте парень не состоял. Наоборот – тщетно пытался вытащить родных из "дурдома". И "отлучение" сестры воспринял манной небесной.
Не учёл он одного: в какую чудовищную депрессию впадают бывшие члены Организации. И какие проклятия неслись в спину девушки, когда она уходила.
Утром не самого прекрасного дня паренёк уехал по делам загород. Ненадолго, часа на два. Этого времени как раз хватило его сестре, чтобы повеситься в кладовке на ремне.
Анваров выглянул в окно. Стоял и бездумно таращился на приморский август – грязный и серый, словно помоечная кошка. Небо и море сливались в одну мутную свинцовую полосу, чайки орали, как оглашенные. Соседняя парковка – забита автомобилями. Мужик на Тойоте истошно сигналил водителю седана, требуя освободить проезд. И безо всяких околичностей крыл оппонента трёхэтажным матом.
Вздохнув, Ильяс отвернулся.
Собрание старейшин тогда постановило: самоубийство – личный выбор отступницы, никто за него ответственности не несёт. Пастыря, устроившего травлю, потихоньку спровадили в другой регион. Родителям запретили это обсуждать. А пацан…
О пацане он старался не думать. И встречаться с ним тоже не стал. Хотя тот частенько приходил скандалить, даже грозился всех засудить.
Само по себе происшествие мало кого могло бы взволновать. За три года Анваров насмотрелся всякого: истерики, попытки суицида, проданные квартиры ради "спасения души", семьи, разрушенные под корень. Но на этот раз произошло что-то серьёзное. Спинномозговым чутьём шарлатана он это ощущал, так же явственно, как боль от ожога, если прикоснуться ладонью к раскалённой плите.
Ильяс подошёл к столу, выдвинул ящик. Там лежала стопка брошюр "Грядёт ли Армагеддон?" и запечатанный конверт. В конверте – десять тысяч долларов наличными. Стартовый капитал для новой жизни. Деньги были не то чтобы краденые, скорее, "перераспределенные". Пара месяцев ловких махинаций с отчётами, и сумма набралась. Без особого ущерба для общего котла. Никто ничего не заметил. Здесь вообще нихрена не замечали, кроме "козней сатаны" и "признаков последних дней".
Скоро это закончится. Аэропорт, паспортный контроль, и – прощайте, шизофренические проповеди. Прощайте, сестры с безумными глазами, братья с лицами фанатиков. Прощай, духота общих собраний и терпкий вкус азарта пополам со страхом.
Но мечты мечтами, а визу ему пока не оформили. Поэтому Ильяс вынул из ящика брошюры и спустился с ними в подсобку. Его ждали четверо. Три старухи в аляпистых платках и женщина неопределённого возраста в синем пиджаке. Одного взгляда на неё хватало, чтобы поставить диагноз – алкоголизм. Бывших алкашей и наркоманов в Организацию тянуло как магнитом. И было в этом что-то клиническое. Словно человек сменил одну зависимость на другую.
– Садитесь! Времени мало, враг не дремлет, – заявил Лжесимеон и сам плюхнулся на стул.
Стул жалобно скрипнул, а женщины потянулись за яркими книжками, разделили их поровну между собой. На сей раз на обложке красовались ядерный гриб, туча саранчи и кровавый дождь. Под ним перепуганные насмерть людишки рвали на себе волосы. Создавалось впечатление, будто иллюстрацию рисовал не слишком здоровый третьеклассник.
Ильяс с трудом отвёл взгляд от апокалиптической мазни и напутствовал:
– Если видите, что человек колеблется, не давите. Мы не навязываем, мы пробуждаем. Запомнили?
Тётки, нахохлившись, закивали. Сейчас они походили на стайку промокших воробьёв.
– Спросят про деньги, отвечайте: добровольное пожертвование. Никаких фиксированных сумм. Никаких расписок. Мы не коммерсанты, мы духовная семья.
Анваров на секунду представил, как четыре дуры стоят в чужой прихожей, источая запах жареного лука и религиозного экстаза. Или ломится к уставшему мужику, который только вернулся с завода и хочет одного: чтобы его оставили в покое. Представил – и отогнал мысль. Пусть хоть конём загребутся! Не его печаль.
– Теперь слушайте внимательно. Сие есть духовная пища. – Жестом официанта он выставил брошюру перед собой.– Но пища горькая. Ибо истина горька для мира. Мир хочет жрать сладкое – мы несём соль. Мир хочет спать – мы трубим в рог. Мир хочет забыться – мы напоминаем: Армагеддон грядёт. Не бойтесь, когда вас гонят, это сатана говорит устами заблудших. Он вопит, дабы вы замолчали. Ибо разум, не имеющий цели, всегда блуждает в потёмках.
Ильяс не заметил, что начал цитировать "Вархаммер". Впрочем, неважно. Эти проглотят любую дичь – хоть "Вархаммер", хоть учебник по аэродинамике – подай её правильным тоном.
Инструктаж занял минут пятнадцать, не больше. Анваров отпустил тёток, скурил одну за другой две сигареты прямо в подсобке. За такое полагался штраф, а то и публичное порицание, но ему было начхать. Штрафы выписывал он сам, порицания организовывал он же. Круг замыкался в уютную, герметичную безнаказанность.
Раздавив бычок в жестяной банке из-под персикового компота, приспособленной под пепельницу, поднялся к себе в комнату – "кабинет старейшины". Кабинетом эту каморку папы Карло можно было назвать только по пьяни. Девять квадратных метров, стол, офисное кресло, книжный шкаф, набитый литературой собственного сочинительства, и портрет какого-то заграничного "апостола" на стене. Апостол был мордат, седовлас и напоминал торговца недвижимостью.
Ильяс рассеянно застучал пальцами по столешнице. Настроение испоганилось окончательно. Странно… Вроде и день прошёл по плану: проповедь оттарабанил, бабок в рейс снарядил, обошлось без скандалов. А всё равно внутри – муть. И бредовое, истерическое желание: схватить конверт с деньгами и драпануть куда-нибудь немедленно!
Следом пришла мысль. Не его. Чужая. Будто кто-то невидимый наклонился к уху и произнёс мерзким скрипучим шёпотом:
– Никуда ты отсюда, Ильяс Тимурович, не уедешь.
Он даже обернулся. Но, естественно, никого за спиной не обнаружил. Портрет апостола, шкаф, корешки брошюр "Готов ли ты к концу?" и "Голос истины в пустыне лжи". Дверь закрыта. За стеной глухо бормотали тётки – собирались на поквартирный обход.
Анваров нахмурился. Нет. Нужно сваливать. И чем быстрее, тем лучше. Не вляпается, так спятит, начнёт вместе с ненормальными прихожанами бить поклоны на полном серьёзе. Бытие определяет сознание. Кто это сказал?
А визу задерживали. Точно специально!
Ни к селу ни к городу он вспомнил вчерашний сон. Снилось, будто он сидит в вагоне. Вагон старый, довоенный, с паровозом впереди. Тяжёлые чёрные колёса, шатуны в масле, пар клубится поверху, а за окнами – серый непролазный смог.
Паровоз идёт ходко, мерно, и непонятно: день сейчас или ночь. Света нет. Только красноватые отблески на стенах.
В вагоне, кроме него, – ни души.
Потом дверь в тамбур отворилась, и вошёл человек в промасленной робе, с пятнами мазута на руках. В левой он держал фонарь "летучую мышь", в правой – железный совок. Мужчина подошёл к Анварову и устроился рядом на лавке, сунув под ноги фонарь.
– Едешь? – спросил дядька.
– Еду, – ответил Ильяс во сне.
– Ага… – Мужик вынул из кармана тряпку и протёр лицо. Чище оно не стало. – Обычное дело. Командировка, новый город, новая жизнь. Состав-то, он по расписанию. Маршрут не меняется. Остановок не предусмотрено.
Что-то в дядьке было… неправильное. Не считая белиберды, которую он нёс. Что-то ещё, чего не выразить словами.
– Ты кто такой? – не очень вежливо поинтересовался Анваров.
Мужчина сунул тряпку в карман робы и поднял взгляд. Глаза у него оказались светлые, почти бесцветные, как выгоревшая на солнце ветошь.
– Я, если хочешь знать, Кочегар. Обслуживаю тяговый состав маршрута номер ноль. Паровозная бригада срочной эксплуатации. Первое депо.
Он звякнул совком о поручень лавки. Негромко, будто точку поставил.
– Какое ещё первое депо? – выпалил Ильяс и сам удивился. Во сне ему было страшно, но любопытство пересиливало.
– Головное! – внезапно рассердился Кочегар. – Центрального подчинения. У нас, как у вас: главный офис и филиалы на местах. Только вы по горизонтали работаете, а мы по вертикали. Нам сверху спускают разнарядку, мы её выполняем. Без выходных.
– А маршрут номер ноль – это куда?
– Туда, – буркнул дядька, поднимаясь. – Остановок не предусмотрено, расписание не меняется. Пойду уголёк подложу, – бросил он через плечо. – Топка жрёт, только успевай. А ты сиди. Скоро прибудем.
Дверь в тамбур отворилась, полыхнуло оранжевым, и Кочегар исчез. А Анваров проснулся.
Что за ересь? Что за чушь лезет в голову?
Он зажмурился, отгоняя дурацкое наваждение. Сон – всего лишь сон. И не такая дрянь привидится после жирной пиццы и трёх бутылок пива. Кочегар, депо, паровоз... Бред, навеянный стрессом и общим бардаком последних недель. Мозг, перегревшийся от двойной жизни, просто выплёскивал шлак.
"Мне, брат Симеон, сон был!" – передразнил он мысленно невидимого прихожанина.
Почему же так мерзко на душе?
Ильяс вздохнул, потёр переносицу. Рефлексия – удел слабаков. Он не слабак. Отец ремнём и затрещиной усердно выбивал из него всякую слабость, как горох из консервной банки.
Но недолго. В шестнадцать лет Анваров-младший сбежал из дома. Подальше от папаши и его распрекрасного воспитания.
Сбежал, добился успеха. "Стал человеком". В точности, как заповедовал папуля.
Вот только… человеком ли?
В его каморке не было зеркал, ни одного. Сегодня Ильяс впервые этому порадовался.
Он почти успокоился и взял себя в руки, когда зазвонил стационарный телефон. С перепугу Лжесимеону почудилось, будто аппарат рявкнул иерихонскими трубами. Ответить удалось лишь с третьей попытки.
– Ильяс Тимурович? – поинтересовался казённый, равнодушный тенорок.
– Он самый. С кем имею честь?
– "Интер-Тревел Сервисез". Консульский отдел. Ваш запрос, – повисла пауза длинной в три вечности, – одобрен. Виза готова.
Два слова! Два слова сняли с груди здоровенную бетонную плиту. Душный затхлый воздух комнаты внезапно показался свежим. Даже портрет мордатого "апостола" перестал бесить.
– Документы можете забрать завтра с десяти утра в офисе в Морском вокзале. Адрес продиктовать?
"Зачем мне адрес Морвокзала?" – едва не брякнул Ильяс, но вовремя прикусил язык и скромно произнёс:
– Я знаю, где это. Скажите только этаж и номер кабинета.
На пол полетели сувенирное пресс-папье и целая стопка книг, когда он в поисках ручки и листа со всей дури дёрнул ящик. Записал. Цифры получились кривые, нервные, словно у первоклашки.
О, Господи! Боже! Неужели это – всё? Всё! Свобода.
Сво-бо-да!
Домой Анваров вернулся засветло. Не зная, чем себя занять, битый час мерил квартиру шагами. Её он не собирался продавать. Мало ли… вдруг придётся вернуться.
Когда стемнело, улёгся на широкую кровать в спальне и едва не насильно заставил себя заснуть.
Вскочил в шесть пятнадцать, будто кто-то невидимый кольнул шилом в бок. Спал плохо, урывками, проваливаясь в мутное забытьё и выныривая обратно с ощущением падения в пустоту. Во рту стоял мерзкий привкус – не то жести, не то прокисшей слюны. Нервы, констатировал он мысленно. Нервы шалят, Ильяс Тимурович. Сдаёт организм, износился на сектантских харчах.
В ванной долго стоял, вцепившись пальцами в край раковины, смотрел в зеркало на чужую, измотанную бессонницей физиономию. Под глазами набрякли сизые мешки. Он попытался улыбнуться отражению, но вышло кисло и жалко. Тогда плюнул, отвернулся, включил воду похолоднее и долго, остервенело плескал в лицо, пока кожа не занемела.
Часы показывали без четверти семь. Ильяс сварил себе кофе, выпил стоя, обжигаясь, не чувствуя вкуса, и закурил прямо на кухне, стряхивая пепел в блюдце. Пытался представить, как войдёт в сине-голубое здание Морского вокзала, как поднимется на нужный этаж, как равнодушная девица в окошке протянет ему паспорт с вклеенной визой. Картинка не складывалась, рассыпалась, словно отражение в разбитом стекле.
В половине восьмого не выдержал. Напряжение внутри достигло такого накала, что, казалось, ещё минута – и он закричит, завоет, начнёт крушить мебель. Натянул куртку и вызвал такси. Руки до того дрожали, что за руль он садиться не рискнул.
Машина пришла быстро, будто только его и ждала. Всю дорогу Ильяс молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном проплывал серый, скупой на краски город, тянулись мокрые от утренней мороси проспекты, мелькали редкие прохожие. Море, выглянувшее в просвет между домами, покрылось предштормовой рябью. Патрульные суда ВМФ сурово покачивались на неспокойной воде.
Таксист нахально шмыгнул под "кирпич" и остановил в ста метрах от входа.
Если бы Ильяс поехал на своей Хонде, наверняка сто раз успел бы засечь плетущийся от подъезда автомобиль – старенький Ниссан Террано с "кенгурятником" у переднего бампера и тонированными вкруговую стёклами.
Водитель Террано аккуратно припарковался на площадке у главпочтамта. Так, чтобы в правое зеркало был виден Морвокзал. Заглушил двигатель и стал ждать.
Такси уехало, обдав его на прощанье сизым выхлопом дешёвого топлива и вонючего масла. Анваров постоял несколько секунд, решая, где скоротать время до открытия конторы. Со стороны Золотого Рога тянуло йодом и сыростью. Зябко.
Он вошёл внутрь. В центре вестибюля весело журчал фонтан, советскую мозаику на стене восстановили и немного осовременили. Махнув рукой на эту красоту и проигнорировав стальную ленту эскалатора, поднялся по лестнице на второй этаж и сел прямо напротив кабинета.
Сидел, бездумно таращась в никуда.
Сколько прошло времени, он не знал. По ощущениям – лет шестьсот. Но, наконец, деревянная дверь с табличкой "Интер-Тревел Сервисез" гостеприимно распахнулась.
И вот спустя всего десять минут Ильяс Тимурович Анваров слетел по ступеням Морского вокзала, стискивая в пальцах загранпаспорт и визу – билеты в новую жизнь. Он верил и не верил. Сердце колотилось, как бешеное. Перед глазами плясали круги. Неужели всё? Неужели получилось?
Никакого подвоха. Обычная, рядовая процедура. Миловидная девушка в строгом костюме протянула ему документы, поздравила с получением, пожелала счастливого пути. И – конец.
Сунув паспорт во внутренний карман куртки, Анваров двинулся прочь от вокзала, по пути набирая номер такси. В этот момент из ниоткуда – словно из-под земли вырос – навстречу ему шагнул юноша лет двадцати. В тёмной кепке, низко надвинутой почти на самые глаза. Лица Ильяс толком не разглядел, только белесый шрам, пересекающий левую бровь, да плотно сжатые губы, кривившиеся то ли в усмешке, то ли в гримасе сосредоточенности.
– Я тебя слу…
Договорить он не успел. Что-то острое и твёрдое со скоростью сошедшего с рельс локомотива пронзило грудь, отозвавшись обжигающей болью по всему телу.
– За Иру! – прошипел пацан в кепке ему в лицо. – Это тебе за Иру, сволочь!
Ирина. Не Мария и не Марина. Ирина – так звали девушку, покончившую с собой. Как он мог забыть?
Парень с усилием выдернул нож. Сталь оглушительно заскрежетала по рёбрам.
– За Иру, – шепнул юноша, утирая слёзы, и бросился через дорогу к чёрному Террано, едва не угодив под колёса проезжавшего мимо лихача.
Анваров лежал на асфальте и смотрел в небо. Серое, низкое, равнодушное. Боль была уже не острой, а всеобъемлющей, заполняющей каждую клетку.
Кто-то кричал, кто-то бросился звонить, но ему казалось, что это происходит в параллельной, чужой реальности. Мир затягивало зеленовато-чёрной болотной жижей.
"Брат, – само собой всплыло в меркнущем сознании. – Конечно, брат, больше некому. Паренёк, грозившийся всех засудить. Не засудил. Решил по-своему. По-мужски".
Загранпаспорт выпал из внутреннего кармана, раскрылся на странице со вложенной визой. Неожиданно сильный порыв ветра сорвал документы с места и потащил в сторону Корабельной набережной.
