AlexKrasovsky

— Да… В голову не лезет. Давай честно. Здесь все свои. Это ты отличился? У тебя любовница??

— Да боже упаси! — Миша хмыкнул. — Это не моя история, ты же знаешь. Хотя, — он грустно улыбнулся и поднял палец вверх, — в этом что-то есть. Спасибо за совет. Подумаю...

— Притормози! Ничего я тебе не советовал! — Олег помолчал, а потом тревожно проговорил. — Неприлично, конечно, но я всё-таки спрошу. На правах старого друга. Можно?

— Ну спрашивай…

— Может Лена любовника завела? — тихо, опустив глаза, неуверенно поинтересовался Олег. — И ты узнал?

— Дружище, ну это фу… — Миша грустно улыбнулся, — заводят кошек и собак! А не любимого человека… — он развел руками и улыбнулся еще раз. — Ты уж как-нибудь иначе сформулируй. Всё-таки о моей любимой жене говоришь. Что-нибудь типа «Не появился ли в её жизни тот роковой мужчина?» Ну или «Может страсть захватила ее с головой?»

— Ну хорошо, поэтичный ты мой! Считай, что спросил! Со всем уважением! Ну? Появился?

— Нет. И еще долго, надеюсь, не появится.

— Тогда ничего не понимаю… Ты её разлюбил?

— Люблю больше жизни! О, кстати, — он разлил коньяк по бокалам, — давай выпьем за прекраснейшую женщину на свете — за мою любимую жену!

— Потом выпьем! Ты можешь нормально объяснить? Что случилось-то?! Всё же хорошо у вас. Легенды даже о вас ходят.

— Олежка, в нашей семье все безупречно. Ты же знаешь. 99 баллов из 100. Кроме одного. Я — недообнятый…

— Какой-какой?!

— Не-до-об-ня-тый… Ну это когда тебя не обнимают. Вообще. А это, поверь, очень тяжело и настроения вот совсем не добавляет.

— Недообнятый…О как… Новое слово в медицине. Ты только послушай себя! Ты хочешь разрушить семью лишь из-за того, что она тебя редко обнимает? Я правильно понимаю?

— Ну наверное, да! — Миша немного повысил голос и видно было, что он говорит о наболевшем. —А «редко» — это не про меня! Потому что меня ВООБЩЕ не обнимают. Чтоб ты понял, я могу пересчитать по пальцам за двадцать лет, сколько раз она просто так положила мне голову на плечо.

— Да почему?!

— Да потому!!! Потому что она так воспитана. У них, мол, в семье, видишь ли, обнимать друг друга было не принято. Ну и я такая и прими, мол, меня такой, какая я есть. Генетика, мать её… Но зато она выражает любовь через заботу там, поступки и вот это вот всё... Это, конечно, да… Этого не отнять. Но это не то, понимаешь? Совсем не то...

— Да уж… — Олег ошарашенно замолчал. — Еще вопрос. Для полной клинической картины, так сказать. А, как бы это помягче спросить, как у вас, ну ты понимаешь?

— Если ты про это, то там на пять с плюсом. Там полный порядок. Там обнимается всё, до чего она может дотянуться. Там вопросов нет.

— Так ты побольше тогда это самое. И всегда будешь обнятый!

— Спасибо за совет, но не пойдет. Мне ж это не только там надо… — он наколол на вилку оливку и, помахивая ею,возбужденно продолжил. — Я что, многого хочу?! Нет, ты скажи! Я ж простого хочу. Чтобы мы сидели на диване, взявшись за руки, пока мы смотрим фильм. Чтобы, проходя мимо, она провела рукой мне по спине. Чтоб я чувствовал её тепло просто так, а не по расписанию.

— Так… — задумчиво сказал Олег. — В первом приближении понятно… Вот смотри, если есть какая-то проблема в семье — то первым делом надо разговаривать. На любом женском форуме про это написано.Тот редкий случай, когда я с ними согласен.Так что отвечай — ты с ней разговаривал об этом или нет?

— Да, — ответил Миша, но как-то сухо. — Причем неоднократно.

— И?

— Что «и»? Понимает она всё. И даже соглашается...

— Вот видишь, — Олег даже радостно потер руки. — Всё же решается! И заметь, словами. Два человека поговорили — и ура!

— Ну да, ну да…

— Что за пессимизм в голосе?

— Да какой к черту пессимизм. Просто хватает её на два-три дня. А потом всё по-прежнему.Черт его знает, может оперативная память короткая. В общем забывает она всё, что обещала... 

— В смысле, забывает?

— Ну вот так. Просто забывает. Два-три дня пообнимает, а потом опять все по-прежнему. Нет, ну конечно, когда я домой прихожу — меня всегда ждет поцелуй. Но он такой, знаешь… Формальный что-ли… Чмок, привет... Ну что ты так удивленно смотришь?! Ну как тебе объяснить? Ну это как гаишник тебе на автомате говорит «Добрый день», а ты понимаешь, что ему совершенно фиолетово, добрый будет у тебя день или нет!

— Философ…

— Станешь тут философом… Нет, ну ты скажи, вот почему кошка вон больше ласки получает, чем я? Я-то чем хуже?!

— Да я откуда знаю, что у вас там за отношения с кошкой.

— Нормальные отношения… Да бог с ней, с кошкой! Я вот что не понимаю: ну это же не на пять кило похудеть! Здесь не надо никаких усилий. Вообще! Просто поднять руки и обнять мужа. Мимоходом. Просто так. Без повода. Просто проходя мимо. И расход энергии на это — ноль калорий!

— Мда… — Олег сочувственно посмотрел на него и задумался.

— Ну и что мне делать?!Давай, советуй...

— Ну не знаю… Малышевой напиши, — засмеялся тот.

— Ага! — Миша тоже засмеялся. — Боже упаси! До сих пор вздрагиваю, как вспомню ту песенку на Первом канале. Ну ту, про яички, исполненную в костюме мошонки. Боюсь представить, что она из нашей семейной драмы сделает.

— Нда… Не вариант. Согласен...

Помолчали. Каждый думал о своем.

— А давай-ка выпьем. — Миша вдруг тряхнул головой. —Теперь можно. Только, знаешь,без тоста! И так всё понятно…

— Ну, давай...

Выпили, закусили, опять помолчали.

— Подожди! — Олег был настойчив. Эта семейная драма совершенно не давала ему покоя, да и другу очень хотелось помочь.— Слушай, а я вот никогда не задумывался, что это так важно. Вот совсем. Меня-то всегда обнимают.

— Где ж тебе понять... Ты ж не женат...

— А какая разница?

— А разница огромная… Потому что все твои дамы пока в демо-режиме. А как промышленная эксплуатация начнется, вот тогда и почувствуешь. Хотя, наверное, у всех по-разному. У кого как… Здесь уж как повезет.

— Ну тебе же повезло?

— Да. Очень. И во всём. Во всём, кроме этого.

— Знаешь, — твердо сказал Олег, приняв какое-то решение. — Пойду-ка я покурю.

И, провожаемый неодобрительным взглядом некурящего Миши, он вышел на улицу.

Там, усевшись на лавочку и глядя в спину памятнику Тимирязеву, он закурил,а затем вытащил телефон и набрал номер Лены. Разговор был долгий и затянулся на четыре сигареты. Он очень нервничал и на правах старого друга даже несколько раз повысил голос. Потому что на удивление очень тяжело оказалось достучаться до её разума и сердца в этом, казалось бы, пустяковом вопросе.

Наконец, удовлетворенный результатом, он встал, обошёл памятник и, качаясь с носков на пятку, сообщил Тимирязеву, что очень жаль, Климент Аркадьевич, что ни хрена вы в генетике не понимаете. И что это вам не хлорофилл описывать. А здесь,знаете ли, психология и семейная драма, и семью надо спасать.И вот пока вы здесь без дела стоите, овеваемый прохладным московским ветерком, — подумайте об этом. Вот что для человечества важнее? Крепкая семья или этот ваш хлорофилл?

Почему-то не дождавшись ответа от Тимирязева на этот философский вопрос, он вернулся к другу за стол, где они, оставив эту грустную тему, слегка заплетавшимися языками говорили о футболе, сойдясь на том, что Факел — Шинник после Барселоны могут смотреть только извращенцы и умственно неполноценные, обсудили баб вообще (причем говорили о них с уважением), удивились, что русский язык вдруг неожиданно вошел в тройку самых популярных языков в Москве, ну и в очень осторожных выражениях оценили текущую политическую ситуацию.

Пары вокруг танцевали, и Олег, проникнувшись важностью своей миссии, даже заставил Мишу подняться из-за стола, и под негромкую музыку попытался обнять его, чтобы согреть его своим дружеским теплом, недоданным в семье, но в этом не преуспел. Миша вырывался и громко говорил, что ему это совсем не нужно, а нужно совсем другое, то, чего ты мне не можешь дать. Олег же, не давая ему вырваться, громко и настойчиво убеждал его, что он может дать ему все что угодно и он легко ему это докажет. А Миша не соглашался и громко сообщал Олегу, что он ему очень благодарен, но он хочет, чтобы всё между ними осталось как было. Этот дружеский порыв остался непонятым окружающими, потому что взгляды, которыми они окидывали друзей, вдруг стали настороженными и где-то брезгливыми, и осуждающий шепоток даже прошелестел по залу.

Недоразумение благополучно разрешилось, потому что вдруг с ними оказалась Лена... Вот только что её не было, а теперь она уже сидела бок о бок на одном диване с Мишей, и ему было хорошо…Олег с удовольствием наблюдал за делами рук своих: они сидели, обнявшись, и одной рукой она держала его за руку, второй же ерошила ему волосы и что-то шептала, а он был похож на кота, которому чешут за ухом. И взгляды окружающих неуловимо изменились: более они не были брезгливы, понимание и дружелюбие светилось теперь в них.

Олег умилился, подмигнув Лене, оставил на столе несколько купюр и незаметно ушел.

* * *

Олег позвонил Мише через неделю спросить, как дела. И обнятый ли он теперь окончательно и бесповоротно? И был очень удивлен ответом, что Лены хватило только на четыре дня, а потом все снова тихо сошло на нет...

— Алиса, ты дома? — раздался из коридора удивлённый женский голос.

— Да, мама, заходи. Я дома. — голос Алисы звучал на удивление деловито и абсолютно ничего не выдавало, что секунду назад её буквально выдернули из рая.

— Мама? — удивленно посмотрел на нее Андрей.

— Да, — еле слышно прошептала она и сжала ему руку.

В комнату вошла дородная женщина и остановилась на пороге, с удивлением рассматривая их.

— Это Андрей, —смутившись, сказала Алиса, — мой коллега. Он за справочником зашел, — она показала на книгу, лежавшую на диване. — А это моя мама, Варвара Андреевна.

— Очень приятно, — одновременно сказали мама и Андрей друг другу, отчего Андрей прыснул, а мама осталась серьёзной и даже не улыбнулась. От неё вдруг повеяло холодом и стало понятно, что она солгала и что вовсе ей не приятно, а совсем даже наоборот. — А почему свеча горит? — мама вопросительно кивнула на предательски непогашенную свечу.

— Электричество выключали, — ответила Алиса, краснея. Она совсем не умела врать: от лжи уши у неё начинали пунцоветь.

— Да? — мама, пристально посмотрев на уши дочери, а потом на Андрея и сопоставив одно с другим, недовольно пробурчала. — Ну-ну… — После этого мрачного «ну-ну» она замолчала и о чём-то задумалась. И по выражению её лица было ясно, что мысли эти были нерадостны. Молодые люди тоже застыли в молчании, глядя на маму, как кролики на удава. Наконец, приняв какое-то решение, мама твёрдо сообщила дочери. — Я у тебя переночую. Далеко до дома добираться. Папе позже позвоню. Молодой человек же скоро уходит? Да, молодой человек? — с некоторым нажимом в голосе спросила она.

Да… — неуверенно ответил Андрей, ошарашенный всем происходящим. — Наверное...

— Вот и правильно. А то поздно уже, — сделав над собой некоторое усилие, мама даже смогла любезно улыбнуться. — Вам же на работу завтра, а у Алисы еще дела.

— Да и не особо поздно еще, девяти даже нет, — также с улыбкой проговорил Андрей, глядя на Варвару Андреевну и надеясь врожденным обаянием растопить лёд на сердце суровой дамы. — И суббота завтра.

— Нет-нет, Андрей, правильно? — Он кивнул. — Извините, всегда путаю имена. Алисе еще ужин готовить и не позже одиннадцати спать. У неё режим.

— Я уже почти приготовила, — еле сдерживая слёзы, почти прошептала Алиса. — Как чувствовала, что ты зайдешь.

— Вот молодец какая, — похвалила её мама, — вот и давай, как проводим молодого человека, так и поужинаем. Папа, правда, из-за тебя голодный остался, — добавила она с укором, — но это ничего… Устроит себе разгрузочный вечер. Посидит на кефире. Иногда это даже полезно.

Здесь Андрей окончательно понял, что ему точно не рады и, провожаемый в спину одобрительным взглядом мамы, направился к двери.

— До свидания, Варвара Андреевна, — вежливо сказал он, светски наклонив голову, — очень приятно было с вами познакомиться…

— До свидания, Сергей.

— Андрей, — мягко поправил он с улыбкой, — а впрочем, это неважно…

Открыв дверь, он незаметно для мамы вопросительно посмотрел на Алису, на что та потихоньку качнула отрицательно головой. Тогда он, проговорив: «Ну, до понедельника», сделал общий поклон и окончательно распрощался с дамами, одна из которых была заметно расстроена, а вторая — совсем даже наоборот.

Проводив гостя и переместившись на кухню, где, основательно разместившись за столом с бокалом вина, мама с чувством выполненного долга довольно наблюдала, как Алиса у плиты хлопотала над лапшой с креветками. И уже спустя десять минут, Варвара Андреевна терпеливо втолковывала дочери, которая, низко наклоня голову, смотрела в тарелку, что она еще так молода, а мужчинам от нас только одного и надо, и очень плохо, что она обманула мать, сказав, что идет в подруге, а сама привела домой первого встречного, и такие отношения точно до добра не доведут. И это могло очень плохо кончиться. Но она сделает всё, чтобы всё всегда кончалось хорошо. И вообще, разве ей плохо живётся с мамой и папой? Нет, нет, пожалуйста, ответь! Ты ещё так молода и наивна. И делай что хочешь, но я, как мать, не могу позволить, чтобы с тобой случилось несчастье.

Когда этот милый семейный ужин наконец подошел к концу, мама проследила, чтобы Алиса, перед тем как отправиться в спальню, обязательно почистила зубы. Затем разместившись на том самом диване, где каких-то два часа назад Алисе могло бы быть так хорошо, она до глубокой ночи смотрела по ТВ какую-то пошлую гадость, охраняя сон и честь любимой дочери. А в соседней комнате Алиса в это время беззвучно плакала в подушку, тщетно пытаясь уснуть. Ей было уже 30 лет…

* * *

Будильник, как обычно, выдернул Алису из сна в шесть. Рядом на диване спал сын. Волосы у него слиплись, рот был полуоткрыт, и он чему-то улыбался во сне. Она, с любовью посмотрев на сына, поцеловала его, подоткнула одеяло и отправилась на кухню.

Этот час с шести до семи утра безраздельно принадлежал только ей — все, о ком она заботилась, будут спать еще час. Сварив кофе, она вышла на балкон с чашкой в руках. Зажгла сигарету (от этой вредной привычки она отучить себя не могла) и, прихлебывая маленькими глотками кофе, смотрела на просыпающийся город. И мысли против её воли возвращали её в прошлое…

… Она была поздним ребенком, мама родила её, когда ей было около сорока. Как раньше писали в анкете, она родилась в интеллигентной семье: мама — кадровик в министерстве, папа — математик.

Папа её жизнью не интересовался. Она не помнит, чтобы он за всю жизнь хотя бы раз обнял её. Ну, есть дочь — и есть. Так получилось. А как это получилось — его не интересовало. Семья, наверное, была для него была множеством, а дочь — одноэлементным подмножеством, возникшим при ветвлении или бифуркации.

Жизнь с родителями была тяжела. Папа, понятно, был не от мира сего, но мама контролировала каждый её шаг. И чем она становилась старше, тем контроль становился жестче. Звонки раз в полчаса с отчетом: где, с кем, зачем? Если в течение часа мама не звонила, уже Алиса начинала тревожиться: а не случилось ли с ней чего?

Кроме того, мама страдала бытовой инвалидностью. Готовить она не умела, да не хотела, вершиной её кулинарного искусства была яичница с сосисками. Очень выручали полуфабрикаты, продаваемые в министерском буфете. Там была даже отварная гречка, чтобы министерские работники не тратили драгоценные минуты досуга на скучные бытовые дела. Ну и, конечно же, котлеты, голубцы, плов, рыба и прочие общепитовские радости. Фирменным же первым блюдом у мамы был суп из пакетов. И как-то так получилось, что когда Алиса достаточно повзрослела, все бытовые дела легли на неё.

Училась она отлично, чему подтверждением была школа, оконченная с золотой медалью. Потом институт (тоже оконченный с красным дипломом), престижная работа и ипотека, чтобы наконец-то съехать от родителей. Вслух она этого не говорила — мама бы никогда не простила, — поэтому пришлось пойти на извинительную ложь. Квартиру якобы выделили на работе. Причем бесплатно, как ценному сотруднику. Не отказываться же… Про то, что половина зарплаты уходила на выплаты по кредиту — об этом она благоразумно умалчивала.

Когда она, наконец, въехала в свою квартиру (специально купленную в районе, очень далеком от отчего дома, о чём она позже горько пожалела), она заплакала от счастья и впервые за много лет легла спать счастливой. Но счастье её было недолгим. Уже утром её разбудил звонок в дверь. На пороге стояли родители, которые твердо были настроены на э-ге-гей какой счастливый день. И этот день начался. Сначала они направились на выставку в музей, затем побродили по городу и пообедали в ресторанчике. А ближе к вечеру мама позвала её к ним. Чтобы поужинать и провести вечер в кругу семьи. Надо ли говорить, что и этот ужин готовила Алиса. Счастливый день окончился около десяти вечера, и она отправилась на такси домой. Немного расстроенная нарушенными планами, она легла спать, мечтая уже о своём завтрашнем счастливом дне. Однако около восьми утра ее снова разбудил звонок в дверь. И это, конечно, опять были заботливые и любящие родители. Очередной счастливый день уже стоял у её порога.

В общем, после её переезда практически ничего не изменилось. Мама продолжала контролировать каждый ее шаг по телефону и лично. Расстояний для нее не существовало. Запланированные с друзьями встречи срывались потому, что у мамы вдруг резко подпрыгивало давление от мысли, что доченьки нет рядом, о чём она тут же незамедлительно сообщала ей по телефону. И надо было бежать спасать маму. А потом надо было ехать к родителям и готовить ужин, потому что у папы больной желудок и он не мог есть ничего, что не приготовлено руками любящей дочери.

Завести отношения было практически невозможно, потому что мама не оставляла её своим вниманием ни на минуту. Вот в таких вот нечеловеческих условиях в её жизни и появился Андрей. После той пятницы, которая ему надолго запомнилась, у них всё-таки получилось ещё раз встретиться и на этой встрече дело там, к счастью для Алисы, наконец-то дошло не только до первого поцелуя. После того, как это случилось (боже, каких ухищрений ей стоило выпасть из-под контроля мамы на полдня!), у Алисы ещё долго горели уши при общении с ней. И когда их отношения стало невозможно скрывать — пришлось всё-таки поставить маму в известность (на этом настоял Андрей), что у неё появился любимый человек. От таких радостных новостей маме даже пришлось вызывать неотложку.

Она переехала к нему, но все равно практически каждый вечер Алиса забегала к родителям, потому что их надо было накормить, и обязательно с ножа, потому что вчерашнее они принципиально не ели. Такой едой они брезговали, да и опасность пищевого отравления никто не отменял. Они очень серьёзно заботились о своём здоровье.

Учитывая привычки родителей, а также столичные расстояния, домой она возвращалась не раньше одиннадцати. Андрей пытался втолковать ей, что это ненормально, что на ней паразитируют, что у каждого, конечно, в жизни свой крест, но крест в виде мамы — это нечто удивительное. Что нормальные родители делают все, чтобы жизнь их детей удалась, а здесь-то и делать ничего не надо — просто оставить её в покое и отпустить. Что это ненормально — не желать дочери счастья, и так не бывает. По крайней мере он такого никогда не встречал. Алиса согласно кивала, глаза её наполнялись слезами, но она никогда не плакала на людях. Никогда. Если ты плачешь — значит, ты виноват перед ними. Этот урок от мамы она запомнила на всю жизнь.

А потом ещё и незапланированная беременность. Честно, она не хотела ребёнка. Где-то в глубине души она боялась, что он повторит её судьбу. Но что-то там с днями было рассчитано неправильно, и случилось то, что случилось.

Андрей любил её и пытался терпеть и даже честно вытерпел два года, но её мамы всё-таки оказалось для него слишком много. Она не оставляла Алису ни на минуту и постоянно была рядом. А если её не было рядом, то она всё равно была рядом. Но уже по телефону. Алиса понимала, что так долго продолжаться не может, и однажды ей придется сделать выбор между ним и родителями. И под давлением мамы она этот выбор сделала.

Потом, когда она осталась одна, под предлогом помощи матери-одиночки мама с папой окончательно перебрались к ней. Родители поселились в спальне, Алиса же с сыном спали на диване. На том самом диване, который едва не приютил счастливых любовников в тот зимний романтический вечер.

Теперь же все были счастливы. Алёшка от того, что мамочка и дедуля с бабулей всегда рядом, папа счастлив от того, что быт его устоялся, и он каждый день ест еду, приготовленную заботливыми руками дочери и опасность отравления практически отсутствует, мама — от того, как замечательно устроена вся их жизнь и как она чудесно всё это придумала. Счастлива ли была сама Алиса, у неё не спрашивали. Зачем? Конечно, счастлива, это же всем ясно. Ведь они — большая дружная семья и по-другому невозможно.

Пора было готовить завтрак и через полчаса будить Алёшку и маму, которая благородно освободила Алису от обязанности забирать и отводить внука в садик. Папу будить было не надо, сегодня поликлиники у него в расписании не было.

У Алисы начинался еще один счастливый день…

– Хэлло, мистер Перес, сэр, – улыбаясь фирменной американской улыбкой, ответил Слутц. – Если можно, просто воду, сэр. Спиртного не употребляю. Я сторонник здорового образа жизни.

– Отлично! – председатель одобрительно кивнул. – Всем бы нам так! Ну прошу, прошу!

Посетитель уселся, а председатель, забрав со стола папку с документами, разместился в кресле напротив.

– Сынок, можно я буду звать тебя Ленни? – доверительно спросил председатель, глядя в глаза Слутцу. – Ведь Демократическая партия – это одна большая семья!

– Конечно, сэр! Я даже польщён, сэр!

– Вот какая штука, Ленни… Неприятности у партии, – с грустью посмотрел председатель на Слутца и, дождавшись, когда тот поднёс стакан с водой к губам, неожиданно взорвался: – И ты, ты, чёртов ублюдок, один в этом виноват!

Слутц поперхнулся водой, закашлялся и осторожно поставил стакан на столик.
– Простите, сэр… Что вы имеете в виду, сэр?

– На, почитай, – председатель метнул папку с документами точно на колени Слутцу.
Слутц, с опаской поглядывая на него, начал быстро просматривать содержимое папки. По мере прочтения настроение у него заметно портилось, и американская улыбка тускнела прямо на глазах.

– Грёбаные суки, – тихо бормотал он, читая, но председатель услышал.

– Это точно… – с ненавистью глядя на Слутца, тихо проговорил он. – Ещё какие суки! А скажи-ка мне, ты, оклахомский ублюдок, зачем ты всех дам, входящих не просто в кабинет, а в кабинет, мать твою, сенатора Соединённых Штатов, хватаешь за лобок? Это что за манера такая здороваться? Просвети старика, будь добр!

– Сэр, у вас неверные данные, – опустив глаза, еле слышно ответил Слутц. – Да и какой же вы старик? Вам же всего 60... И потом, при чём здесь Оклахома? Я – коренной вашингтонец и родился в Вашингтоне, в столице величайшей страны мира!

– Потому что ты оттуда избирался, если ты забыл! По Оклахомскому избирательному округу. Да какая теперь, к чёрту, разница?! – он глубоко задышал, успокаивая нервы. – Ладно, беру оклахомского ублюдка обратно! А ты давай-ка про лобок поподробнее! То есть про лобки. В этом досье про них много!

– Да что такого? Там случайно всё получилось…

– Да? – заинтересованно посмотрел на него председатель. – Научи, как можно леди случайно за лобок потрогать?

– Ну как… – Слутц задумался, подбирая слова, а потом, осторожно поглядывая на председателя, продолжил: – Мы договорились об интервью, она зашла в кабинет, вдруг поскользнулась и начала падать. Я и поддержал. И совершенно не думал в тот момент о том, куда там мои руки попадут... У меня была задача спасти даму!

– Ну и куда ты попал? Руками, я имею в виду?

– Я не уверен, сэр, но одной рукой я, наверно, совершенно случайно попал именно в то место, про которое вы упомянули, а вот второй…

– Да, там и про вторую есть. Ну давай-давай, не томи!

– А второй я поддержал её за другое место... Ну там, где спина переходит в ноги. Исключительно для устойчивости. Иначе мы бы оба рухнули на пол… Наверное…

– Бинго! Ну просто бинго! Там ещё написано, что, держа её за жопу и за сам знаешь что, ты назвал её зайчуткой и предложил стать твоей любовницей.

– Это наглая ложь, сэр! Я никого, подчёркиваю, никого никогда в жизни не называл зайчуткой! Я говорю «зайчонок». И только зайчонок!

– Это, конечно, в корне меняет дело… – председатель задумчиво посмотрел на Слутца. – А что, можно, пожалуй, и так… А про тех трёх что скажешь? – он показал пальцем на папку, лежащую на коленях Слутца. – У которых аналогичные претензии?

– А это несомненно происки русских, сэр!

– Почему русских? – председатель даже оторопел и с интересом посмотрел на Слутца.

– Сэр, но это же общеизвестный факт! Если с американским сенатором случается какая-нибудь неприятность – значит, без русских не обошлось. Открою вам тайну, – он доверительно наклонился к председателю, – они нас ненавидят! Просто так! Без всяких оснований! Ставлю на это миллион долларов!

– Ах ты, вонючий скунс, – задумчиво, но даже с каким-то уважением посмотрел на него председатель. – Миллион долларов, говоришь? Ладно, это может сработать… Но запомни, Ленни: я это делаю не ради тебя, а ради блага нашей великой страны!

– Да, сэр! Конечно, сэр! Спасибо, сэр!

Председатель подошёл к столу и снова нажал кнопку интерфона: «Джессика, детка, соедини с шефом комитета по этике. Да, жду… Хэлло, Гарри! – сказал он, когда услышал уверенный голос, заполонивший весь кабинет. Он переключил разговор на трубку, которую плотно прижал к уху. – Гарри, тут такое дело… У меня сидит Ленни Слутц. Кто-кто… Сенатор Леонард Слутц. Да, тот самый, который зайчутка. Да, ты всё правильно понял. В общем так… Я его послушал… Да. Внимательно. В общем, руководство Демократической партии в лице меня и комитет по этике в лице тебя по итогам проведённого разбирательства не нашло никаких поведенческих нарушений у сенатора Слутца. Согласен? Аудиозапись с зайчуткой? Скажешь, что Сенат США не имеет должного инструментария для её исследования. Да, ассигнования на закупку необходимого оборудования до сих пор не выделены. Да, лично президентом Трампом. Заодно пнём этого рыжего козла ещё раз. Лобок? Нет, давай «нижняя часть тела». Нет, давай и это не будем… Она падала, и он её просто поддержал. Без уточнений, за что… Остальные? Скажешь, что это результат деятельности разведок враждебных нам государств. Спланированная акция, бла-бла-бла и всё такое. Нет, не Ирана. Просто не уточняй, каких государств. Просто враждебных. Понял?» – он минуту послушал и потом тихо и убедительно сказал: – Гарри, если всё будет так, как я тебе сказал, то у тебя появится двести тысяч поводов быть мне благодарным… Что? Четыреста? – он вопросительно покосился на Слутца, который часто-часто утвердительно закивал головой. – О’кей! Договорились. Обнимаю, – и он положил трубку.

Сенатор Слутц смотрел на председателя с обожанием.

– Спасибо, сэр! Я никогда этого не забуду, сэр!

– Ладно, сынок, иди… Иди и помни: не врать и не бояться! Пусть это станет твоим личным девизом!

После того как Слутц покинул кабинет, на журнальном столике остались лежать две бумажки, придавленные стаканом воды. Это были два чека на предъявителя в один из офшорных банков. Один – на миллион долларов, второй – на четыреста тысяч.

Через месяц все обвинения с сенатора Слутца были сняты.

* * *

Жизнь у Анны была обычной: с чёрными и с белыми полосами. Как у всех. Но вот почему-то личная жизнь не складывалась, хоть тресни, хотя шармом и красотой бог её не обидел. Однако, несмотря на все неудачи в этой самой личной жизни, она была твердо уверена, что где-то на свете стучится лбом об стену от тоски по ней достойный её мужчина, которого она обязательно осчастливит своей бьющей ключом женской энергией, а также окружит теплом и заботой. Он уже на подходе, надо только ещё немного подождать, вот ещё чуть-чуть, и они обязательно встретятся. В общем, она не опускала головы и твёрдо верила, что когда-нибудь это всё случится, и принц на белом коне промчится по её переулку, осадит того самого коня прямо перед ней, а затем подхватит её на руки, и они галопом помчатся в счастливую и богатую жизнь.

Давайте уж чуть поподробнее про нашу героиню. Анна была яркой девушкой, но, к сожалению, уже солидных сорока лет. Она всё ещё была мила, красива, обаятельна и всё так же легко сходилась с людьми, как и 20 лет назад. Полуголой на спор (были и такие случаи в её жизни!) легко могла станцевать в ресторане на столе и так же легко подружиться с приятной мужской компанией, а потом закончить вечер с этой же компанией в сауне. Причём всё это делалось исключительно из любви к искусству, безо всякой материальной заинтересованности. Очень много таких случаев было в её искрящейся весельем жизни. Она была настоящий человек-праздник. Если бы она родилась в индейском племени апачей, имя бы ей было «Скачущая по хуям», но мы не будем её так называть. Потому что это пошло и некрасиво. Пусть она будет для нас лёгким воздушным человеком…

Когда-то, давным-давно, она даже была замужем. Однако муж, не выдержав её лучистого характера, смог продержаться с ней всего полтора года. Тот брак был ранним и по любви, детьми и имуществом они обзавестись не успели. И больше порог ЗАГСа она никогда не переступала. А ей тогда было и не надо! А потом, когда с той поры незаметно минуло 20 лет, вдруг стало надо. Но на горизонте, увы, ничего не вырисовывалось. Она считала, что это сглаз, а что же ещё? В общем, печалька...

Цену себе она знала, поэтому статус в соцсетях у неё был соответствующий. Ну этот, всем известный: «Меня трудно найти и легко потерять». Шкаф у неё дома просто ломился от Версачче и Луи Виттона, купленных на местном рынке у Ашота, который, глядя на неё масляными глазами, клялся мамой, что это всё оригиналы, доставленные контрабандой прямиком из Парижа. Прочие признаки успешной женщины также были у неё налицо. Даже губы с искусственными припухлостями и выпуклостями совершенно не портили её. Губы у неё, знаете, были сделаны со вкусом: у некоторых дам на верхней губе небольшой воробей гнездо может свить, а у Анечки было не так — лишь изящная невесомая колибри могла там найти себе приют… С ноготочками и ресничками всё тоже было в полном порядке.

Вдобавок она была дипломированным специалистом: за плечами было целых полтора года торгового училища! И нагруженная по уши знаниями, полученными в Alma mater, она гордо восседала на кассе в «Пятерочке», неуловимо отличаясь породой от прочих дворняжек кассиров-самоучек.

А как же светская жизнь, спросите вы? Там тоже всё было в порядке. Традицией было раз в неделю коротать вечерок в кафе «У Самвела», где под лёгкий флирт с посетителями они обменивались с подружками новостями. Да и в Анапе вот уже двадцать лет в августе она была завсегдатаем: в каждой лавке там была перепробована чурчхела, и среди друзей она считалась непревзойдённым знатоком изумительных креплёных вин местной лозы.

Однако совершенно не прибавляло настроения ей то, что молодость стремительно заканчивалась. Это она понимала по свиданиям из службы знакомств. Взгляды потенциальных женихов стремительно затухали: уже не было в них того кобелиного блеска, её никто больше мысленно не раздевал, а кое-кто даже брезгливо поджимал губы, оглядывая её пожухлые прелести. Если раньше выбирала она, то теперь выбирали её. И честно сказать, выбирали всё реже. На второе свидание осмеливались единицы, ну а уж третьих, с интимным продолжением, можно было пересчитать по пальцам. Ещё и целлюлит вдруг начал громко заявлять о себе, откуда-то взялся лишний вес (а что вы хотите, ежевечерние пицца и пиво у телевизора даром не проходят!), а грудь, задорно торчавшая раньше, теперь немного поникла. И ничем, кроме сглаза, она это объяснить не могла.

* * *

Все эти грустные мысли метались в её голове, пока руки сами, на автомате, продолжали обслуживать покупателей. Но вдруг она кожей почувствовала на себе чей-то оценивающий взгляд, который оживил в ней те забытые чувства из ещё недалёкого прошлого, когда она была ещё свежа и желанна. Она подняла глаза, и когда посмотрела на смотрящего, поняла, что принц всё-таки доскакал до неё.

Принцу, правда, было под 70. Но он был умопомрачительно одет, вещи на нём были явно не от Ашота, а рядом с ним топтались два охранника с наушниками в ушах. Третий охранник контролировал обстановку у входа. У окна, куда она быстро бросила взгляд, было припарковано роскошное авто (она почему-то сразу поняла, что это Роллс-Ройс). Как и зачем занесло этого принца в эту дыру в Домодедове, было загадкой.

— Анна, прошу прощения, — взглянув на бейджик, а потом проникновенно глядя ей в глаза, сказал он. — Меня зовут Леонард. Леонард Нарышкин. Может, слышали? Кстати, можно просто Лео.

— Мужчина, — надменно ответила она (боже, чего ей это стоило!), — нам запрещено разговаривать не с покупателями. Вы покупатель? Что-то не могу разобрать...

— Я понял, — он повернулся к одному из охранников, — Миша, всё это сюда. На ленту, — он показал подбородком на элитный алкоголь, полка с которым находилась под неусыпным наблюдением Анны. — Кстати, — тревожно посмотрел он на неё, — а вы не замужем? — И, дождавшись отрицательного движения головой, он облегчённо выдохнул.

Один из охранников, отжав очередь, уверенно стал за спиной очередной бабушки, которая трясущимися руками протянула Ане один-единственный творожок. Очередь недовольно забурчала, но, наткнувшись взглядом на его твердо сжатые губы, а также на могучие плечи, покорно направилась к другим кассам.

Сам же Миша, подогнав к полке две тележки, двумя руками, не глядя, начал быстро и небрежно сгружать всю эту алкогольную роскошь в припаркованный транспорт. Он почему-то был похож на грузчика, который бросает кирпичи в кабину грузовика. И было похоже, что его совершенно не волновало, разобьётся ли очередная бутылка или нет. Набив с горкой обе тележки, он подкатил их к ленте, в то время как второй охранник, заняв место по ту сторону кассы, приготовился паковать покупки.

Работа кипела: Миша выкладывал бутылки на ленту, Анна их пробивала, а второй охранник укладывал купленное в другие тележки. Сам же Леонард обосновался около Анны и, жадно глядя на завиток около её уха, проникновенно журчал туда что-то приятное. Аня бездумно пробивала покупки, у неё кружилась голова от предчувствия счастья, и слушала она невнимательно. Однако урывками, сквозь туман в голове, до неё доносилось что-то про её исключительность, про музыку какого-то Ликрана и почему-то про зонтики, которые зазвучали в его душе при одном только взгляде на неё, и что эти зонтики заполонили всё пространство «Пятерочки», отражаясь от воображаемых колонн и капителей (что такое «капитель», сука?!). И как же он счастлив, что ему именно сейчас захотелось мороженого, ну как в детстве, и он заехал сюда, где и увидел её. И что они обязательно поедут вместе в Лондон, ну если она будет не против («Нет, нет! — мысленно заорала она, — я не против!»), где он познакомит её со своими друзьями, с семейной парой Карлом и Камиллой. И непременно с мамой. И мама будет очень рада. Потому что вы, Анна, изумительная и замечательная! И что при одном взгляде на вас я понял, как вы прекрасны, и что вы — моя судьба...

Здесь алкогольный поток, наконец, иссяк, и Леонард вежливо замолчал. Анна, взглянув на итоговую сумму, нервно сглотнула. Потому что цифра на экране сильно напоминала её годовую зарплату.

— Скидочная карта у вас есть? — у неё появился законный повод твёрдо посмотреть ему в глаза.

— Увы, нет, — с какой-то грустной улыбкой ответил Леонард. — Но это неважно…

— Я своей пробью? — вопросительно посмотрела она на него.

— Конечно, конечно, — предупредительно ответил он. — Делайте как вам удобно.

Она поднесла свою карту к терминалу, и сумма снизилась на 20 тысяч.

— Видите, какая экономия, — гордо проговорила она, — а вы говорите...

— Как мило, — пробормотал Леонард, с восторгом глядя на неё. — Действительно, экономия. Миша, заплати, — обратился он к охраннику. — Из представительских.

Миша достал карту, терминал пискнул, и кассовая лента змеёй поползла из него, достигла пола и начала двигаться дальше, сворачиваясь кольцами.

Леонард выудил из тележки первую попавшуюся бутылку, посмотрел на этикетку и поджал губы. Затем он почему-то положил её обратно.

— Это вам, — сказал он Анне, обведя руками всё это алкогольное великолепие. — Прошу принять в дар.

— Мерси, — почему-то пискнула она и даже попыталась сделать реверанс, но на табурете у неё это как-то не получилось.

— Вот моя визитная карточка. — Он протянул ей глянцевый кусок картона с золотым обрезом (она мельком взглянула на неё, там значилось «Нарышкин Леонард Станиславович, предприниматель» и номер телефона; на обороте это же было продублировано на английском). — Пожалуйста, отмените все ваши дела на завтра. Подарите этот день мне. А потом и всю жизнь. Позвольте записать ваш телефон? — здесь она задумчиво, с поволокой во взгляде, посмотрела на него и нехотя, как бы борясь с собой, позволила. — Утром я вам позвоню. Позвольте руку?

Она как в тумане протянула ему руку, он галантно наклонился и, глядя ей в глаза, припал к её руке долгим поцелуем. Затем он выпрямился, кивнул ей головой и в сопровождении охраны направился к двери. У двери он оглянулся и снова с улыбкой посмотрел на неё, затем ещё раз кивнул и окончательно покинул магазин.

Аня, открыв рот, смотрела ему вслед. Что и говорить, ухаживать он умел, не то что этот мудак Серёга. Затем, решительно тряхнув головой, она с трудом, но увезла две тележки подарков в служебное помещение. Потом вернулась за кассу, где и продолжила работу, судорожно считая минуты, оставшиеся до конца рабочего дня.

* * *

С трудом оформив на завтра выходной, она вышла на бульвар, где и рухнула на первую же скамейку. В сумке у неё лежал какой-то ликёр и шампанское из подарков Леонарда. Она перекрестилась, достала телефон и ввела в поисковую строку запрос про своего нового знакомого. После прочтения первых строк челюсть у неё отвисла, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. И ничего удивительного. Потому что...

...Нарышкин Леонард Станиславович оказался владельцем фабрик, газет, пароходов и основателем множества благотворительных фондов. Он входил в список Форбс, и доказанных денег у него было под 200 миллиардов долларов («Лучше бы в рублях, — тревожно подумала она. — Он что, телевизор не смотрит? Там же постоянно рассказывают, что доллар — самая ненадёжная валюта. Он же всё время падает»). Её Лео был гражданином мира: количество имеющихся у него паспортов не поддавалось исчислению. Он даже был рыцарем и его считали тайным другом английского короля.

А что там за друзья такие из Лондона? Ну эти Карл и Камилла? Ну-ка… Кто-кто?!!! Ни фига себе… Блядь, вот это друзья семьи… Офигеть… «Всё сходится, — ошарашенно подумала она. — Тот тоже принцем до 73 лет был. Как и мой. Значит, если я выйду за Лео замуж, то буду называться не Аня Курочкина, а леди Анна, супруга сэра Леонарда. Ох, блядь… Девчонки просто умрут от зависти!»

Такие новости чего-то властно от неё потребовали. Она открыла сумку, свинтила пробку с бутылки с ликёром и сделала глоток прямо из горла. Чтобы успокоить нервы. А потом ещё один. И лишь затем продолжила увлекательное чтение.

Что там с семьёй? Опа! Был четырежды женат, сейчас разведён. Светская хроника утверждала, что причины разводов — измены жён. Здесь он никакого компромисса не признавал («Будем осторожнее, — подумала она. — Это важно! Пупсика своего я не расстрою»).

Детей нет (Отлично! Значит, будут. Я постараюсь! Очень!). Отец умер, матери 95 лет. «Скажите, какой отличный возраст, — тепло подумала она о будущей тёще. — Я буду очень изысканно смотреться на её похоронах на лабутенах и в маленьком чёрном платье от Шанель». Буду держать своего Лео за руку, проникновенно смотреть на него и шептать: «Милый, она прожила достойную жизнь. Не надо плакать… Она сейчас на небесах танцует с твоим папой ча-ча-ча. И у них всё хорошо...» А он пожмёт ей руку и благодарно скажет, глядя на неё глазами, полными слёз и любви: «Спасибо тебе, любовь моя… И да, кстати, завтра мы встречаемся с Карлом и Камиллой, помнишь, я тебе про них рассказывал. Они просят приехать к ним завтра домой, в Кларенс-Хаус. Это в Лондоне. Он хочет выразить соболезнование. Они не смогли появиться на похоронах, это не по этикету. Потому что этикет выше королей. А Камилла, кстати, очень хочет с тобой познакомиться. Очень...» О, кстати, попрошу у Камиллки корону, чтобы сделать пару селфи. Чтобы девчонки умерли от зависти окончательно!

Она так ясно увидела это, что зубы свело от счастья, и она даже помотала головой. Но что-то ещё тревожило её, что-то осталось невыясненным… А, точно. Что там за капители такие и Ликраном с зонтиками? И умница Гугл снова не подвёл. Прочитав, она надела наушники и послушала минуту. Честно говоря, ей не понравилось. Она подумала, что это пиздострадания и никакого драйва. Тем более что мужик и баба пели там на каком-то непонятном языке. Таня Буланова 100 очков этой блевотине вперёд даст. А Серёжа Жуков этому Мишелю Леграну с его «Шербурскими зонтиками» (теперь она знала, о чём речь!) вообще не оставит ни единого шанса. С капителями тоже всё прояснилось.

Глотнув ещё на дорожку и положив телефон в сумку, она решительно встала и направилась в свою однушку. Готовиться к будущей счастливой жизни...

* * *

Солнце разбудило её и кошку, которая уютно устроилась у неё на груди. С трудом сфокусировав взгляд на окружающем мире, она вздрогнула. Пол был завален объедками и пустыми бутылками, вокруг валялись коробки от пиццы. Обеденный стол стоял накренясь, потому что одна ножка у него была сломана. Повернув лицо к стенке, она обнаружила в своей постели Серёгу, который, пуская слюни на подушку, выглядел ну совершенно не сексуально — не то что вчера. Она вспомнила, что всё-таки заставила сходить его в душ, несмотря на то что он яростно утверждал, что совершенно не испачкался. И заставила даже сбегать за презервативами. Потому что ей, на пороге новой жизни, неприятности были не нужны. И вот за это она себя похвалила.

А потом она себя поругала. За то, что всё-таки позвонила вчера этому самому Серёге. За то, что исполнила перед ним свой коронный номер в виде голого танца на столе под Серёжу Жукова (вот почему бедный стол не выдержал!), который на полную громкость в два часа ночи оповещал всё Домодедово, что 18 ей уже и можно целовать её везде. За ночной скандал с Марьей Степановной, председателем ТСЖ и старой сукой, которая всё-таки вызвала полицию и кричала ей через дверь: «Когда же ты, шалава, сдохнешь! Сил никаких нет!». За то, что, подбоченясь и гордо стоя голой перед закрытой дверью, громко втолковывала полицейским через замочную скважину, что к ней надо обращаться «леди Анна» и никак иначе, и что если они немедленно не уберутся, то она пожалуется английскому королю, а он позвонит Путину, и тогда им всем пизда.

Вспомнив всё это, она смущённо улыбнулась и, подумав: «Ну что ж, пусть это будет мой дембельский аккорд», — направилась в туалет. Там, усевшись на унитаз с открытой дверью, она закрыла глаза и начала грезить о своём будущем величии.

Громко зазвонил телефон. И она услышала, как Серёга снял трубку. Она успела заорать: «Не трогай!», но было уже поздно.

Цепенея, она услышала, как Серёга хрипло бурчал: «Алло… Какой Леонард? А… Леонард… В общем, пошёл на хер, Леонард. А баба занята. Понял, упырь? Да. Я её трахаю. Ага. Да. Да... Передам. Ну и тебе счастливо...»

— Что же ты делаешь, козёл! — истерично завизжала она, каким-то чудом со спущенными трусами добежав до него из туалета, и вырвав у него телефон. — Леонард! Леонард, послушай! Ты всё не так понял! Это мой брат внезапно приехал из деревни. Напился и себя не помнит! Леонард!!! Ну ответь!!!

Гробовое молчание было ей ответом, а потом раздались короткие гудки. Руки её разжались, телефон упал на диван, и сами собой потекли слёзы.

— Что ж ты наделал, мудак, — прохрипела она. Губы у неё тряслись, ненавидящий взгляд просто испепелял Серёгу. — Пошёл вон отсюда, пьянь!

— Но-но, сука, за базаром следи!

— Заткнись, мразь! — она нажала на повтор, но робот сообщил, что номер уже не зарегистрирован.

Она села на диван, обхватила себя руками и завыла в голос. Её точно кто-то сглазил. И теперь в этом не было никаких сомнений.

Завеев погоревал недели две и решил жениться. Весь поселок пришел в смятение - и оттого, что Завеев не выдержал положенный срок после смерти супруги, и оттого, что на склоне лет, когда люди думают о смерти, возмечтал вступить в брак. И, главное, возмутило всех, что он замыслил взять в жены девочку-сироту Евфросинью, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

Все его отговаривали, даже сын приехал из Красноярска и стыдил. И не только стыдил, но даже и намекал на материальную заинтересованность невесты после вашей, папа, смерти, которую осталось недолго ждать. Но назло общественному мнению, а также преодолевая религиозные запреты, старик настоял на своем.

Священник долго беседовал, увещевал. Под конец беседы стал грозить, как водится, геенной огненной. Завеев, однако, не сробел. Он с упорством изувера противостоял всеобщему недовольству.

И девочка эта, Евфросинья, также на удивление всем, не поддалась уговорам, не покорилась перед угрозами, утверждая с завидным бесстрашием, что любит Егиазара Семеновича и жить без него, без его участия не сможет. И когда он сумел так влюбить ее в себя, чем словчил соблазнить — непонятно.

По закону венчаться они не могли, пока невеста не вступила в свое совершеннолетие. И некоторое время они жили невенчанно, буквально под улюлюканье всего поселка и ближайших к поселку иных селений.

В общем, вопреки всему, жили они долго и счастливо, родили троих детей и в один день не умерли. А даже совсем наоборот: в 1960 году они встретились автором рассказа тов. Нилиным на строительстве Братской ГЭС.

Среди множества вопросов я задал ему и вопрос о судьбе соседей — тех, кто высмеивал его, женившегося на девочке.

— Примерли, — сказал он. И в глазах его блеснула искра озорства тут же, впрочем, погашенная слезой слабости. — А девочка эта, как вы изволили выразиться, вот она, — указал он на маленькую старушку, сидевшую у ярко освещенного солнцем зеленого штакетника на лавочке. И снова повторил уже без вспышки в глазах: — А соседи наши, те самые, все примерли. Все, все до одного. Никого не осталось. — И помолчав: — Некому, одним словом, теперь смеяться.

«Матушка Земля… — прошептал одиннадцатиклассник Саша, ошарашенный сюжетом, — вот это поворот! Если честно — педофилия и геронтофилия в чистом виде. Но от нас не этого ждут...» И он, покусывая колпачок ручки, начал набрасывать на черновике тезисы будущего Шыдэвра. Там было вот что:

1. Физиологически конечно это фу, бэ. 61 год и 16. Фу, бэ на них еще раз! И про то, что жили невенчано, писать не буду. Это не скрепно. Об этом умолчим. Хотя можно про Лолиту и Гумберта намекнуть. Сколько им там было? Ему 37, ей 12? Но там были пиздострадания без всякой духовности, а у нас будет крепкая семья, высокие нравственные идеалы и приоритет духовного над материальным. Понимать надо разницу! В общем, что-нибудь в этом роде...

2. Да, жили скучно. Да, обыденно. Никакого драйва. Но может в этом и есть настоящая жизнь? Тем более, что если брак, как учит Церковь, угоден Богу, то он обязательно вознаграждается детьми. А детей у них трое. Значит, трижды благословенные. А все примеры из мировой литературы, ну там, где не скучно и не обыденно, ни до чего хорошего не доводят. И совместным деторождением, увы, не отмечены. Например, Каренина и Вронский, Ромео и Джульетта, де Бюсси и Диана де Меридор и пр.

3. Значительно улучшилось здоровье нации. После 60 лет мужику трех детей изготовить, да еще без всяких суррогатного материнства — это, знаете, о-го-го! Но это тогда, до Революции, он был старик, а сейчас был бы зрелый человек в последней стадии молодости. И всё это благодаря Единой России и принятым её законам. И до пенсии еще пять лет! А кстати, сколько лет им было, когда они с автором о жизни разговаривали? Тээкс… Посчитаем. В 1902 году ему был 61 год, значит он родился в 1841 году. А она, соответственно в 1886. Получается, она родилась после отмены крепостного права. Можно это как-то обыграть, мол она родилась уже в свободной Россия, сбросившая с плеч ярмо рабства? Пожалуй нет, здесь не в тему… Отвлеклись. Значит в 1960 году ей было 74 года, а ему — 119 лет. Сколько?! Точно, 119. Значит, советская медицина, правопреемницей которой стала медицина российская, уже тогда добилась невероятных успехов в деле увеличения продолжительности жизни. А теперь и российская медицина совершает успехи, которым завидует весь мир, опять же благодаря мудрым законам, принимаемой Единой Россией. Фу, бэ, опять, конечно, но переживём... Очень нужно 100 баллов по сочинению. Очень!

4. Кстати, а почему наш герой не включен в Книгу рекордов Гинесса? Там старейший мужчина — японец Кимура, который дожил до 114 лет. А наш Егиазар — до 119 подтвержденных годиков. И это только до беседы с автором рассказа. Может он еще лет пять потом прожил? Опять западный мир принижает достижения России. Может еще раз про Единую Россию что-нибудь вставить, или хватит? Ладно, потом решу.

5. Все это надо втиснуть в 300 слов. Единую России и РПЦ похвалить, Запад поругать. Закончу, пожалуй, так: «Рассказ вызывает искреннее восхищение, ведь история Егиазара и Евфросиньи — это настоящий гимн чистой, настоящей любви, которая не знает сословных и возрастных границ, не боится пересудов и стоит выше человеческого закона. Помимо этой удивительной преданности, произведение подкупает своей жизнеутверждающей мудростью: автор с невероятной теплотой показывает, что жизнь и счастье принадлежат лишь тем, кто осмеливается жить по велению сердца. Любовь героев, пройдя через десятилетия и общественное порицание, остается бессмертной и торжествует в их детях, и в том светлом спокойствии, с которым старушка Евфросинья смотрит на мир, не утратив ни капли вечной душевной молодости».

Спустя неделю, когда оглашали результаты, учителя посматривали на Сашу странно. Потому что, кроме своих законных 100 баллов, он получил также и приглашение канала СОЛОВЬЕВ LIVE на стажировку.

Счастливо и размерено текла их семейная жизнь, пока не завелась на работе у Евгения новая коллега. Некоторые филологи брезгливо заметят, что заводятся мандавошки, а суть женщин — внезапно появляться, но не будем спорить. Пусть их, этих филологов! Тем более, что коллега (её звали Кларой) завелась не прямо у него, а в дружественном подразделении, квартировавшем тремя этажами ниже.

Что там скрывать — коллега была по-настоящему прекрасна. Лет ей было около 25, в комплекте имелась идеальная фигурка и чудные голубые глаза, с восхищением смотревшими на мир. А какая там была линия бёдер, ммм… А грудь! А ножки! Она была ожившей музыкой Морриконе в женском образе, кто понимает, о чем я… В общем, поначалу их пути просто пересекались, — они невзначай встречались у кулера и в кофе-пойнтах, и, наконец, их знакомство переросло в крепкую офисную дружбу. Она присоединилась к их офисной банде, и начались пятничные посиделки, совместные кофе-брейки и прочие офисные радости. Он с удивлением открыл для себя, что она мало того, что знала, чем Северная Америка отличается от Южной, но еще и отлично разбиралась в Четырёх благородных истинах буддизма! Ей также (без помощи Гугла!) было известно, чем сталь отличается от чугуна, и что Бетельгейзе больше Сириуса в 500 раз! Кроме того, она легко и непринуждённо поддерживала разговор о футболе и теннисе, и даже разбиралась в сортах виски. Удивительная женщина! В общем, Клара оказалась отличным парнем, не друг, а мечта! И если бы не любимая жена, он искренне мог бы утверждать, что прекраснее и интереснее женщины в жизни еще не встречал!

Правда, его несколько тревожило, что её изумительные голубые глаза вместо абстрактного созерцания мира начали всё чаще останавливаться на нём, и в них он с удивлением видел уже не просто дружескую радость от встреч, а нечто другое. Цинично говоря, в них уже отчётливо читалось желание. Как зрелый и опытный мужчина ошибиться в этом он не мог. Он давно собирался ей сказать, что в любовном плане никакого будущего у них нет, что он действительно любит свою жену и по-настоящему с ней счастлив, но всё как-то не представлялось повода. И вот однажды этот повод представился...

* * *

В тот роковой вторник, когда они оказались в лифте вдвоем, у неё из волос выпала заколка. Она нагнулась за ней, да так неловко, что оступилась и непременно бы упала, если бы Женя не поддержал её. Как так получилось, что секунду спустя она уже целовала его, было непонятно. И тем не менее это случилось. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь, сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от неё. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Она продолжала его целовать, одновременно выделывая руками чёрт знает что, отчего Женя с ужасом почувствовал, что против воли начал несколько увеличиваться в размерах. И поделать с этим он ничего не мог. Как бы вы ни любили свою жену, но физиология — штука такая. «Помогите», — прошептал он, выполняя своё обещание, но помогать ему, кроме Клары, увы, было некому.

Спустя пять минут они уединились в кабинете вице-президента, находящегося в командировке, от кабинета которого у Евгения был ключ. Там и случилось то, что должно было случиться. И молния вжикнула на её спине, и она, подняв руки, выскользнула из платья, которое струйкой стекло на пол. И он впервые увидел уже ничем не прикрытую ту самую изумительную линию бёдер, и его руки сами потянулись туда... Затем, уже не помня себя, он подхватил её на руки и понёс в комнату отдыха на чудный кожаный диван, на котором обычно отдыхал утомленный государственными делами вице-президент, и на котором теперь будут отдыхать они. Оставим же их на полчаса, ибо подглядывать нехорошо.

Позже, когда они уже сидели на диване, он смущенно посмотрел на неё «Что это было?» — спросил слегка ошарашенный всем происходящим Евгений. «А это была любовь», — сверкая счастливыми глазами, сказала Клара и нежно поцеловала его.

Кончилось всё это плохо. Нет, сначала всё было хорошо. Даже очень. Но потом становилось все хуже и хуже. Понятно, что любовь молодой умопомрачительной женщины окрыляла и добавляла лишних пять копеек самолюбию. Потому что полюбили не служебное положение, а его самого. Но пришли и проблемы. Пришлось вспоминать навыки, приобретённые в юности, когда он успешно крутил любовь с тремя дамами одновременно, не считая случайных мимолетных знакомств. Добавились вечерние совещания, незапланированные однодневные командировки, и как-то так вышло, что дома он стал проводить меньше времени. Положение усугублялось тем, что он по-настоящему любил свою жену и от этого раздвоения очень страдал. Вдобавок Клара, поначалу обещавшая только любовь без обязательств, исподволь, тихонько, по-женски, начала строить своё счастье. Вдруг добавились выходы в свет, походы в театры, на концерты, на выставки, поездки на дачи к её знакомым и всё в таком роде. Объяснялось всё это поиском духовного родства. Но ведь никакого духовного родства мужчины в любовницах не ищут. Не верьте тем, кто будет утверждать иное. В любовницах ценятся совершенно другие качества...

И где-то через год это всё выплыло наружу — недоброжелатели открыли жене горькую правду. До самой смерти он не забудет её окаменевшее лицо и слёзы дочери. Кончилось всё разводом — жена попросту не простила ему измены. А дочь, став старше, в редкие встречи пустыми глазами смотрела сквозь него и разговаривала, сжав зубы.

Вот такую цену заплатил он за мимолетное увлечение, которое из крепкой дружбы случайно переросло чёрт знает во что...

* * *

Как умирающий за мгновение видит свою жизнь, так всё это и увидел Евгений за те три спрессованные во времени секунды, прошедшие между её несостоявшимся падением и тем первым поцелуем в лифте. И от этой перспективы он похолодел. «Я буду звать на помощь», — улыбаясь сказал он, пытаясь осторожно отстраниться от Клары. «Зови, — хрипло прошептала она в ответ, — хотя нам здесь никто не нужен». Однако он мягко, но твёрдо, отстранил её и, погладив по голове, грустно сказал: «Кларка, нам надо поговорить. Давай через час в сквере». Она повлажневшими глазами посмотрела на него и грустно кивнула. А потом очень удачно открылась дверь лифта, в него зашли люди, и больше они были не одни.

Спустя час, сидя на лавочке, он, держа её за руки, искренне объяснял, почему они не могут быть вместе. И про некоторую разницу в возрасте, и про свою жену, которая была послана ему небом и больше ему ничего не надо, и про их любовь и уважение друг к другу, и про то, что он никогда ей не изменял и не собирается. Она глотала слёзы, кивая в ответ на его возвышенные речи. Он утешал её тем, что просто её время еще не пришло и она обязательно встретит свою половинку. И он будет добрый, умный, сильный и смелый. Потому что она сама красивая, умная, добрая, сильная, да и просто необыкновенная, и по-другому быть не может! Всего-то осталось немного подождать. И он обязательно появится. Ведь я же дождался своего счастья! И ты дождешься. А мы останемся хорошими друзьями, ведь ты, Кларка — отличный парень, да? Она согласно кивала, думая о своем. Евгений дружески поцеловал её щеку, и, с облегчением закончив этот трудный разговор, поднявшись с лавки, оставил её одну.

* * *

А вот если бы Евгений умел читать мысли, то он бы сильно встревожился. Потому что в голове Клары вся эта чушь про «останемся друзьями» и «хорошего парня» даже не отложилась. У неё уже был план. Пятница, в связи с корпоративом, который был запланирован в санатории в Подмосковье, объявлялась у них нерабочим днем. В этот день руководство и офисный плебс должны были слиться в экстазе под заклинания «Мы — команда, мы — семья, всё — для клиента» и прочий корпоративный бред. Заезд планировался в пятницу утром, а для тех, кто не рассчитает сил на фуршете, предусматривалась ночёвка в заранее забронированных номерах. Оставалось сделать так, чтобы Евгений, который и вовсе не собирался пить, силы бы точно не рассчитал. «Я что-нибудь придумаю, — металось у нее в голове. — Например, тост в его честь от самого высокого начальника! Я это устрою! Клянусь, устрою! И пусть только попробует не выпить! А там на меня или упадёт бревно, или укусит пчела, или я подверну ногу. Что-нибудь да подвернётся! Он донесет меня до номера, а там уже всё будет в моих руках. И ногах! Я ему покажу, козлу, «останемся друзьями»!

До корпоратива оставалось всего три дня…

Первое, что должно было её насторожить, это то, что направление было выписано в медцентр возле Донского монастыря. Странное место, учитывая, что Полина Игоревна сама-то жила на Бабушкинской. Да и само место имело дурную славу: Салтычиха там была похоронена, и первый в стране крематорий заработал именно там. Второе, что также должно было насторожить бдительную московскую пенсионерку, но как-то прошло мимо неё, это то, что временем посещения была указана полночь. Но обладание заветным талоном кружило голову (кто его знает, может после УЗИ и МРТ назначат, чем чёрт не шутит!), и на эти тревожные звоночки внимания она не обратила.

Пенсия не позволяла на такси по поликлиникам раскатывать, дети и внуки в Москве отсутствовали, поэтому за два часа до назначенного времени она, захватив любимую сумку-тележку, направилась в сторону метро.

Там, растолкав тележкой попутчиков, она вошла в полупустой вагон и решительно направилась к угловым сидениям, где обнявшись, сидела какая-то невоспитанная парочка. Остановившись рядом, она, тяжело вздыхая, сурово посмотрела на них. Когда вздохи и взгляды не помогли, она начала немного шевелить тележку так, что она слегка постукивала по коленям сжавшихся прелюбодеев. Битва была неравна, и уже к следующей станции Полина Игоревна стала счастливой обладательницей чудного трехместного углового дивана, подступы к которому были надежно защищены верной тележкой.

«Осторожно, двери закрываются», — доверительно проинформировал всех приятный мужской голос. — «Следующая станция Ботанический сад. И да, Полина Игоревна, гроб на колесиках уже приземлился во Внукове».

Что-то в этом сообщении Полине Игоревне не понравилось. Она посмотрела на попутчиков, но они вели себя как обычно, видно было, что странного сообщения никто не слышал. «Померещилось с усталости, — подумала она и нежно, как верного друга, погладила тележку. — Скажи-ка, какая ведьма... — вспомнилась ей вдруг некстати врачиха. — Ну ничего, без МРТ в следующий раз от неё не уйду. Пусть даже не надеется, жаба!»

«Станция Ботанический сад. Полина Игоревна, гроб на колесиках уже спустился в метро», — продолжал дружелюбно информировать её диктор. А вот здесь Полине Игоревне стало вдруг немного нехорошо. Вытянув шею, она начала тихонько оглядывать попутчиков — может, это они над старым больным человеком шутки шутят? Но нет, в радиусе пяти метров рядом с ней никого не было. В этом ей сильно помогла верная тележка, в которой она вчера по московской жаре пять часов возила два кило скумбрии. Скумбрии в ней уже не было (она не пережила путешествия и сейчас продолжала мирно разлагаться на помойке), но стойкое воспоминание о ней всё еще витало в воздухе.

«Осторожно, двери закрываются», — вновь напомнил о себе диктор. — «Следующая станция ВДНХ. Полина Игоревна, гроб на колесиках едет по рыжей ветке вам навстречу».

Какая-то невнятная тревога, да что там тревога — страх опустился на неё. Полина Игоревна даже немного пожалела, что верная тележка распугала попутчиков. Дружеское сочувствие ей сейчас ох как бы не помешало... То, что она отчетливо слышала про гроб на колесиках, сомнений больше не вызывало. Пульс от этого несколько участился, и она даже ощутила легкое головокружение. Человеком она была мужественным и целеустремленным, но согласитесь, что от такого руки всё-таки немного начнут дрожать. А тут и поезд остановился, и Полина Игоревна замерла, с трепетом ожидая очередного объявления диктора. «Станция ВДНХ, — не заставил он себя ждать. — Полина Игоревна, гроб на колесиках будет ждать вас на Алексеевской. Через три минуты. В конце зала».

Полина Игоревна стрижом взмыла с сидения и, подхватив тележку, бросилась к дверям. Но двери подло закрылись прямо перед её носом, а поезд начал набирать скорость. Она затравленно оглянулась и обнаружила, что в вагоне она осталась одна. Мало того, и в соседних вагонах тоже никого не было. Рухнув на ближайшее сидение, она обречённо закрыла глаза…

Поезд приблизился к станции, затем остановился, и двери открылись. «Станция Алексеевская, — сказал диктор, и голос его был грустен. — Поезд дальше не идёт. Пожалуйста, выйдите из вагонов. Полина Игоревна, вы, кажется, приехали...»

Полина Игоревна неуверенно перекрестилась, хотя ни в бога, ни в чёрта не верила, и ступила на гранитные плиты. Поезд закрыл двери и, грохоча по безлюдной станции, скрылся в туннеле. И странное дело, станция была пуста. Ни одного человека в это еще не позднее для Москвы время не было на ней. Мало того, никто не вышел и из её поезда. И эскалаторы почему-то тоже не работали. Опустив плечи и таща за собой тележку, как собаку на поводке, она направилась в назначенное ей роковое место — туда, в конец зала.

С каждым её шагом свет на станции менялся: он медленно тускнел, заменяясь мрачным, почти церковным полумраком с мерцающими огоньками. А потом и тихая грустная музыка (такая играет в крематории на похоронах), отдаваясь от мраморных пилонов и гранитного пола, заполонила собой всё пространство. Полина Игоревна добрела до ближайшей лавочки и, обессиленно присев на неё, закрыла глаза.

Прошло совсем немного времени, и музыка начала стихать. И тут она услышала скрип. Повернув голову на звук, она увидела, как из-за дальнего пилона появился гроб в чёрно-красной обивке и медленно поехал по направлению к ней. За гробом клубился густой туман, в котором отчётливо угадывались какие-то многочисленные фигуры в саванах.

Гроб действительно был на колесиках, и на его крышке лежало два венка с траурными лентами, на которых золотом было что-то написано. Он неумолимо приближался, и, наконец, остановился в двух метрах от неё. Прищурив глаза, она с трудом, но все же смогла разобрать надписи на венках. На одном было написано «От контрольно-ревизионного управления Госплана СССР», на другом «От мэра Москвы».

— Вот мы наконец и встретились, Полина Игоревна, — голосом Безрукова с какими-то бархатными интонациями доверительно сообщил ей гроб.

— Я готова, — твердо сказала Полина Игоревна и решительно встала. Когда встреча, которой она так страшилась, наконец произошла, страх куда-то исчез, и осталось лишь тревожное любопытство. — Хотя и жаль, что так рано. Сколько дел не доделано, — с горечью добавила она.

— А вот и не надо спешить, — тихо и понимающе сказал гроб. — Успеете еще...

— В смысле?! — московский апломб вдруг вернулся к Полине Игоревне. Она сама не знала как это вышло, наверно генетика включилась, но теперь уже она смотрела на гроб взглядом, присущим коренным москвичкам от рождения (презрительно сжатые губы и надменный взгляд сверху вниз, даже если у самой рост метр пятьдесят). То есть я сегодня не умру? Вы не за мной явились?

— Я не за вами. Я к вам. Чувствуете разницу?

— Чувствую… — задумчиво ответила Полина Игоревна. — И?

— Есть возможность отложить нашу окончательную встречу лет на десять-пятнадцать, — сообщил гроб. — Правда, при одном условии...

— Каком?

— Ах, милейшая Полина Игоревна... Вы же даже не представляете, сколько проклятий сыплется на вас из-за вашей тележки...

— Тележки? — ошарашенно покрутила головой Полина Игоревна и посмотрела вниз и вбок на своего верного друга, тревожно сжавшегося у её ног. — Это как? Не понимаю...

— Да из-за вашей тележки всё человечество желает вам смерти! «Чтоб она сдохла, чтоб она провалилась» постоянно несется к нам ввысь. Особенно из метро. Особенно в час пик. На вашем счету минимум пятьдесят проклятий в день, 18 250 проклятий в год. И это только вы одна… А сколько вас таких, представляете?

— Человечество?! Эти обмылки, там, в метро, у вас считаются человечеством?! Ну знаете… — её даже затрясло от возмущения.

— Человечество как человечество, — задумчиво ответил её гроб. — Другого у нас нет. Цифру представили? Масштаб ощутили?

— Представила… — Полина Игоревна задумалась. Цифра её, честно говоря, потрясла. — Но как же мне без неё? На Чертановской нарезной батон, например, на пять рублей дешевле и, значит, надо ехать. Далеко, не хочется, но надо! А в центр Москвы как же без тележки? Я уже лет десять без нее никуда! Нет, я так не могу!

— Вы отказываетесь? — интонация гроба неуловимо изменилась и в ней начала ощущаться угроза. — Понятно… — Гроб начал разворачиваться изножьем к эскалатору, а его крышка вдруг стала подниматься.

— Подождите! — испугалась вдруг Полина Игоревна. — Что вы делаете?

— Вы недоговороспособная. И поэтому нам пора. Собирайтесь. Покойника же ногами вперед перемещают? Так что я ложусь на курс.

— Послушайте, есть предложение! Можно договориться хотя бы на раз неделю? По субботам? С 6 до 8 утра?

Гроб не отвечал, крышка его открывалась всё шире и шире, пока окончательно не стала на попа. Туман сгустился, траурная музыка зазвучала громче, а безликие фигуры, вдруг увеличившись в количествах, начали угрожающе приближаться.

— Подождите, — испуганно пискнула Полина Игоревна. — Я согласна. Чёрт с вами!

— То-то, — мрачно сказал гроб. — Но помните про договор. И вашим всем передайте. К каждой приду... До встречи, Полина Игоревна. И да, езжайте-ка вы домой. УЗИ я перенёс. На завтра. На 11 утра.

С этими словами крышка начала опускаться, и гроб начал отдаляться в сторону пилона, из-за которого он ранее и появился, а вскоре и окончательно исчез в тумане. И сам туман тоже начал понемногу рассеиваться, и музыка становилась тише и, наконец, наступила полная тишина. Полина Игоревна опустилась на лавку, всем телом ощущая прохладу мрамора. Дыхание её постепенно восстанавливалось, а пульс снижался. Она скосила глаза и не обнаружила рядом верной тележки. Она исчезла. Это было больно, но ей надо было учиться жить без неё.

Свет окончательно погас, и на станцию пала тьма. А потом внезапно, как будто кто-то хлопнул в ладоши, станция приняла обычный вид: включился свет, заработали эскалаторы, одновременно прибыли два поезда, толпа людей вышла из них и заполонила собою перрон.

Полина Игоревна влетела в прибывший поезд и, забившись в угол, до самой Бабушкинской мрачно смотрела в пол, не проронив ни слова.

* * *

Из секретного доклада мэру Москвы.

Уважаемый Сергей Семенович!

В связи с участившимися жалобами на женщин пенсионного возраста, которые в час пик с сумками-тележками практически парализуют движение, особенно на станциях с большим пассажиропотоком, было принято решение о проведении операции «Гроб на колесиках», объектом которой была выбрана являющаяся неофициальным лидером движения «Тележка — наше всё» П.И. Акшимовская.

Во избежание негативных последствий для объекта операции бригада врачей, располагающая реанимационным оборудованием, была дислоцирована непосредственно на станции Алексеевская. В состав бригады также был включен и врач-психиатр.

МХАТ им. Чехова обеспечил режиссерское сопровождение операции, предоставил необходимое оборудование, реквизит, звуковое и световое оформление, а также актерскую труппу. Операция проводилась с привлечением специалистов ФСО, силами которых было осуществлено сопровождение объекта от места проживания до места проведения операции, отключение мобильной связи в её зоне, разведение транспортных потоков на станции, а также её полное временное обезлюживание.

Отмечаем, что по истечении трёх суток после проведения операции «Гроб на колесиках», количество женщин пенсионного возраста с сумками-тележками на станциях московского метрополитена, упало практически до нуля.

В случае необходимости, по мере отрицательного роста воспитательного эффекта, готовы к дальнейшему проведению подобных операций под кодовыми названиями «Желтые занавески» и «Черная рука».

Видеозапись операции прилагается.

* * *

Резолюция мэра: «Ознакомлен. Всем причастным объявить благодарность в приказе. Подготовить благодарственные письма в адрес МХАТ им. Чехова и ФСО. Бабке Акшимовской провести полное медобследование, по результатам назначить лечение (без ограничений по стоимости), а также выделить бесплатную путевку в санаторий мэрии «Золотой бордюр» сроком на три месяца.