AlexKrasovsky

* * *

Жизнь у Анны была обычной: с чёрными и с белыми полосами. Как у всех. Но вот почему-то личная жизнь не складывалась, хоть тресни, хотя шармом и красотой бог её не обидел. Однако, несмотря на все неудачи в этой самой личной жизни, она была твердо уверена, что где-то на свете стучится лбом об стену от тоски по ней достойный её мужчина, которого она обязательно осчастливит своей бьющей ключом женской энергией, а также окружит теплом и заботой. Он уже на подходе, надо только ещё немного подождать, вот ещё чуть-чуть, и они обязательно встретятся. В общем, она не опускала головы и твёрдо верила, что когда-нибудь это всё случится, и принц на белом коне промчится по её переулку, осадит того самого коня прямо перед ней, а затем подхватит её на руки, и они галопом помчатся в счастливую и богатую жизнь.

Давайте уж чуть поподробнее про нашу героиню. Анна была яркой девушкой, но, к сожалению, уже солидных сорока лет. Она всё ещё была мила, красива, обаятельна и всё так же легко сходилась с людьми, как и 20 лет назад. Полуголой на спор (были и такие случаи в её жизни!) легко могла станцевать в ресторане на столе и так же легко подружиться с приятной мужской компанией, а потом закончить вечер с этой же компанией в сауне. Причём всё это делалось исключительно из любви к искусству, безо всякой материальной заинтересованности. Очень много таких случаев было в её искрящейся весельем жизни. Она была настоящий человек-праздник. Если бы она родилась в индейском племени апачей, имя бы ей было «Скачущая по хуям», но мы не будем её так называть. Потому что это пошло и некрасиво. Пусть она будет для нас лёгким воздушным человеком…

Когда-то, давным-давно, она даже была замужем. Однако муж, не выдержав её лучистого характера, смог продержаться с ней всего полтора года. Тот брак был ранним и по любви, детьми и имуществом они обзавестись не успели. И больше порог ЗАГСа она никогда не переступала. А ей тогда было и не надо! А потом, когда с той поры незаметно минуло 20 лет, вдруг стало надо. Но на горизонте, увы, ничего не вырисовывалось. Она считала, что это сглаз, а что же ещё? В общем, печалька...

Цену себе она знала, поэтому статус в соцсетях у неё был соответствующий. Ну этот, всем известный: «Меня трудно найти и легко потерять». Шкаф у неё дома просто ломился от Версачче и Луи Виттона, купленных на местном рынке у Ашота, который, глядя на неё масляными глазами, клялся мамой, что это всё оригиналы, доставленные контрабандой прямиком из Парижа. Прочие признаки успешной женщины также были у неё налицо. Даже губы с искусственными припухлостями и выпуклостями совершенно не портили её. Губы у неё, знаете, были сделаны со вкусом: у некоторых дам на верхней губе небольшой воробей гнездо может свить, а у Анечки было не так — лишь изящная невесомая колибри могла там найти себе приют… С ноготочками и ресничками всё тоже было в полном порядке.

Вдобавок она была дипломированным специалистом: за плечами было целых полтора года торгового училища! И нагруженная по уши знаниями, полученными в Alma mater, она гордо восседала на кассе в «Пятерочке», неуловимо отличаясь породой от прочих дворняжек кассиров-самоучек.

А как же светская жизнь, спросите вы? Там тоже всё было в порядке. Традицией было раз в неделю коротать вечерок в кафе «У Самвела», где под лёгкий флирт с посетителями они обменивались с подружками новостями. Да и в Анапе вот уже двадцать лет в августе она была завсегдатаем: в каждой лавке там была перепробована чурчхела, и среди друзей она считалась непревзойдённым знатоком изумительных креплёных вин местной лозы.

Однако совершенно не прибавляло настроения ей то, что молодость стремительно заканчивалась. Это она понимала по свиданиям из службы знакомств. Взгляды потенциальных женихов стремительно затухали: уже не было в них того кобелиного блеска, её никто больше мысленно не раздевал, а кое-кто даже брезгливо поджимал губы, оглядывая её пожухлые прелести. Если раньше выбирала она, то теперь выбирали её. И честно сказать, выбирали всё реже. На второе свидание осмеливались единицы, ну а уж третьих, с интимным продолжением, можно было пересчитать по пальцам. Ещё и целлюлит вдруг начал громко заявлять о себе, откуда-то взялся лишний вес (а что вы хотите, ежевечерние пицца и пиво у телевизора даром не проходят!), а грудь, задорно торчавшая раньше, теперь немного поникла. И ничем, кроме сглаза, она это объяснить не могла.

* * *

Все эти грустные мысли метались в её голове, пока руки сами, на автомате, продолжали обслуживать покупателей. Но вдруг она кожей почувствовала на себе чей-то оценивающий взгляд, который оживил в ней те забытые чувства из ещё недалёкого прошлого, когда она была ещё свежа и желанна. Она подняла глаза, и когда посмотрела на смотрящего, поняла, что принц всё-таки доскакал до неё.

Принцу, правда, было под 70. Но он был умопомрачительно одет, вещи на нём были явно не от Ашота, а рядом с ним топтались два охранника с наушниками в ушах. Третий охранник контролировал обстановку у входа. У окна, куда она быстро бросила взгляд, было припарковано роскошное авто (она почему-то сразу поняла, что это Роллс-Ройс). Как и зачем занесло этого принца в эту дыру в Домодедове, было загадкой.

— Анна, прошу прощения, — взглянув на бейджик, а потом проникновенно глядя ей в глаза, сказал он. — Меня зовут Леонард. Леонард Нарышкин. Может, слышали? Кстати, можно просто Лео.

— Мужчина, — надменно ответила она (боже, чего ей это стоило!), — нам запрещено разговаривать не с покупателями. Вы покупатель? Что-то не могу разобрать...

— Я понял, — он повернулся к одному из охранников, — Миша, всё это сюда. На ленту, — он показал подбородком на элитный алкоголь, полка с которым находилась под неусыпным наблюдением Анны. — Кстати, — тревожно посмотрел он на неё, — а вы не замужем? — И, дождавшись отрицательного движения головой, он облегчённо выдохнул.

Один из охранников, отжав очередь, уверенно стал за спиной очередной бабушки, которая трясущимися руками протянула Ане один-единственный творожок. Очередь недовольно забурчала, но, наткнувшись взглядом на его твердо сжатые губы, а также на могучие плечи, покорно направилась к другим кассам.

Сам же Миша, подогнав к полке две тележки, двумя руками, не глядя, начал быстро и небрежно сгружать всю эту алкогольную роскошь в припаркованный транспорт. Он почему-то был похож на грузчика, который бросает кирпичи в кабину грузовика. И было похоже, что его совершенно не волновало, разобьётся ли очередная бутылка или нет. Набив с горкой обе тележки, он подкатил их к ленте, в то время как второй охранник, заняв место по ту сторону кассы, приготовился паковать покупки.

Работа кипела: Миша выкладывал бутылки на ленту, Анна их пробивала, а второй охранник укладывал купленное в другие тележки. Сам же Леонард обосновался около Анны и, жадно глядя на завиток около её уха, проникновенно журчал туда что-то приятное. Аня бездумно пробивала покупки, у неё кружилась голова от предчувствия счастья, и слушала она невнимательно. Однако урывками, сквозь туман в голове, до неё доносилось что-то про её исключительность, про музыку какого-то Ликрана и почему-то про зонтики, которые зазвучали в его душе при одном только взгляде на неё, и что эти зонтики заполонили всё пространство «Пятерочки», отражаясь от воображаемых колонн и капителей (что такое «капитель», сука?!). И как же он счастлив, что ему именно сейчас захотелось мороженого, ну как в детстве, и он заехал сюда, где и увидел её. И что они обязательно поедут вместе в Лондон, ну если она будет не против («Нет, нет! — мысленно заорала она, — я не против!»), где он познакомит её со своими друзьями, с семейной парой Карлом и Камиллой. И непременно с мамой. И мама будет очень рада. Потому что вы, Анна, изумительная и замечательная! И что при одном взгляде на вас я понял, как вы прекрасны, и что вы — моя судьба...

Здесь алкогольный поток, наконец, иссяк, и Леонард вежливо замолчал. Анна, взглянув на итоговую сумму, нервно сглотнула. Потому что цифра на экране сильно напоминала её годовую зарплату.

— Скидочная карта у вас есть? — у неё появился законный повод твёрдо посмотреть ему в глаза.

— Увы, нет, — с какой-то грустной улыбкой ответил Леонард. — Но это неважно…

— Я своей пробью? — вопросительно посмотрела она на него.

— Конечно, конечно, — предупредительно ответил он. — Делайте как вам удобно.

Она поднесла свою карту к терминалу, и сумма снизилась на 20 тысяч.

— Видите, какая экономия, — гордо проговорила она, — а вы говорите...

— Как мило, — пробормотал Леонард, с восторгом глядя на неё. — Действительно, экономия. Миша, заплати, — обратился он к охраннику. — Из представительских.

Миша достал карту, терминал пискнул, и кассовая лента змеёй поползла из него, достигла пола и начала двигаться дальше, сворачиваясь кольцами.

Леонард выудил из тележки первую попавшуюся бутылку, посмотрел на этикетку и поджал губы. Затем он почему-то положил её обратно.

— Это вам, — сказал он Анне, обведя руками всё это алкогольное великолепие. — Прошу принять в дар.

— Мерси, — почему-то пискнула она и даже попыталась сделать реверанс, но на табурете у неё это как-то не получилось.

— Вот моя визитная карточка. — Он протянул ей глянцевый кусок картона с золотым обрезом (она мельком взглянула на неё, там значилось «Нарышкин Леонард Станиславович, предприниматель» и номер телефона; на обороте это же было продублировано на английском). — Пожалуйста, отмените все ваши дела на завтра. Подарите этот день мне. А потом и всю жизнь. Позвольте записать ваш телефон? — здесь она задумчиво, с поволокой во взгляде, посмотрела на него и нехотя, как бы борясь с собой, позволила. — Утром я вам позвоню. Позвольте руку?

Она как в тумане протянула ему руку, он галантно наклонился и, глядя ей в глаза, припал к её руке долгим поцелуем. Затем он выпрямился, кивнул ей головой и в сопровождении охраны направился к двери. У двери он оглянулся и снова с улыбкой посмотрел на неё, затем ещё раз кивнул и окончательно покинул магазин.

Аня, открыв рот, смотрела ему вслед. Что и говорить, ухаживать он умел, не то что этот мудак Серёга. Затем, решительно тряхнув головой, она с трудом, но увезла две тележки подарков в служебное помещение. Потом вернулась за кассу, где и продолжила работу, судорожно считая минуты, оставшиеся до конца рабочего дня.

* * *

С трудом оформив на завтра выходной, она вышла на бульвар, где и рухнула на первую же скамейку. В сумке у неё лежал какой-то ликёр и шампанское из подарков Леонарда. Она перекрестилась, достала телефон и ввела в поисковую строку запрос про своего нового знакомого. После прочтения первых строк челюсть у неё отвисла, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. И ничего удивительного. Потому что...

...Нарышкин Леонард Станиславович оказался владельцем фабрик, газет, пароходов и основателем множества благотворительных фондов. Он входил в список Форбс, и доказанных денег у него было под 200 миллиардов долларов («Лучше бы в рублях, — тревожно подумала она. — Он что, телевизор не смотрит? Там же постоянно рассказывают, что доллар — самая ненадёжная валюта. Он же всё время падает»). Её Лео был гражданином мира: количество имеющихся у него паспортов не поддавалось исчислению. Он даже был рыцарем и его считали тайным другом английского короля.

А что там за друзья такие из Лондона? Ну эти Карл и Камилла? Ну-ка… Кто-кто?!!! Ни фига себе… Блядь, вот это друзья семьи… Офигеть… «Всё сходится, — ошарашенно подумала она. — Тот тоже принцем до 73 лет был. Как и мой. Значит, если я выйду за Лео замуж, то буду называться не Аня Курочкина, а леди Анна, супруга сэра Леонарда. Ох, блядь… Девчонки просто умрут от зависти!»

Такие новости чего-то властно от неё потребовали. Она открыла сумку, свинтила пробку с бутылки с ликёром и сделала глоток прямо из горла. Чтобы успокоить нервы. А потом ещё один. И лишь затем продолжила увлекательное чтение.

Что там с семьёй? Опа! Был четырежды женат, сейчас разведён. Светская хроника утверждала, что причины разводов — измены жён. Здесь он никакого компромисса не признавал («Будем осторожнее, — подумала она. — Это важно! Пупсика своего я не расстрою»).

Детей нет (Отлично! Значит, будут. Я постараюсь! Очень!). Отец умер, матери 95 лет. «Скажите, какой отличный возраст, — тепло подумала она о будущей тёще. — Я буду очень изысканно смотреться на её похоронах на лабутенах и в маленьком чёрном платье от Шанель». Буду держать своего Лео за руку, проникновенно смотреть на него и шептать: «Милый, она прожила достойную жизнь. Не надо плакать… Она сейчас на небесах танцует с твоим папой ча-ча-ча. И у них всё хорошо...» А он пожмёт ей руку и благодарно скажет, глядя на неё глазами, полными слёз и любви: «Спасибо тебе, любовь моя… И да, кстати, завтра мы встречаемся с Карлом и Камиллой, помнишь, я тебе про них рассказывал. Они просят приехать к ним завтра домой, в Кларенс-Хаус. Это в Лондоне. Он хочет выразить соболезнование. Они не смогли появиться на похоронах, это не по этикету. Потому что этикет выше королей. А Камилла, кстати, очень хочет с тобой познакомиться. Очень...» О, кстати, попрошу у Камиллки корону, чтобы сделать пару селфи. Чтобы девчонки умерли от зависти окончательно!

Она так ясно увидела это, что зубы свело от счастья, и она даже помотала головой. Но что-то ещё тревожило её, что-то осталось невыясненным… А, точно. Что там за капители такие и Ликраном с зонтиками? И умница Гугл снова не подвёл. Прочитав, она надела наушники и послушала минуту. Честно говоря, ей не понравилось. Она подумала, что это пиздострадания и никакого драйва. Тем более что мужик и баба пели там на каком-то непонятном языке. Таня Буланова 100 очков этой блевотине вперёд даст. А Серёжа Жуков этому Мишелю Леграну с его «Шербурскими зонтиками» (теперь она знала, о чём речь!) вообще не оставит ни единого шанса. С капителями тоже всё прояснилось.

Глотнув ещё на дорожку и положив телефон в сумку, она решительно встала и направилась в свою однушку. Готовиться к будущей счастливой жизни...

* * *

Солнце разбудило её и кошку, которая уютно устроилась у неё на груди. С трудом сфокусировав взгляд на окружающем мире, она вздрогнула. Пол был завален объедками и пустыми бутылками, вокруг валялись коробки от пиццы. Обеденный стол стоял накренясь, потому что одна ножка у него была сломана. Повернув лицо к стенке, она обнаружила в своей постели Серёгу, который, пуская слюни на подушку, выглядел ну совершенно не сексуально — не то что вчера. Она вспомнила, что всё-таки заставила сходить его в душ, несмотря на то что он яростно утверждал, что совершенно не испачкался. И заставила даже сбегать за презервативами. Потому что ей, на пороге новой жизни, неприятности были не нужны. И вот за это она себя похвалила.

А потом она себя поругала. За то, что всё-таки позвонила вчера этому самому Серёге. За то, что исполнила перед ним свой коронный номер в виде голого танца на столе под Серёжу Жукова (вот почему бедный стол не выдержал!), который на полную громкость в два часа ночи оповещал всё Домодедово, что 18 ей уже и можно целовать её везде. За ночной скандал с Марьей Степановной, председателем ТСЖ и старой сукой, которая всё-таки вызвала полицию и кричала ей через дверь: «Когда же ты, шалава, сдохнешь! Сил никаких нет!». За то, что, подбоченясь и гордо стоя голой перед закрытой дверью, громко втолковывала полицейским через замочную скважину, что к ней надо обращаться «леди Анна» и никак иначе, и что если они немедленно не уберутся, то она пожалуется английскому королю, а он позвонит Путину, и тогда им всем пизда.

Вспомнив всё это, она смущённо улыбнулась и, подумав: «Ну что ж, пусть это будет мой дембельский аккорд», — направилась в туалет. Там, усевшись на унитаз с открытой дверью, она закрыла глаза и начала грезить о своём будущем величии.

Громко зазвонил телефон. И она услышала, как Серёга снял трубку. Она успела заорать: «Не трогай!», но было уже поздно.

Цепенея, она услышала, как Серёга хрипло бурчал: «Алло… Какой Леонард? А… Леонард… В общем, пошёл на хер, Леонард. А баба занята. Понял, упырь? Да. Я её трахаю. Ага. Да. Да... Передам. Ну и тебе счастливо...»

— Что же ты делаешь, козёл! — истерично завизжала она, каким-то чудом со спущенными трусами добежав до него из туалета, и вырвав у него телефон. — Леонард! Леонард, послушай! Ты всё не так понял! Это мой брат внезапно приехал из деревни. Напился и себя не помнит! Леонард!!! Ну ответь!!!

Гробовое молчание было ей ответом, а потом раздались короткие гудки. Руки её разжались, телефон упал на диван, и сами собой потекли слёзы.

— Что ж ты наделал, мудак, — прохрипела она. Губы у неё тряслись, ненавидящий взгляд просто испепелял Серёгу. — Пошёл вон отсюда, пьянь!

— Но-но, сука, за базаром следи!

— Заткнись, мразь! — она нажала на повтор, но робот сообщил, что номер уже не зарегистрирован.

Она села на диван, обхватила себя руками и завыла в голос. Её точно кто-то сглазил. И теперь в этом не было никаких сомнений.

Завеев погоревал недели две и решил жениться. Весь поселок пришел в смятение - и оттого, что Завеев не выдержал положенный срок после смерти супруги, и оттого, что на склоне лет, когда люди думают о смерти, возмечтал вступить в брак. И, главное, возмутило всех, что он замыслил взять в жены девочку-сироту Евфросинью, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

Все его отговаривали, даже сын приехал из Красноярска и стыдил. И не только стыдил, но даже и намекал на материальную заинтересованность невесты после вашей, папа, смерти, которую осталось недолго ждать. Но назло общественному мнению, а также преодолевая религиозные запреты, старик настоял на своем.

Священник долго беседовал, увещевал. Под конец беседы стал грозить, как водится, геенной огненной. Завеев, однако, не сробел. Он с упорством изувера противостоял всеобщему недовольству.

И девочка эта, Евфросинья, также на удивление всем, не поддалась уговорам, не покорилась перед угрозами, утверждая с завидным бесстрашием, что любит Егиазара Семеновича и жить без него, без его участия не сможет. И когда он сумел так влюбить ее в себя, чем словчил соблазнить — непонятно.

По закону венчаться они не могли, пока невеста не вступила в свое совершеннолетие. И некоторое время они жили невенчанно, буквально под улюлюканье всего поселка и ближайших к поселку иных селений.

В общем, вопреки всему, жили они долго и счастливо, родили троих детей и в один день не умерли. А даже совсем наоборот: в 1960 году они встретились автором рассказа тов. Нилиным на строительстве Братской ГЭС.

Среди множества вопросов я задал ему и вопрос о судьбе соседей — тех, кто высмеивал его, женившегося на девочке.

— Примерли, — сказал он. И в глазах его блеснула искра озорства тут же, впрочем, погашенная слезой слабости. — А девочка эта, как вы изволили выразиться, вот она, — указал он на маленькую старушку, сидевшую у ярко освещенного солнцем зеленого штакетника на лавочке. И снова повторил уже без вспышки в глазах: — А соседи наши, те самые, все примерли. Все, все до одного. Никого не осталось. — И помолчав: — Некому, одним словом, теперь смеяться.

«Матушка Земля… — прошептал одиннадцатиклассник Саша, ошарашенный сюжетом, — вот это поворот! Если честно — педофилия и геронтофилия в чистом виде. Но от нас не этого ждут...» И он, покусывая колпачок ручки, начал набрасывать на черновике тезисы будущего Шыдэвра. Там было вот что:

1. Физиологически конечно это фу, бэ. 61 год и 16. Фу, бэ на них еще раз! И про то, что жили невенчано, писать не буду. Это не скрепно. Об этом умолчим. Хотя можно про Лолиту и Гумберта намекнуть. Сколько им там было? Ему 37, ей 12? Но там были пиздострадания без всякой духовности, а у нас будет крепкая семья, высокие нравственные идеалы и приоритет духовного над материальным. Понимать надо разницу! В общем, что-нибудь в этом роде...

2. Да, жили скучно. Да, обыденно. Никакого драйва. Но может в этом и есть настоящая жизнь? Тем более, что если брак, как учит Церковь, угоден Богу, то он обязательно вознаграждается детьми. А детей у них трое. Значит, трижды благословенные. А все примеры из мировой литературы, ну там, где не скучно и не обыденно, ни до чего хорошего не доводят. И совместным деторождением, увы, не отмечены. Например, Каренина и Вронский, Ромео и Джульетта, де Бюсси и Диана де Меридор и пр.

3. Значительно улучшилось здоровье нации. После 60 лет мужику трех детей изготовить, да еще без всяких суррогатного материнства — это, знаете, о-го-го! Но это тогда, до Революции, он был старик, а сейчас был бы зрелый человек в последней стадии молодости. И всё это благодаря Единой России и принятым её законам. И до пенсии еще пять лет! А кстати, сколько лет им было, когда они с автором о жизни разговаривали? Тээкс… Посчитаем. В 1902 году ему был 61 год, значит он родился в 1841 году. А она, соответственно в 1886. Получается, она родилась после отмены крепостного права. Можно это как-то обыграть, мол она родилась уже в свободной Россия, сбросившая с плеч ярмо рабства? Пожалуй нет, здесь не в тему… Отвлеклись. Значит в 1960 году ей было 74 года, а ему — 119 лет. Сколько?! Точно, 119. Значит, советская медицина, правопреемницей которой стала медицина российская, уже тогда добилась невероятных успехов в деле увеличения продолжительности жизни. А теперь и российская медицина совершает успехи, которым завидует весь мир, опять же благодаря мудрым законам, принимаемой Единой Россией. Фу, бэ, опять, конечно, но переживём... Очень нужно 100 баллов по сочинению. Очень!

4. Кстати, а почему наш герой не включен в Книгу рекордов Гинесса? Там старейший мужчина — японец Кимура, который дожил до 114 лет. А наш Егиазар — до 119 подтвержденных годиков. И это только до беседы с автором рассказа. Может он еще лет пять потом прожил? Опять западный мир принижает достижения России. Может еще раз про Единую Россию что-нибудь вставить, или хватит? Ладно, потом решу.

5. Все это надо втиснуть в 300 слов. Единую России и РПЦ похвалить, Запад поругать. Закончу, пожалуй, так: «Рассказ вызывает искреннее восхищение, ведь история Егиазара и Евфросиньи — это настоящий гимн чистой, настоящей любви, которая не знает сословных и возрастных границ, не боится пересудов и стоит выше человеческого закона. Помимо этой удивительной преданности, произведение подкупает своей жизнеутверждающей мудростью: автор с невероятной теплотой показывает, что жизнь и счастье принадлежат лишь тем, кто осмеливается жить по велению сердца. Любовь героев, пройдя через десятилетия и общественное порицание, остается бессмертной и торжествует в их детях, и в том светлом спокойствии, с которым старушка Евфросинья смотрит на мир, не утратив ни капли вечной душевной молодости».

Спустя неделю, когда оглашали результаты, учителя посматривали на Сашу странно. Потому что, кроме своих законных 100 баллов, он получил также и приглашение канала СОЛОВЬЕВ LIVE на стажировку.

Счастливо и размерено текла их семейная жизнь, пока не завелась на работе у Евгения новая коллега. Некоторые филологи брезгливо заметят, что заводятся мандавошки, а суть женщин — внезапно появляться, но не будем спорить. Пусть их, этих филологов! Тем более, что коллега (её звали Кларой) завелась не прямо у него, а в дружественном подразделении, квартировавшем тремя этажами ниже.

Что там скрывать — коллега была по-настоящему прекрасна. Лет ей было около 25, в комплекте имелась идеальная фигурка и чудные голубые глаза, с восхищением смотревшими на мир. А какая там была линия бёдер, ммм… А грудь! А ножки! Она была ожившей музыкой Морриконе в женском образе, кто понимает, о чем я… В общем, поначалу их пути просто пересекались, — они невзначай встречались у кулера и в кофе-пойнтах, и, наконец, их знакомство переросло в крепкую офисную дружбу. Она присоединилась к их офисной банде, и начались пятничные посиделки, совместные кофе-брейки и прочие офисные радости. Он с удивлением открыл для себя, что она мало того, что знала, чем Северная Америка отличается от Южной, но еще и отлично разбиралась в Четырёх благородных истинах буддизма! Ей также (без помощи Гугла!) было известно, чем сталь отличается от чугуна, и что Бетельгейзе больше Сириуса в 500 раз! Кроме того, она легко и непринуждённо поддерживала разговор о футболе и теннисе, и даже разбиралась в сортах виски. Удивительная женщина! В общем, Клара оказалась отличным парнем, не друг, а мечта! И если бы не любимая жена, он искренне мог бы утверждать, что прекраснее и интереснее женщины в жизни еще не встречал!

Правда, его несколько тревожило, что её изумительные голубые глаза вместо абстрактного созерцания мира начали всё чаще останавливаться на нём, и в них он с удивлением видел уже не просто дружескую радость от встреч, а нечто другое. Цинично говоря, в них уже отчётливо читалось желание. Как зрелый и опытный мужчина ошибиться в этом он не мог. Он давно собирался ей сказать, что в любовном плане никакого будущего у них нет, что он действительно любит свою жену и по-настоящему с ней счастлив, но всё как-то не представлялось повода. И вот однажды этот повод представился...

* * *

В тот роковой вторник, когда они оказались в лифте вдвоем, у неё из волос выпала заколка. Она нагнулась за ней, да так неловко, что оступилась и непременно бы упала, если бы Женя не поддержал её. Как так получилось, что секунду спустя она уже целовала его, было непонятно. И тем не менее это случилось. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь, сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от неё. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Она продолжала его целовать, одновременно выделывая руками чёрт знает что, отчего Женя с ужасом почувствовал, что против воли начал несколько увеличиваться в размерах. И поделать с этим он ничего не мог. Как бы вы ни любили свою жену, но физиология — штука такая. «Помогите», — прошептал он, выполняя своё обещание, но помогать ему, кроме Клары, увы, было некому.

Спустя пять минут они уединились в кабинете вице-президента, находящегося в командировке, от кабинета которого у Евгения был ключ. Там и случилось то, что должно было случиться. И молния вжикнула на её спине, и она, подняв руки, выскользнула из платья, которое струйкой стекло на пол. И он впервые увидел уже ничем не прикрытую ту самую изумительную линию бёдер, и его руки сами потянулись туда... Затем, уже не помня себя, он подхватил её на руки и понёс в комнату отдыха на чудный кожаный диван, на котором обычно отдыхал утомленный государственными делами вице-президент, и на котором теперь будут отдыхать они. Оставим же их на полчаса, ибо подглядывать нехорошо.

Позже, когда они уже сидели на диване, он смущенно посмотрел на неё «Что это было?» — спросил слегка ошарашенный всем происходящим Евгений. «А это была любовь», — сверкая счастливыми глазами, сказала Клара и нежно поцеловала его.

Кончилось всё это плохо. Нет, сначала всё было хорошо. Даже очень. Но потом становилось все хуже и хуже. Понятно, что любовь молодой умопомрачительной женщины окрыляла и добавляла лишних пять копеек самолюбию. Потому что полюбили не служебное положение, а его самого. Но пришли и проблемы. Пришлось вспоминать навыки, приобретённые в юности, когда он успешно крутил любовь с тремя дамами одновременно, не считая случайных мимолетных знакомств. Добавились вечерние совещания, незапланированные однодневные командировки, и как-то так вышло, что дома он стал проводить меньше времени. Положение усугублялось тем, что он по-настоящему любил свою жену и от этого раздвоения очень страдал. Вдобавок Клара, поначалу обещавшая только любовь без обязательств, исподволь, тихонько, по-женски, начала строить своё счастье. Вдруг добавились выходы в свет, походы в театры, на концерты, на выставки, поездки на дачи к её знакомым и всё в таком роде. Объяснялось всё это поиском духовного родства. Но ведь никакого духовного родства мужчины в любовницах не ищут. Не верьте тем, кто будет утверждать иное. В любовницах ценятся совершенно другие качества...

И где-то через год это всё выплыло наружу — недоброжелатели открыли жене горькую правду. До самой смерти он не забудет её окаменевшее лицо и слёзы дочери. Кончилось всё разводом — жена попросту не простила ему измены. А дочь, став старше, в редкие встречи пустыми глазами смотрела сквозь него и разговаривала, сжав зубы.

Вот такую цену заплатил он за мимолетное увлечение, которое из крепкой дружбы случайно переросло чёрт знает во что...

* * *

Как умирающий за мгновение видит свою жизнь, так всё это и увидел Евгений за те три спрессованные во времени секунды, прошедшие между её несостоявшимся падением и тем первым поцелуем в лифте. И от этой перспективы он похолодел. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от Клары. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Однако он мягко, но твёрдо, отстранил её и, погладив по голове, грустно сказал: «Кларка, нам надо поговорить. Давай через час в сквере». Она повлажневшими глазами посмотрела на него и грустно кивнула. А потом очень удачно открылась дверь лифта, в него зашли люди, и больше они были не одни.

Спустя час, сидя на лавочке, он, держа её за руки, искренне объяснял, почему они не могут быть вместе. И про некоторую разницу в возрасте, и про свою жену, которая была послана ему небом и больше ему ничего не надо, и про их любовь и уважение друг к другу, и про то, что он никогда ей не изменял и не собирается. Она глотала слёзы, кивая в ответ на его возвышенные речи. Он утешал её тем, что просто её время еще не пришло и она обязательно встретит свою половинку. И он будет добрый, умный, сильный и смелый. Потому что она сама красивая, умная, добрая, сильная, да и просто необыкновенная, и по-другому быть не может! Всего-то осталось немного подождать. И он обязательно появится. Ведь я же дождался своего счастья! И ты дождешься. А мы останемся хорошими друзьями, ведь ты, Кларка — отличный парень, да? Она согласно кивала, думая о своем. Евгений дружески поцеловал её щеку, и, с облегчением закончив этот трудный разговор, поднявшись с лавки, оставил её одну.

* * *

А вот если бы Евгений умел читать мысли, то он бы сильно встревожился. Потому что в голове Клары вся эта чушь про «останемся друзьями» и «хорошего парня» даже не отложилась. У неё уже был план. Пятница, в связи с корпоративом, который был запланирован в санатории в Подмосковье, объявлялась у них нерабочим днем. В этот день руководство и офисный плебс должны были слиться в экстазе под заклинания «Мы — команда, мы — семья, всё — для клиента» и прочий корпоративный бред. Заезд планировался в пятницу утром, а для тех, кто не рассчитает сил на фуршете, предусматривалась ночёвка в заранее забронированных номерах. Оставалось сделать так, чтобы Евгений, который и вовсе не собирался пить, силы бы точно не рассчитал. «Я что-нибудь придумаю, — металось у нее в голове. — Например, тост в его честь от самого высокого начальника! Я это устрою! Клянусь, устрою! И пусть только попробует не выпить! А там на меня или упадёт бревно, или укусит пчела, или я подверну ногу. Что-нибудь да подвернётся! Он донесет меня до номера, а там уже всё будет в моих руках. И ногах! Я ему покажу, козлу, «останемся друзьями»!

До корпоратива оставалось всего три дня…

Первое, что должно было её насторожить, это то, что направление было выписано в медцентр возле Донского монастыря. Странное место, учитывая, что Полина Игоревна сама-то жила на Бабушкинской. Да и само место имело дурную славу: Салтычиха там была похоронена, и первый в стране крематорий заработал именно там. Второе, что также должно было насторожить бдительную московскую пенсионерку, но как-то прошло мимо неё, это то, что временем посещения была указана полночь. Но обладание заветным талоном кружило голову (кто его знает, может после УЗИ и МРТ назначат, чем чёрт не шутит!), и на эти тревожные звоночки внимания она не обратила.

Пенсия не позволяла на такси по поликлиникам раскатывать, дети и внуки в Москве отсутствовали, поэтому за два часа до назначенного времени она, захватив любимую сумку-тележку, направилась в сторону метро.

Там, растолкав тележкой попутчиков, она вошла в полупустой вагон и решительно направилась к угловым сидениям, где обнявшись, сидела какая-то невоспитанная парочка. Остановившись рядом, она, тяжело вздыхая, сурово посмотрела на них. Когда вздохи и взгляды не помогли, она начала немного шевелить тележку так, что она слегка постукивала по коленям сжавшихся прелюбодеев. Битва была неравна, и уже к следующей станции Полина Игоревна стала счастливой обладательницей чудного трехместного углового дивана, подступы к которому были надежно защищены верной тележкой.

«Осторожно, двери закрываются», — доверительно проинформировал всех приятный мужской голос. — «Следующая станция Ботанический сад. И да, Полина Игоревна, гроб на колесиках уже приземлился во Внукове».

Что-то в этом сообщении Полине Игоревне не понравилось. Она посмотрела на попутчиков, но они вели себя как обычно, видно было, что странного сообщения никто не слышал. «Померещилось с усталости, — подумала она и нежно, как верного друга, погладила тележку. — Скажи-ка, какая ведьма... — вспомнилась ей вдруг некстати врачиха. — Ну ничего, без МРТ в следующий раз от неё не уйду. Пусть даже не надеется, жаба!»

«Станция Ботанический сад. Полина Игоревна, гроб на колесиках уже спустился в метро», — продолжал дружелюбно информировать её диктор. А вот здесь Полине Игоревне стало вдруг немного нехорошо. Вытянув шею, она начала тихонько оглядывать попутчиков — может, это они над старым больным человеком шутки шутят? Но нет, в радиусе пяти метров рядом с ней никого не было. В этом ей сильно помогла верная тележка, в которой она вчера по московской жаре пять часов возила два кило скумбрии. Скумбрии в ней уже не было (она не пережила путешествия и сейчас продолжала мирно разлагаться на помойке), но стойкое воспоминание о ней всё еще витало в воздухе.

«Осторожно, двери закрываются», — вновь напомнил о себе диктор. — «Следующая станция ВДНХ. Полина Игоревна, гроб на колесиках едет по рыжей ветке вам навстречу».

Какая-то невнятная тревога, да что там тревога — страх опустился на неё. Полина Игоревна даже немного пожалела, что верная тележка распугала попутчиков. Дружеское сочувствие ей сейчас ох как бы не помешало... То, что она отчетливо слышала про гроб на колесиках, сомнений больше не вызывало. Пульс от этого несколько участился, и она даже ощутила легкое головокружение. Человеком она была мужественным и целеустремленным, но согласитесь, что от такого руки всё-таки немного начнут дрожать. А тут и поезд остановился, и Полина Игоревна замерла, с трепетом ожидая очередного объявления диктора. «Станция ВДНХ, — не заставил он себя ждать. — Полина Игоревна, гроб на колесиках будет ждать вас на Алексеевской. Через три минуты. В конце зала».

Полина Игоревна стрижом взмыла с сидения и, подхватив тележку, бросилась к дверям. Но двери подло закрылись прямо перед её носом, а поезд начал набирать скорость. Она затравленно оглянулась и обнаружила, что в вагоне она осталась одна. Мало того, и в соседних вагонах тоже никого не было. Рухнув на ближайшее сидение, она обречённо закрыла глаза…

Поезд приблизился к станции, затем остановился, и двери открылись. «Станция Алексеевская, — сказал диктор, и голос его был грустен. — Поезд дальше не идёт. Пожалуйста, выйдите из вагонов. Полина Игоревна, вы, кажется, приехали...»

Полина Игоревна неуверенно перекрестилась, хотя ни в бога, ни в чёрта не верила, и ступила на гранитные плиты. Поезд закрыл двери и, грохоча по безлюдной станции, скрылся в туннеле. И странное дело, станция была пуста. Ни одного человека в это еще не позднее для Москвы время не было на ней. Мало того, никто не вышел и из её поезда. И эскалаторы почему-то тоже не работали. Опустив плечи и таща за собой тележку, как собаку на поводке, она направилась в назначенное ей роковое место — туда, в конец зала.

С каждым её шагом свет на станции менялся: он медленно тускнел, заменяясь мрачным, почти церковным полумраком с мерцающими огоньками. А потом и тихая грустная музыка (такая играет в крематории на похоронах), отдаваясь от мраморных пилонов и гранитного пола, заполонила собой всё пространство. Полина Игоревна добрела до ближайшей лавочки и, обессиленно присев на неё, закрыла глаза.

Прошло совсем немного времени, и музыка начала стихать. И тут она услышала скрип. Повернув голову на звук, она увидела, как из-за дальнего пилона появился гроб в чёрно-красной обивке и медленно поехал по направлению к ней. За гробом клубился густой туман, в котором отчётливо угадывались какие-то многочисленные фигуры в саванах.

Гроб действительно был на колесиках, и на его крышке лежало два венка с траурными лентами, на которых золотом было что-то написано. Он неумолимо приближался, и, наконец, остановился в двух метрах от неё. Прищурив глаза, она с трудом, но все же смогла разобрать надписи на венках. На одном было написано «От контрольно-ревизионного управления Госплана СССР», на другом «От мэра Москвы».

— Вот мы наконец и встретились, Полина Игоревна, — голосом Безрукова с какими-то бархатными интонациями доверительно сообщил ей гроб.

— Я готова, — твердо сказала Полина Игоревна и решительно встала. Когда встреча, которой она так страшилась, наконец произошла, страх куда-то исчез, и осталось лишь тревожное любопытство. — Хотя и жаль, что так рано. Сколько дел не доделано, — с горечью добавила она.

— А вот и не надо спешить, — тихо и понимающе сказал гроб. — Успеете еще...

— В смысле?! — московский апломб вдруг вернулся к Полине Игоревне. Она сама не знала как это вышло, наверно генетика включилась, но теперь уже она смотрела на гроб взглядом, присущим коренным москвичкам от рождения (презрительно сжатые губы и надменный взгляд сверху вниз, даже если у самой рост метр пятьдесят). То есть я сегодня не умру? Вы не за мной явились?

— Я не за вами. Я к вам. Чувствуете разницу?

— Чувствую… — задумчиво ответила Полина Игоревна. — И?

— Есть возможность отложить нашу окончательную встречу лет на десять-пятнадцать, — сообщил гроб. — Правда, при одном условии...

— Каком?

— Ах, милейшая Полина Игоревна... Вы же даже не представляете, сколько проклятий сыплется на вас из-за вашей тележки...

— Тележки? — ошарашенно покрутила головой Полина Игоревна и посмотрела вниз и вбок на своего верного друга, тревожно сжавшегося у её ног. — Это как? Не понимаю...

— Да из-за вашей тележки всё человечество желает вам смерти! «Чтоб она сдохла, чтоб она провалилась» постоянно несется к нам ввысь. Особенно из метро. Особенно в час пик. На вашем счету минимум пятьдесят проклятий в день, 18 250 проклятий в год. И это только вы одна… А сколько вас таких, представляете?

— Человечество?! Эти обмылки, там, в метро, у вас считаются человечеством?! Ну знаете… — её даже затрясло от возмущения.

— Человечество как человечество, — задумчиво ответил её гроб. — Другого у нас нет. Цифру представили? Масштаб ощутили?

— Представила… — Полина Игоревна задумалась. Цифра её, честно говоря, потрясла. — Но как же мне без неё? На Чертановской нарезной батон, например, на пять рублей дешевле и, значит, надо ехать. Далеко, не хочется, но надо! А в центр Москвы как же без тележки? Я уже лет десять без нее никуда! Нет, я так не могу!

— Вы отказываетесь? — интонация гроба неуловимо изменилась и в ней начала ощущаться угроза. — Понятно… — Гроб начал разворачиваться изножьем к эскалатору, а его крышка вдруг стала подниматься.

— Подождите! — испугалась вдруг Полина Игоревна. — Что вы делаете?

— Вы недоговороспособная. И поэтому нам пора. Собирайтесь. Покойника же ногами вперед перемещают? Так что я ложусь на курс.

— Послушайте, есть предложение! Можно договориться хотя бы на раз неделю? По субботам? С 6 до 8 утра?

Гроб не отвечал, крышка его открывалась всё шире и шире, пока окончательно не стала на попа. Туман сгустился, траурная музыка зазвучала громче, а безликие фигуры, вдруг увеличившись в количествах, начали угрожающе приближаться.

— Подождите, — испуганно пискнула Полина Игоревна. — Я согласна. Чёрт с вами!

— То-то, — мрачно сказал гроб. — Но помните про договор. И вашим всем передайте. К каждой приду... До встречи, Полина Игоревна. И да, езжайте-ка вы домой. УЗИ я перенёс. На завтра. На 11 утра.

С этими словами крышка начала опускаться, и гроб начал отдаляться в сторону пилона, из-за которого он ранее и появился, а вскоре и окончательно исчез в тумане. И сам туман тоже начал понемногу рассеиваться, и музыка становилась тише и, наконец, наступила полная тишина. Полина Игоревна опустилась на лавку, всем телом ощущая прохладу мрамора. Дыхание её постепенно восстанавливалось, а пульс снижался. Она скосила глаза и не обнаружила рядом верной тележки. Она исчезла. Это было больно, но ей надо было учиться жить без неё.

Свет окончательно погас, и на станцию пала тьма. А потом внезапно, как будто кто-то хлопнул в ладоши, станция приняла обычный вид: включился свет, заработали эскалаторы, одновременно прибыли два поезда, толпа людей вышла из них и заполонила собою перрон.

Полина Игоревна влетела в прибывший поезд и, забившись в угол, до самой Бабушкинской мрачно смотрела в пол, не проронив ни слова.

* * *

Из секретного доклада мэру Москвы.

Уважаемый Сергей Семенович!

В связи с участившимися жалобами на женщин пенсионного возраста, которые в час пик с сумками-тележками практически парализуют движение, особенно на станциях с большим пассажиропотоком, было принято решение о проведении операции «Гроб на колесиках», объектом которой была выбрана являющаяся неофициальным лидером движения «Тележка — наше всё» П.И. Акшимовская.

Во избежание негативных последствий для объекта операции бригада врачей, располагающая реанимационным оборудованием, была дислоцирована непосредственно на станции Алексеевская. В состав бригады также был включен и врач-психиатр.

МХАТ им. Чехова обеспечил режиссерское сопровождение операции, предоставил необходимое оборудование, реквизит, звуковое и световое оформление, а также актерскую труппу. Операция проводилась с привлечением специалистов ФСО, силами которых было осуществлено сопровождение объекта от места проживания до места проведения операции, отключение мобильной связи в её зоне, разведение транспортных потоков на станции, а также её полное временное обезлюживание.

Отмечаем, что по истечении трёх суток после проведения операции «Гроб на колесиках», количество женщин пенсионного возраста с сумками-тележками на станциях московского метрополитена, упало практически до нуля.

В случае необходимости, по мере отрицательного роста воспитательного эффекта, готовы к дальнейшему проведению подобных операций под кодовыми названиями «Желтые занавески» и «Черная рука».

Видеозапись операции прилагается.

* * *

Резолюция мэра: «Ознакомлен. Всем причастным объявить благодарность в приказе. Подготовить благодарственные письма в адрес МХАТ им. Чехова и ФСО. Бабке Акшимовской провести полное медобследование, по результатам назначить лечение (без ограничений по стоимости), а также выделить бесплатную путевку в санаторий мэрии «Золотой бордюр» сроком на три месяца.

Причина переполоха была известна. Какой-то гений, простой программист из ЦИК, негодяй, подонок и провокатор, бежал в Израиль, но перед побегом успел знатно нагадить: перенастроил ГАС ВЫБОРЫ, да так, что они не позволяли голосовать за других. Принцип «Один человек — один голос» был им жестко реализован. Мало того, урны непостижимым образом связанные им с системой распознавания лиц, также блокировались при попытке проголосовать за другого. Нечего и говорить, что попытки подбросить пачки бюллетеней за ЛДПР или «Новых людей» ни к чему не приводили. Ну, и вишенкой на торте была полная блокировка возможности какого-либо влияния на результаты. Сейчас этот подонок, сбежав от карающих рук правосудия, вел прямую трансляцию из вражеского мессенджера, с особым цинизмом дублируя эту же трансляцию еще и на отечественном абсолютно безопасном канале из трех букв, откуда неслось: «на 100% верифицированные голоса», «манипуляции невозможны», «вброс голосов исключен» и даже «всё, как Панфиловой нравится». Говорят, что этим подонком был один из ста сыновей Павла Дурова. А может и нет… Правды пока не знал никто.

— Вот до чего эти ваши интернеты доводят... — прохрипел Зюганов, ошарашенно оглядывая присутствующих. — Что делать-то теперь, а?! Вот же тварь! Ну ладно бы 30%. Это еще понятно. Но у нас же 80 будет. Это пиздец, товарищи...

— Vox populi — vox Dei, — радостно потирая ладони, ответил ему Алексей, самый молодой член ЦК, едва достигший 40 лет. Поймав на себе удивленные взгляды старших товарищей, быстро пояснил. — Глас народа — глас божий. Это на латыни, если что...

— Ох… — простонал Зюганов, — Какой же, господи прости, ты еще дурачок. Во всём. Запомни, что за глас божий у нас отвечает товарищ Гундяев. Без вариантов.

— Да ладно! — Лёшенька прямо сочился радостью. — Пусть отвечает. Мне по барабану. Я туда не лезу. А мы первым делом заберем себе комитеты по бюджету, собственности и коррупции. А оборону пусть забирает, кто хочет! Мы теперь сила! Народ за нас! Мы им теперь покажем кузькину мать! Всем!

Тихо открылась дверь, и появилась побелевшая от ужаса секретарша.

— Геннадий Андреевич, — сдавленно проговорила она, — вас к телефону. Срочно…

— Кто? — проговорил Зюганов, с тревогой глядя на неё.

Она, открывая рот как рыба, показала трясущимся пальцем вверх.

— О господи, — сказал Зюганов и перекрестился. — Спаси и сохрани.

С этими словами он быстро, как мог для своих 80 лет, вышел в соседнюю комнату. Соратники ждали его молча, они были мрачны и встревожены, праздновать победу почему-то не хотелось.

Через десять минут Зюганов, неся в руке лист бумаги, вернулся в зал. И на удивление был даже не особо то и мрачен. Усевшись, он торжественно оглядел свою боевую когорту, и удовлетворенно кивнул.

— Значит так. Первое. Нас поздравили с убедительной победой. Выразили надежду на плодотворное сотрудничество и что вместе плечом к плечу, ну и так далее.

— Ура? — вопросительно посмотрел на Зюганова Лёша.

— Ни хера ни ура... Второе. Поступило предложение где-то месяца через два нашу партию, которая сейчас КПРФ, переименовать в «Коммунистическую партию единой России». Минюст уже в курсе и поддерживает. Обещают без бюрократии. Сделают в течение часа после поступления заявления.

— Дайте догадаюсь, — Лёша мрачнел прямо на глазах. — Я так понимаю, что где-то через годик из названия и «Коммунистическая партия» тоже пропадет?

— Не уверен, но скорее всего да…

— Это же пиздец! Товарищи у нас же нагло крадут нашу победу! Да еще и партию фактически запрещают!

— Кстати, насчет пиздеца. Лично тебе просил передать. Сам! — он поднял глаза к потолку. — Я даже на бумажку записал. Вот, — он надел очки. — Скажи-ка, добрый молодец, а тебе название Кайман Нэшыныл Банк ЛыТыДы что-нибудь говорит?

Лёша ошарашенно замолчал. Он не отвечал, но кровь, внезапно отхлынувшая от его лица, предательски свидетельствовала, что об этом банке на Каймановых островах он что-то такое слышал.

— В общем, ты понял, — сказал Зюганов. — Сиди на жопе ровно и не отсвечивай. А если всё-таки не понял, то вот еще послушай, что ещё тебе просили передать, — он искоса глянул на листок. — Почему-то про какую-то Машу Сладкову напоминают, которой 13 лет было, когда ты ей английский подтягивал. Мол, ты в курсе. И что-то такое прозвучало про 15 лет тюрьмы почему-то...

Лёшина бледность на щеках внезапно сменилась багряным закатом, ноги отказали. Зюганов сочувственно посмотрел на него, полез в нагрудный карман и вытащил две таблетки.

— На как тебе, сынок, валидольчик и капотенчик. Не закален ты еще в политических битвах. — он протянул сраженному бойцу медкомплект, а потом обратился к коллегам по партии. — В общем так, — проникновенно сказал он. — Поздравляю всех с победой, всего вам доброго и хорошего настроения. Надеюсь никому не надо напоминать, что надо вести себя хорошо? Потому что всё мы где-то Лёша, да? И у каждого у нас найдётся своя условная Маша Сладкова.

— А как же избиратели? — робко поинтересовался из дальнего угла какой-то коммунистический деятель. — Они ж нам верят… Что ж делать то теперь, а?

— Ну не знаю, — веско ответил на этот провокационный вопрос Геннадий Андреевич. — Ну как-нибудь так...

Он встал, и напевая «Вставай, проклятьем заклеймённый», вышел из зала. Настроение заметно улучшилось и жизнь снова налаживалась.

Безмятежно прогуливаясь между столиками и ласково поддерживая друг друга под локоток, богатейшие граждане нашей великой страны обменивались новостями, попутно интересуясь здоровьем лошадей, собак и жён собеседников. Однако сквозь натянутые улыбки сквозила некоторая озабоченность. Ждали первого заместителя администрации шефа, который утром позвонил сегодняшнему неформальному председателю и сказал, что непременно подъедет. С важным известием. Минуток на пять, не больше. Мол, он всё понимает, время — деньги и всё такое. Поэтому будет краток.

От таких новостей, честно говоря, всем было тревожно. Ничего хорошего от этого креативного и настойчивого обитателя Кремля они не ждали. Потому что всех этих качеств у него было слишком. До чрезвычайности. Все знали, что одной из его любимых книг была «Незнайка на Луне», за что его за глаза называли Знайкой. Он делал вид, что этого не знал, но ему было приятно.

Наконец, по суете охраны у дверей стало понятно, что высокий гость прибыл. Главный олигарх (он же председатель), надев на лицо дружелюбную улыбку с оттенком житейской мудрости, поспешил навстречу прибывшему.

— Здорово, купцы? Как торговлишка? — раздвинул губы в улыбке гость, с удовольствием оглядывая общество. — Орлы! Чистые орлы! И даже орлицы, — он нашел глазами единственную затесавшуюся в эту компанию женщину-олигархиню и улыбнулся ей, но уже с искренним удовольствием.

— Да какая торговлишка, барин, — горестно вздохнул председатель, поникнув плечами. — Одних убытков сколько несём, туды его в качель.

— Ладно, Олегыч, не прибедняйся, — весело ответил высокий гость и, дождавшись ответной улыбки, дружески хлопнув его по плечу. — Здесь все свои!

Спустя пять минут, когда схлынула суета и все расселись за столы, Знайка (будем называть его так) поднял бокал и, дождавшись тишины, сказал:

— Дорогие друзья, от себя я говорить ничего не буду. Вообще ничего. Потому что имею полномочия от шефа передать вам его самые теплые слова с пожеланием здоровья, удачи, а также успехов в капиталистическом труде!

— Спасибо, — поднял бокал председатель, проникновенно глядя в глаза тостующему. — Душевно… Мудро… Спасибо шефу и ура!

— Ура, — грохнуло тут же по залу голосами и звоном бокалов. — Ура!!! Ура!!! Ура!!!

Суета накрыла зал. Все чокались и искренне улыбались. Доброе слово от шефа дорогого стоило…

— Все выпили? Всем хорошо? — поверх опущенных на нос очков он дружелюбно оглядел собравшихся и вдруг внезапно посерьёзнел. — Тогда к делу. Как и обещал — буду краток.

Гомон стихал, собравшиеся тоже посерьёзнели, а кое-то даже незаметно включил диктофон.

— В общем так… Новости такие. Вчера вечером у шефа кое-кто был. И даже пряники к чаю принес, — олигархи застыли, боясь пропустить хоть слово. — Ну, покалякали о том о сём, потом к государственным делам перешли. Ну и заговорили об обезлюживании…

— А, — понимающе кивнул председатель, — я кажется догадываюсь, кто заходил. Это же та самая, которая с сосулями отличилась?

— Точно, — кивнул Знайка. — Зришь в корень!

По залу прокатился смешок.

— А вот смеяться не надо, — Знайка значительно замолчал. — Это чревато. Очень её шеф уважает, кто не в курсе. И прислушивается. Во всём.

Смех начал стихать и олигархи снова посерьезнели.

— Ну и до чего в итоге договорились? — озвучил чаяния всех председатель.

— А решили в итоге и о народе подумать. И не в том смысле, как в том анекдоте про «душ по триста не помешало бы», — шутку оценили и по залу вновь прокатился смех, — а по-настоящему. В общем гостья озаботилась демографией и предложила при регистрации брака каждой молодой семье выдавать квартиру от государства. Особенно в регионах, наиболее пострадавших от этого, как его чёрт… от обезлюживания. Одна только беда, что денег в бюджете на этот праздник милосердия нет — Знайка снял очки и начал молча их протирать. Протирал он их долго и пауза затягивалась. В зале сгустилась тревога.

— Владиленыч, не томи, — не выдержал наконец председатель. — Что дальше?

— А дальше шеф нажал на кнопку селектора и запросил две справочки. Первую — сколько денег у всего населения страны, и вторую — сколько у вас, у всех пятидесяти здесь присутствующих. И вы будете смеяться, но цифры оказались практически одинаковыми. Вот такие вот дела…

— И? — буркнул председатель. Настроение у него вдруг начало портиться. — И где здесь криминал?

— Да нет здесь никакого криминала. Но и хорошего для вас тоже ничего нет… В общем, шеф умножил ваше совокупное состояние на 0,1, как бы десятина хе-хе, — он довольно хмыкнул, — и получил где-то пять триллионов рубликов. А потом поделил пять триллионов на 120 тысчонок за квадратный метр. И у него получилось 41 миллион 666 тысяч квадратных метров. Красивая цифра. Особенно 666. А потом он еще поделил это на 60 квадратов площади одной квартирки. И получил около 700 тысяч квартир. 2,8 миллиона счастливых человек, считая мужа, жену и двух будущих детей! Как вам идея?

— Бесподобно… — тихо сказал председатель и тревожно посмотрел на притихший зал.

— В экселе считал? — тихо спросил вдруг кто-то от дальнего стола, но его почему-то услышали и гробовая тишина опустилась на зал. Вилка, упавшая из чьих-то вдруг ослабевших рук, произвела впечатление грома, внезапно треснувшего над головой.

— В уме… — задумчиво ответил Знайка, пытаясь разглядеть спросившего. — Шеф всегда считает в уме. Ум у него острый, вам ли не знать… Кстати, а кто там этим интересуется? Я не разглядел, а, Олегыч?

— Не обращай внимания, друг мой. Это кто-то из молодых. Недавно с нами. Не научился себя еще в обществе вести.

— А… — Знайка смягчился. — Ладно… Только передайте ему, что с такими шутками он никогда не станет старым.

— Передам, — председатель незаметно погрозил кулаком виновнику переполоха и вновь повернулся к Знайке. — И что потом? Ну когда шеф всё посчитал?

— Да пока ничего... В поручение это пока еще не переродилось. Но что будет потом, одному богу известно. В общем, эта идея в голове у шефа уже живет. В размере 0,1. Но легко может стать и 0,15. И даже 0,2 в тяжелые времена. В общем, отправил он меня с этим к вам. Как голубя мира. Уведомить и посоветоваться, так сказать. Так что вам теперь с этим жить! Бизнес же у нас социально ответственный или как?

— Еще какой, — задумчиво проговорил председатель, думая о своем. — Очень, очень ответственный. Это точно.

— Ну вот, в принципе, и всё. А вы идейку обсудите… Плюсы там, минусы…В общем, вы здесь держитесь и хорошего вам настроения! А я поехал. Был краток, как и обещал. Пять минут не получилось, уж простите, но в пятнадцать уложился!

Он, в сопровождении председателя, отвечая на рукопожатия и кивая головой, стремительно прошел по залу, дошёл до предупредительно распахнутой двери и исчез.

Зал после его ухода ошарашенно молчал, переваривая услышанное.

— Мда… — мрачно сказал председатель, оглядывая общество. — Вот такой вот сюрприз от нашего киндер-сюрприза, — он подозвал начальника охраны, сказал ему что-то тихо на ухо, на что тот понимающе кивнул и тут же направился к метрдотелю. И менее чем через минуту весь обслуживающий персонал покинул обеденный зал и в зале остались только члены клуба. — Что думаете, коллеги? Покалякаем о делах наших скорбных?

— Покалякаем, — грустно ответил ему Химик. — Только я вот не понимаю, с какого хера я должен стать на 10% беднее! И ради кого? Ради этого гумуса? Никто же их не просил рожать!

— Концепция изменилась. Теперь просят. И очень настойчиво!

— Пусть идут в бизнес, если тяжело, — зло сказал Химик. — Им же советовали умные люди! Да и вообще, где деньги на это брать? У меня только вот — он полез в карман, вытащил оттуда смятую пятёрку и показал обществу, — жена на хлеб дала.

Зал грохнул от смеха. Сквозь хохот слышались крики «А мусор на помойку вынести не попросила?!», «Огород там прополоть?!» «Таксуй по вечерам, если денег не хватает»! Председатель, улыбаясь, дождался, пока смех начал стихать, сделал успокаивающий жест руками и продолжил.

— Повеселились? А теперь давайте без эмоций. — твердо сказал он. — Всем же понятно, что нам выкручивают руки? В смысле еще не выкручивают, но путь показали.

— И что они нам сделают если откажем? — надменно спросил Металлург.

— Много чего…

— Ну, например?

— Вот смотри. Тут тут сидишь такой. Богатый… Умный… Господом богом в макушку поцелованный. И думаешь, что ты что-то здесь решаешь. А вот ни хрена! Завтра Верховный суд решит, что ты нищий — и ты нищий! Да что там Верховный? Обычного Урюпинского тебе хватит.

— Это ещё почему?!

— По кочану! Потому что Меркурий во втором доме и полнолуние! И хорошо еще, если останешься ты после этого нищим и здоровым, а не нищим и больным. Понял?!

— Понял, успокойся.

— Очень надеюсь, что понял! А теперь вопрос ко всем, — он тяжело посмотрел на собрание и тихо спросил. — А вот что вы умеете полезного делать, кроме как предприятия отжимать?! Молчите?! А Олежка-иноагент вам бы правду сказал! Как он там выразился? «Ни-Ху-Я!» — он поперхнулся, смущенно посмотрел на женщину-Товароведа, и обреченно махнул рукой. — А… Да что с вами разговаривать… В общем, вам только на кассе в Пятерочке стоять! Как раз по вашей квалификации!

— Олегыч, ну что ты разошелся. Понятно же всё, — успокаивающе сказал Газовик. — Обидно только, что с этими делиться надо. С кормовой базой. Это как корову партнером по ферме взять. Не по понятиям это.

— Не по понятиям, говоришь? Ну-ну... — председателю очень хотелось сплюнуть, но он сдержался. Успокаивая дыхание он, взяв в руки стакан воды, отвернулся к окну.

— Танюша, — обратился к Товароведу Нефтяник, — а ты что думаешь? Рассуди нас по-женски.

— А что я? Понятно же, что делиться надо. Но не с этими же! — сказала она, брезгливо сжав губы. — Не для них моя розочка цвела!

— Понятно… — задумчиво сказал председатель и снова развернулся лицом к обществу. — Я резюмирую? — он дождался одобрительного гула и продолжил. — В общем так. План такой. От помощи государству мы не отказываемся. При каком-нибудь форс мажоре. Мы опора, плечом к плечу, бла-бла-бла и всё такое. Но именно вот этот вот кейс противоречит всем постулатам рыночной экономики. Бесплатная раздача квартир ни до чего хорошего ещё не доводила. Вспомните, чем СССР закончил.

— Плохой пример, — задумчиво сказал Фармацевт, — шеф по СССР ностальгирует.

— Ты прав... — ответил председатель. — Но это так, схема. Детали потом докрутим. Согласны? — он дождался утвердительных кивков и продолжил. — Второе, надо попытаться отбить процент. Думаю до 2-3% получится. Как считаете? Не сильно обеднеете?

— Можно и на один попробовать договориться, — хмуро ответил Банкир, — хватит с них и этого.

— Миша, не хами. — сказал председатель, твердо глядя ему в глаза. — Это может плохо кончиться, ты же знаешь. И давать уже не тем, а этим! Чувствуешь разницу?

— Да знаю, знаю… Это я так, по привычке.

— Херовая привычка. Она тебя до добра не доведет. Надо понимать с кем можно, а с кем нет. Ну что, решили? — спросил он, обращаясь ко всем.

— Решили. — хором ответили ему.

— Ну и хорошо. — он налил себе еще воды и залпом выпил. — Завтра позвоню Знайке, договорюсь о встрече с шефом. Пойдем втроем. Я, ты, — он кивнул на Газовика, — и ты, — кивнул он также и на Трубопрокатчика. Всё! Повестка дня исчерпана. А теперь гуляем!

Спустя три часа, когда на Москву уже упала темнота и народ начал потихоньку разъезжаться, председатель все ещё стоял на бульваре и бездумно смотрел в ясное московское небо...

Щуплый прохожий со взглядом, в котором угадывалась лёгкая сумасшедшинка, медленно шёл прямо на него. Было похоже, что он его узнал. Охрана напряглась.

— Добрый вечер, Владимир Олегович, — сказал незнакомец, приблизившись. — Какая удача, что я вас встретил! Теперь моя мечта исполнится, — он искательно заглядывал в глаза председателю и улыбался. Однако поймав надменный взгляд олигарха, он быстро уточнил. — Вам это не будет стоить ни копейки!

— Какая мечта? — мрачно, но заинтересованно спросил председатель, делая успокаивающий жест охране.

— Знаете, я всегда мечтал подержать в руках 30 миллиардов долларов. А тут вот они сами стоят. Прямо на моем пути. Можно я вас потрогаю?

— Что?! — председатель даже поперхнулся, но потом с интересом посмотрел на визави.

— Ну я вас просто потрогаю и дальше пойду. Зато теперь это будет в моей жизни. Подержу, так сказать, в руках эти огромные деньжищи. Вы не подумайте, я даже копейки от вас не отщипну! 30 миллиардов! Долларов! С ума сойти!

— Уже 28. Наверное, — грустно уточнил председатель. — Щупайте, чёрт с вами! Хоть у кого то сегодня будет праздник.

Прохожий подошел к нему и осторожно двумя руками провел его по плечам, затем отошел и благодарно поклонился, прижав руки к груди.

— Спасибо, — сказал он. — Удачи вам и хорошего настроения! — он развернулся и начал неспешно отдаляться. Отойдя на пару метров он обернулся и, восторженно посмотрев на председателя, радостно продекламировал:

Мы гуляли по Неглинной,

Заходили на бульвар,

Нам купили синий-синий,

Презелёный красный шар.

Председатель вдруг улыбнулся. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя вслед удаляющейся фигуре. Потом медленно поднял глаза к небу, постоял ещё немного и, не сказав ни слова, направился к машине.

А вот еще…: «Вторая часть «Крокодила» изображает мещанскую домашнюю обстановку крокодильего семейства, причем смех по поводу того, что крокодил от страха проглотил салфетку и др., заслоняет собой изображаемую пошлость, приучает эту пошлость не замечать. Народ за доблести награждает Ваню, крокодил одаривает своих землячков, а те его за подарки обнимают и целуют. «За добродетель платят, симпатии покупают» — вкрадывается в мозг ребенка». И опять сомнительные с педагогической точки зрения установки, не?

Ну и в резюме выдала: «Я думаю, «Крокодил» ребятам нашим давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть».

Понятно, что после статьи в «Правде», да еще и за такой подписью, Чуковского больше вообще нигде и никогда не печатали. Грустно это всё... Ну и стишок из «Вредных советов» на прощание:

Главным делом жизни вашей

Может стать любой пустяк.

Надо только твердо верить,

Что важнее дела нет.

И тогда не помешает

Вам ни холод, ни жара,

Задыхаясь от восторга,

Заниматься чепухой.