Знаете, что меня больше всего бесит в моей работе? Нет, не литры дешевого растворимого кофе, от которого уже сводит желудок. И даже не наглухо сбитый режим сна, когда в четыре часа утра ты сидишь перед светящимся монитором и пытаешься вымучить из себя очередную главу. Меня до нервной дрожи бесит то, как авторы современных криминальных сериалов лепят из серийных убийц каких-то утонченных гениев.

В кино маньяк - это всегда человек с двойным дном, интеллектуал с тяжелой детской травмой. Он слушает Баха, цитирует Ницше и играет со следователями в сложные шахматные партии. Но когда ты годами копаешься в реальных уголовных архивах, ты начинаешь понимать одну очень простую и пугающую вещь. Самое страшное, первобытное зло всегда предельно банально. Оно пахнет нафталином, носит стоптанные туфли, жалуется на цены в магазине и ругает современную молодежь.

Зло может жить с вами на одной лестничной клетке десятилетиями, и вы никогда не заподозрите, что этот милый пенсионер прячет в шкафу скелеты. И сегодня я хочу рассказать вам историю, от которой у меня самого волосы встают дыбом, хотя я человек привычный ко всякой жести.

Я сейчас плотно работаю над материалами по военным преступникам, и мой стол завален пожелтевшими копиями протоколов допросов. Среди них есть одно дело, которое просто ломает все представления о человеческой психике. Дело Антонины Макаровой. Той самой женщины, которую весь Советский Союз знал под жутким прозвищем Тонька-пулеметчица.

Если вы думаете, что это история про идеологического врага, фанатичную садистку или сумасшедшую, то вы глубоко ошибаетесь. Это история про абсолютную, кристально чистую пустоту внутри человека. И про то, как эта пустота позволила ей лично расстрелять около полутора тысяч человек, а потом спокойно выйти на пенсию и стать уважаемым ветераном труда.

Давайте отмотаем время назад и посмотрим, с чего все началось. Осень 1941 года. Вяземский котел. Страшная мясорубка, в которой гибнут и попадают в плен сотни тысяч советских солдат. Среди этого ада бродит 19-летняя санитарка Тоня Макарова. Обычная московская девчонка, комсомолка, которая пошла на фронт добровольцем. Она чудом выживает в котле и несколько месяцев скитается по лесам с каким-то случайным солдатом. Они прячутся, голодают, замерзают.

В конце концов этот солдат просто бросает ее и уходит к своей семье в соседнюю деревню. И вот тут в голове у Антонины что-то окончательно ломается. Никакого патриотизма, никаких идеалов у нее не остается. Остается только один первобытный, животный инстинкт - выжить любой ценой. Ей не хотелось совершать подвиги, ей хотелось в тепло и сытно есть.

Ее скитания приводят ее в поселок Локоть. Там в это время образовалась так называемая Локотская республика - совершенно уникальное и омерзительное явление. Это было самоуправление коллаборационистов, где всем заправляли предатели, активно сотрудничавшие с нацистами. Антонина понимает, что у этих ребят есть еда, шнапс и теплые дома. Она сама, добровольно, без всяких пыток и принуждений предлагает им свои услуги. И новые хозяева находят ей занятие по душе. Ей выдают тяжелый пулемет Максим и назначают штатным палачом. Партизаны, семьи партизан, евреи, просто недовольные местные жители - в расход шли все.

Читая протоколы ее допросов, я каждые полчаса выходил курить на балкон. Знаете, что самое жуткое? Ее абсолютная, ледяная отстраненность. Она не испытывала ни ненависти к своим жертвам, ни садистского удовольствия. Для нее это была просто работа. Рутина. Как на заводе детали штамповать.

Ей платили тридцать оккупационных марок за каждый расстрел. На эти деньги она покупала себе наряды и алкоголь. Перед каждым расстрелом она выпивала стакан шнапса для храбрости, а потом спокойно шла к краю ямы. Перед ней стояло обычно около тридцати человек. Женщины, старики, дети. Она ложилась за пулемет и просто нажимала на гашетку. Если пулемет клинило, или кто-то оставался жив, она брала пистолет и методично, как на тренировке, добивала раненых выстрелами в голову.

Но на этом мерзость не заканчивается. После работы Антонина любила прогуляться среди мертвых тел и снять с них хорошую одежду. Зачем добру пропадать. Она снимала с убитых женщин кофточки, юбки, платки. На допросах она совершенно искренне, с интонацией обиженной домохозяйки жаловалась следователям, что хорошая одежда часто портилась из-за огромных пятен крови и пулевых отверстий. Приходилось много стирать и штопать.

Вы только вдумайтесь в уровень этого цинизма. Она отстирывала кровь убитой ею женщины, надевала ее кофту и вечером шла в клуб танцевать и пить с немецкими офицерами. И спала она после этого абсолютно нормально. Никакие мальчики кровавые в глазах ей не снились. Совесть - это концепция, которая просто отсутствовала в ее базовой комплектации.

А потом линия фронта покатилась на запад. Красная Армия начала наступление, и Локотская республика рухнула. Антонине снова пришлось выживать. И тут судьба подкидывает ей невероятный, фантастический шанс. Оказавшись в суматохе отступления, она умудряется достать где-то поддельные документы, притворяется советской медсестрой и прибивается к советскому военному госпиталю. Она начинает ухаживать за ранеными красноармейцами.

Вы можете себе представить этот уровень лицемерия. Руки, которые еще вчера нажимали на гашетку пулемета, уничтожая советских людей, сегодня заботливо перебинтовывают раны советским солдатам. В этом госпитале она знакомится с молодым, красивым сержантом Виктором Гинзбургом. Он настоящий герой, прошел всю войну, имеет боевые награды. Они влюбляются, женятся, и Антонина Макарова навсегда исчезает. Появляется Антонина Гинзбург - уважаемая жена фронтовика.

После войны они оседают в белорусском городке Лепель. И начинается самая сюрреалистичная часть этой истории. Та самая часть, в которую никогда не поверят голливудские продюсеры, потому что это слишком дико даже для кино. Антонина устраивается работать на швейную фабрику контролером качества.

Она живет жизнью обычной, скучной советской женщины. Рожает двух дочерей. Ходит на первомайские демонстрации. Стоит в очередях за дефицитом. Ее фотография висит на местной доске почета. Ее приглашают в школы на классные часы, где она с серьезным лицом рассказывает пионерам о тяжелых фронтовых буднях и о том, как важно любить Родину.

И никто, абсолютно никто в этом тихом городке не догадывается, что эта милая, строгая женщина - один из самых кровавых палачей в истории войны. Ее муж, искренне любящий ее Виктор, не подозревает вообще ни о чем. Для него она - героическая медсестра, спасшая множество жизней.

Тем временем КГБ не дремал. Органы госбезопасности искали Тоньку-пулеметчицу больше тридцати лет. Это была беспрецедентная по своим масштабам операция. Проблема заключалась в том, что у них не было ничего, кроме имени, примерного возраста и пары расплывчатых описаний от немногих выживших свидетелей.

Следователи прочесали весь Советский Союз. Они проверили сотни, тысячи женщин по имени Антонина Макарова подходящего возраста. И каждый раз это был тупик. Ни одна из них не была той самой Тонькой. Дело грозило навсегда остаться глухарем. Сыщики бились головой о глухую стену бюрократии и времени, которое безжалостно стирало следы.

Разгадка оказалась настолько банальной, что от нее становится смешно и страшно одновременно. Антонина Макарова на самом деле от рождения не была Макаровой. Ее девичья фамилия была Парфенова. Когда она пошла в первый класс, учительница почему-то записала ее в журнал по имени отца - Макар. Так Парфенова стала Макаровой. И все советские документы она получала уже на эту фамилию. КГБ искал Макарову, а по всем довоенным архивам она проходила как Парфенова. Этот крошечный, нелепый бюрократический сбой обеспечил ей тридцать лет спокойной жизни на свободе.

Но идеальных преступлений не бывает. В 1976 году один из братьев Антонины, некий полковник Парфенов, заполнял анкету для выезда за границу. В советских анкетах нужно было дотошно перечислять всех родственников. И он честно вписал свою сестру - Антонину Гинзбург, в девичестве Макарову. Какой-то внимательный кадровик обратил внимание на нестыковку фамилий, отправил запрос куда следует. И шестеренки огромной машины госбезопасности со скрипом пришли в движение.

Следователи зацепились за эту ниточку. Они приехали в Лепель, но действовали максимально осторожно. Никто не хотел ломать жизнь заслуженному ветерану труда, если это вдруг окажется чудовищной ошибкой. Около года за Антониной вели скрытое наблюдение.

Оперативники снимали квартиру в доме напротив. Они тайно привозили в город чудом выживших свидетелей из Локотя. Бывших полицаев, любовниц немецких офицеров, которые отсидели свои сроки. И эти люди, один за другим, прячась за занавесками или сидя в тонированных машинах, безошибочно узнавали в стареющей контролерше швейной фабрики ту самую Тоньку. Походка, взгляд, черты лица - время изменило ее, но не стерло окончательно образ палача.

Летом 1978 года ее задержали прямо по дороге на работу. И вот тут начинается то, что окончательно добивает меня как писателя. Я читал множество протоколов допросов серийных убийц. Чикатило плакал и пускал слюни. Другие маньяки изворачивались, лгали, строили из себя сумасшедших. Антонина Гинзбург вела себя так, будто ее задержали за безбилетный проезд в трамвае. Она не плакала, не отрицала вину, не просила прощения. Она была абсолютно, пугающе спокойна.

На первых же допросах она будничным тоном, без единой эмоции начала рассказывать подробности своих преступлений. Она помнила, как ставила людей на край ямы. Помнила, как добивала раненых. Она рассказывала это так же скучно, как бухгалтер сдает годовой отчет.

Следователи, взрослые мужики, прошедшие огонь и воду, выходили с ее допросов зелеными и пили корвалол. Они не могли понять, как человек может быть настолько лишен всего человеческого. Когда ее спросили, не мучает ли ее совесть, она искренне удивилась. Какая совесть. Это была война. Все выживали как могли. Она просто выполняла приказы.

А то, что она спала спокойно все эти тридцать лет - ну так а чего переживать, мертвых не вернешь, а ей жить надо было. Она была абсолютно уверена, что за давностью лет ей дадут максимум года три колонии, а может вообще условный срок дадут, она же пенсионерка, заслуженный работник. Она даже просила следователей не лишать ее ветеранских льгот и надбавки к пенсии.

Но самым страшным в этой истории стал финал для ее семьи. Виктор Гинзбург, ее муж, сначала не поверил ни единому слову. Он решил, что это чудовищная ошибка КГБ. Он писал гневные письма Брежневу, в ООН, требовал немедленно освободить его героическую жену, угрожал поднять скандал на весь мир. Он любил ее и готов был защищать до последнего вздоха.

Следователям в итоге пришлось пойти на крайние меры. Они пригласили Виктора в кабинет и просто положили перед ним протоколы допросов, где его любимая Тоня собственноручно, ровным почерком расписывалась под каждым убитым ребенком и каждой снятой с трупа кофточкой. Говорят, этот крепкий фронтовик поседел за одну ночь. Его мир рухнул, превратившись в радиоактивный пепел. На следующий день он собрал вещи, забрал дочерей и навсегда уехал из Лепеля в неизвестном направлении. Он не пришел ни на суд, ни на свидание к жене. Семья Гинзбургов просто перестала существовать.

Суд был быстрым и закрытым. Никто не собирался давать ей три года. Система перемолола Тоньку-пулеметчицу так же безжалостно, как она когда-то молола своих жертв. Антонину Макарову приговорили к расстрелу. Она стала одной из трех женщин в послевоенной истории СССР, к которым была применена высшая мера наказания. И даже когда ей читали смертный приговор, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она просто сухо кивнула и пошла в камеру смертников. В августе 1979 года приговор привели в исполнение.

Я сижу сейчас перед клавиатурой, смотрю на свою кружку с остатками кофе и пытаюсь переварить все это. Пытаюсь найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то смысл в этой бездне. И не нахожу. Мы так привыкли демонизировать зло, наделять его какими-то сверхъестественными качествами, рогами и копытами. Мы хотим верить, что монстра можно узнать в толпе по безумному взгляду или кривой ухмылке.

Но реальность бьет наотмашь. Монстр может пахнуть мастикой для пола, носить вязаную кофту и поучать школьников морали на уроках мужества. Монстр может 30 лет спать с вами в одной постели, и вы никогда не почувствуете запаха крови от его рук.

Пойду, пожалуй, вылью этот чертов кофе и попробую уснуть. Хотя после таких архивов спать как-то не очень получается. Смотрю сейчас в окно на темную улицу. Там какая-то одинокая бабушка медленно бредет с тележкой. Обычная пенсионерка, наверное, поедет на рынок или в поликлинику. И вот я ловлю себя на мысли - а кто знает, что прячется за ее уставшими глазами и вязаной шапочкой. А вы уверены, что милая старушка, которая угощает ваших детей конфетами у подъезда, никогда не стояла за пулеметом?

Вчера у меня сломался хваленый дорогой блендер. Я честно пытался его разобрать, вооружившись набором китайских отверток и роликами из интернета. Итог абсолютно закономерен - я сорвал резьбу на двух мелких винтах, потерял какую-то критически важную пружинку, громко выругался, замотал весь этот пластиковый позор изолентой и отправил в мусорное ведро.

А потом сел за рабочий стол, налил себе очередную порцию мерзкого остывшего кофе и открыл архивное дело, от которого у меня уже вторую неделю дергается глаз и возникает стойкий комплекс неполноценности. Потому что я пишу главу про братьев Толстопятовых. Про ту самую знаменитую ростовскую банду Фантомасов. И когда ты читаешь, что эти парни творили своими руками в обычном грязном сарае, современный мир с его одноразовым барахлом кажется какой-то нелепой шуткой.

Понимаете, когда мы смотрим современные криминальные фильмы, там всегда работает один и тот же затертый до дыр стереотип. Если банде нужно серьезное оружие, плохие парни идут в какой-нибудь злачный переулок, находят там колоритного барыгу в кожаной куртке и покупают у него блестящие стволы со спиленными номерами. Ну или грабят военный склад под покровом ночи.

Но в Советском Союзе конца шестидесятых годов раздобыть нормальный автомат было задачей практически невыполнимой. Легального рынка не существовало в принципе, криминальный мир плотно сидел под жестким колпаком милиции, а за хищение государственного огнестрела можно было с ветерком поехать валить сибирский лес.

И вот тут на историческую сцену выходит Вячеслав Толстопятов. Человек, который не стал искать мифических торговцев оружием. Он просто взял и изобрел свой собственный арсенал, аналогов которому на тот момент не было даже у хваленых спецподразделений.

Чтобы осознать масштаб личности этого гениального ублюдка, нужно отмотать время немного назад. Вячеслав был из той редкой породы людей, про которых обычно говорят - талант от бога, но прикручен совершенно не к тому месту. С раннего детства он потрясающе рисовал, чертил сложные схемы, интуитивно разбирался в любой механике.

Еще по молодости он смекнул, что горбатиться за стандартную советскую зарплату инженера - это скучно и долго. И он начал рисовать деньги. Причем не печатать на каком-нибудь подпольном станке, а именно рисовать от руки карандашами и красками. Он создавал государственные купюры с такой феноменальной, маниакальной точностью, что их без вопросов принимали в сберкассах и продовольственных магазинах.

Когда его все-таки вычислили и поймали, следователи просто не могли поверить, что это стопроцентная ручная работа. В милицейских кулуарах даже ходила байка, что потрясенные эксперты из Гознака просили начальство помиловать парня и взять к ним на работу в лабораторию. Но суровая советская судебная машина подобных шуток не понимала.Слава отсидел свой первый срок от звонка до звонка, вышел на свободу и сделал вполне логичные для себя выводы. Рисовать деньги слишком долго, муторно и опасно. Гораздо проще и быстрее их просто забирать силой.

Но забирать государственные деньги с голыми руками не пойдешь. Нужны надежные стволы. И вот тут начинается та самая техническая часть уголовного дела, от которой у меня как у автора просто сносит крышу. Вячеслав привлекает к делу своего старшего брата Владимира, а потом вербует еще парочку надежных подельников - Самасюка и Горшкова. И они организуют не просто банальную банду налетчиков, а настоящее подпольное конструкторское бюро. Они устраиваются работать на вертолетный завод в Ростове. Совершенно гениальное прикрытие. Огромное оборонное предприятие, сотни станков, море качественного металла и полное отсутствие нормального контроля за выносом мелких деталей.

Вячеслав начинает разрабатывать чертежи. Он не пытается тупо скопировать существующие пистолеты или срисовать автомат Калашникова. Он конструирует оружие с полного нуля, под те специфические задачи, которые нужны налетчикам. Ему требовалось оружие скрытого ношения, которое можно без проблем спрятать под длинным плащом или в обычной спортивной сумке, но при этом обладающее бешеной, подавляющей огневой мощью на коротких дистанциях.

И он создает уникальные малогабаритные пистолеты-пулеметы. Ребята, это просто технический отвал башки. У этих самодельных автоматов складывался не только приклад, но и сам ствол хитро уходил назад. В сложенном походном состоянии эта смертоносная машинка была размером чуть больше томика стихов Пушкина.

Но самое безумное в этой истории - это патроны. Заводские боевые патроны достать было физически нереально. Поэтому Толстопятов конструировал свои пулеметы под абсолютно самодельные боеприпасы. Бандиты использовали латунные гильзы от промышленных строительных пистолетов, а свинцовые пули отливали сами или вытачивали на станках. Вытачивали пули на токарных станках.

Вы просто вдумайтесь в уровень замороченности. Они разработали свой собственный уникальный калибр, который идеально подходил под их гладкоствольные самодельные трубы. А чтобы вся эта дикая конструкция не давала осечек в решающий момент, Вячеслав придумал гениальную систему подачи патронов и уникальный скользящий затвор.

Помимо автоматов, братья наделали целую партию револьверов, тоже абсолютно уникальной, ни на что не похожей конструкции. И даже, черт возьми, собрали малогабаритные самодельные гранаты. Все сложные детали вытачивались прямо на заводских станках в рабочее время.

Они хитро договаривались с местными токарями и фрезеровщиками, подсовывая им свои обрывки чертежей под видом деталей для ремонта каких-то бытовых насосов или запчастей для личных автомобилей. Вася-токарь спокойно точил непонятную железку, получал заслуженную бутылку водки и даже в страшном сне не подозревал, что только что выточил затворную раму для оружия, из которого совсем скоро будут убивать случайных людей. Финальная сборка и подгонка арсенала происходила в обычном сыром гараже.

Когда читаешь подробное описание их первого налета, хочется нервно смеяться и плакать одновременно. Они готовились к делу несколько долгих месяцев. Сшили себе жуткие маски из черных женских капроновых колготок. В те годы во французском и советском прокате как раз гремел фильм про Фантомаса, и этот мрачный киношный образ просто идеально лег на суровую ростовскую реальность. Натягиваешь чулок на голову - и вот ты уже не простой работяга с завода, а загадочный, неуловимый суперзлодей. Отсюда и пошло в народе их знаменитое прозвище.

Так вот, первый блин вышел эпичным комом. Они попытались дерзко ограбить кассира около отделения госбанка, но их водитель, который должен был сидеть на стреме и ждать банду на углу, просто истерично струсил и нажал по газам. Толстопятовым пришлось позорно убегать пешком через дворы.

Потом была еще целая серия невероятно нелепых неудачных попыток. То кассирша окажется не в меру боевой теткой и поднимет жуткий визг на всю улицу. То инкассаторскую машину в другой день привезут. В голливудском кино банда обычно сразу срывает огромный куш под стильную музыку. В суровой реальности ростовские парни долгое время были похожи на неудачливых клоунов с космическим супер-оружием, которые не могут украсть даже жалкого рубля.

Но постепенно они набили руку. И Ростов-на-Дону погрузился в пучину самого настоящего первобытного страха. Они грабили сберкассы, нападали на беззащитных инкассаторов у продовольственных магазинов и крупных предприятий. Сама система инкассации в СССР тогда была отдельным видом административного абсурда. Зачастую огромные казенные деньги возили просто пожилые женщины-кассиры в обычных холщовых мешках, которых сопровождал один вечно скучающий милиционер или вообще водитель предприятия с ржавой монтировкой под сиденьем.

Толстопятовы налетали максимально дерзко, стреляли в воздух для устрашения, а если кто-то пытался оказать малейшее сопротивление - хладнокровно стреляли на поражение. Оружие работало просто безотказно. Выстрелы из их самодельных гладкоствольных автоматов звучали так неестественно громко и страшно, что неподготовленные люди просто цепенели от ужаса на месте.

Вся местная милиция стояла на ушах. Весь Советский Союз шепотом на кухнях обсуждал неуловимых жестоких Фантомасов. На местах кровавых преступлений оперативники находили странные гильзы и необычные пули, которые не значились ни в одном милицейском справочнике. Опытные эксперты-баллистики просто в ступоре разводили руками. Они физически не могли понять, из чего вообще стреляют эти психи.

Выдвигались самые фантастические версии, вплоть до того, что это какое-то секретное экспериментальное импортное оружие, нелегально привезенное шпионами из-за рубежа. Никто в высоких московских кабинетах даже в пьяном бреду не мог представить, что весь этот смертоносный хайтек - дело рук местного ростовского инженера-недоучки.

Я сижу ночами над этими пожелтевшими архивами и пытаюсь нащупать ту тонкую грань, когда по-настоящему талантливый изобретатель окончательно превращается в хладнокровного, циничного убийцу. Вячеслав ведь не был отбитым психопатом в классическом медицинском понимании. Он не получал садистского удовольствия от вида чужой крови. Для него вся эта банда была скорее грандиозным, невероятно сложным техническим проектом. Он просто решал интересные инженерные задачи. Как сделать металлический ствол еще короче. Как увеличить кучность стрельбы самодельной свинцовой пулей. Как грамотно оптимизировать пути отхода по дворам.

Случайные люди для него были просто досадными препятствиями на пути к главной цели - большим халявным деньгам, которые, к слову, они даже не знали, как нормально и безопасно потратить в условиях советского тотального дефицита. Да, они покупали дефицитные машины через подставных лиц, широко гуляли в ресторанах, но тайными миллионерами так и не стали.

Развязка этой кровавой истории настолько кинематографична, что любой западный сценарист просто удавился бы от черной зависти. Июнь 1973 года. Банда принимает решение взять крупную кассу проектного института. Они эффектно подъезжают на свежеугнанном УАЗике. Выскакивают на улицу в своих фирменных черных чулках. Нападают на растерянного кассира. Завязывается жесткая потасовка, звучат оглушительные выстрелы.

Но в этот раз отработанная система дала фатальный сбой. Рядом оказался то ли очень внимательный сотрудник милиции, то ли просто неравнодушные крепкие мужики. Поднялся страшный шум. Бандиты в панике прыгают в свою машину, и начинается сумасшедшая, голливудская погоня по узким улицам Ростова.

Их преследуют милицейские патрули. Из окон на ходу летят пули. Самодельные автоматы Фантомасов изрыгают огонь прямо на ходу. В какой-то момент перестрелки Самасюк получает тяжелое смертельное ранение. Знаете, где он испустил дух? Он медленно истек кровью, лежа в тесном кузове машины прямо на заляпанном мешке с украденными купюрами.Просто идеальная, готовая метафора всей их никчемной воровской жизни.

В итоге пробитую пулями машину бандитов жестко зажали в тупике, они еще пытались отчаянно отстреливаться, но самодельные патроны предательски кончились. Оставшихся повязали живьем, мордой в асфальт.

Когда следователи после обысков наконец-то добрались до их полного тайного арсенала, у самых матерых оружейных экспертов МВД челюсти с громким стуком упали на пол. Они крутили в руках эти странные кустарные автоматы и не могли поверить собственным глазам. Качество подгонки деталей, оригинальность инженерной мысли, невероятная надежность механизмов - всё это было на уровне лучших мировых заводских образцов.

Оружие братьев Толстопятовых потом еще долгие годы пристально изучали в закрытых секретных лабораториях КГБ. Говорят, некоторые их уникальные технические решения позже даже пытались адаптировать при разработке официального скрытого оружия для советского спецназа. Но это, возможно, уже просто красивые городские легенды, которыми всегда густо обрастают подобные громкие дела.

Суд над бандой был предсказуемо показательным и максимально жестким. Огромная страна победившего социализма не могла простить такого наглого, кровавого плевка в лицо системе. Трое основных участников банды, включая обоих братьев Толстопятовых, получили высшую меру. Расстрел. В архивах есть упоминания, что Вячеслав, сидя в камере смертников, отчаянно умолял сохранить ему жизнь в обмен на то, что он будет бесплатно конструировать принципиально новое оружие для государства. Он исписал кучу бумаги, рисовал новые гениальные чертежи, отправлял прошения во все инстанции.Но государственной машине не нужны были неконтролируемые гении с руками по локоть в крови невинных людей. Приговор привели в исполнение без лишних сантиментов.

Самодельное оружие ростовских Фантомасов до сих пор бережно хранится за стеклом в центральном музее МВД. Вы можете без проблем найти в сети старые черно-белые фотографии этих стволов. Они выглядят одновременно невероятно топорно и пугающе функционально. Никакой лишней эстетики, никаких украшательств - только чистая, концентрированная смерть, аккуратно выточенная на токарном станке в обеденный перерыв между рабочими сменами.

Я смотрю на свой несчастный сломанный блендер в мусорном ведре, потом перевожу взгляд на распечатанные фотографии самодельных пулеметов Толстопятова и думаю только об одной вещи. Какая же колоссальная, просто немыслимая творческая энергия была бездарно слита в унитаз. Человек с таким потрясающим мозгом мог бы спокойно конструировать космические ракеты, создавать новые двигатели, двигать научный прогресс вперед. А вместо этого он потратил свой редкий дар на то, чтобы натянуть на голову вонючие женские колготки, пугать насмерть безоружных кассирш и в итоге получить заслуженную пулю в затылок в сыром тюремном подвале.

И вот сижу я, гуманитарий-писатель, который даже простой винтик ровно по резьбе вкрутить не способен, и зарабатываю на жизнь тем, что копаюсь в грязном белье этих непризнанных гениев криминального мира. Наверное, каждому свое. Пойду попробую хотя бы кофеварку почистить от накипи, надеюсь, она не взорвется у меня в руках.

А вы когда-нибудь ловили себя на странной мысли, что искренне восхищаетесь изобретательностью преступника, даже прекрасно понимая всю чудовищность его кровавых поступков, или для вас они все без исключения просто обычные отморозки без права на малейшее сочувствие?

Знаете, есть одна вещь, которая бесит меня больше всего, когда я сажусь писать очередной триллер. Это редакторы, которые радостно чиркают твои рукописи с пометкой "слишком неправдоподобно". Мол, читатель не поверит, что злодей мог так поступить, тут не хватает четкой логики, а вот здесь соседи бы точно всё заметили. И каждый раз, когда я вижу такие комментарии, мне хочется взять этого редактора за шкирку, посадить перед своим монитором и заставить читать реальные уголовные дела, от которых у меня самого седеют волосы и дергается левый глаз. Потому что реальная жизнь, ребята, давно пробила дно любой, даже самой больной писательской фантазии.

Я сейчас работаю над материалом про некрополистов и странные культы, и мой провайдер, наверное, уже сигнализирует товарищу майору, что по моему адресу пора высылать наряд. У меня на рабочем столе раскиданы распечатки, от которых нормального человека стошнило бы еще на первой странице.

И знаете, кто меня пугает больше всего? Не маньяки с бензопилами из голливудских слэшеров. Те хотя бы понятны - они просто поехавшие мясники. Меня пугают интеллигентные, вежливые люди. Те самые тихие соседи, с которыми вы каждое утро здороваетесь в лифте, обсуждаете погоду и цены на коммуналку. Люди, у которых дома за закрытыми дверями творится такой кромешный, инфернальный ад, что ни один Стивен Кинг не смог бы такое выдумать.

И сегодня я хочу рассказать вам про дело, которое сломало мне психику на пару недель. Дело нижегородского краеведа Анатолия Москвина. Если вы впечатлительные или сейчас едите - лучше закройте этот пост. Я серьезно. То, что я вам сейчас расскажу, не укладывается ни в какие рамки человеческого восприятия.

Давайте нарисуем портрет нашего антигероя. Забудьте про маргиналов с немытыми волосами и трясущимися руками. Москвин был уважаемым человеком. Ученый, некрополист, краевед. Человек знал тринадцать языков. Вы только вдумайтесь - тринадцать. Он преподавал кельтскую культуру, писал научные статьи, публиковался в газетах. К нему обращались за консультациями историки, потому что он знал каждое кладбище в Нижегородской области как свои пять пальцев.

Идеальный советский и российский интеллигент, немножко со странностями, ну а кто из ученых без придури. Он ходил в мешковатой одежде, ни с кем особо не дружил, жил с пожилыми родителями в обычной хрущевке. Типичный ботаник-одиночка, которого все вокруг считали совершенно безобидным чудаком.

А теперь представьте ноябрь 2011 года. К Москвину домой приходят оперативники из центра по борьбе с экстремизмом. Они вообще искали вандалов, которые малевали краской на мусульманских могилах. Кто-то пустил слух, что местный краевед может что-то знать, вот к нему и заглянули - так, чисто опросить, проверить литературу, может, подскажет чего.

Следователи заходят в типичную квартиру стареньких интеллигентов. Ковры на стенах, книжные шкафы, забитые пыльными томами от пола до потолка, запах корвалола и старой бумаги. И куклы. Повсюду сидят огромные, ростом с ребенка, куклы в красивых платьях. Они рассажены на диванах, на стульях, в креслах. Лица у них замотаны тканью, некоторые в масках.

Оперативники - ребята крепкие, видавшие всякое. Но когда один из них случайно задел такую куклу, и из-под нарядного платья вывалилась сухая, мумифицированная человеческая рука с остатками кожи - даже у самых матерых оперов земля ушла из-под ног. В этой квартире, среди книг и чашек с недопитым чаем, сидели двадцать шесть трупов маленьких девочек. Двадцать шесть.

Когда я читал протоколы осмотра места происшествия, мне приходилось каждые полчаса выходить курить. Я пытался представить, как это вообще возможно. Как человек мог годами, десятилетиями творить такое, и никто, абсолютно никто ничего не замечал. Москвин не просто раскапывал свежие могилы девочек от трех до двенадцати лет. Он забирал их тела, притаскивал в свою квартиру и проводил сложнейший процесс мумификации. Он высушивал их с помощью соли и соды, которые килограммами скупал в соседнем супермаркете. Он вставлял в их тела музыкальные шкатулки, чтобы они могли петь, когда он прикасался к ним. Он наряжал их в детские платья, надевал колготки, туфельки. Лица, которые уже нельзя было восстановить, он закрывал восковыми масками или обматывал бинтами. Он делал из мертвых детей кукол.

Мотивы - это отдельная бездна, в которую лучше долго не вглядываться, если хочешь сохранить рассудок. В книгах злодеи обычно руководствуются жаждой власти, местью или банальной похотью. Москвин же искренне, всем своим больным разумом верил, что он делает благое дело.

На допросах он совершенно спокойно, академичным тоном рассказывал следователям, что ему было жалко этих детей. Они ведь не успели пожить. Не успели поиграть, порадоваться. Он считал, что наука скоро шагнет далеко вперед, научится клонировать людей или возвращать их к жизни, и он просто сохраняет для них тела. Он разговаривал с ними. Он устраивал им чаепития. Он праздновал их дни рождения, покупал им сладости, включал им мультики. Для него это был детский сад, который он организовал прямо в своей спальне. Он называл себя их спасителем.

Я сижу над черновиком и понимаю, что если вставлю такого персонажа в книгу, мне сразу скажут - автор, ты перепил дешевого коньяка, такого не бывает. Зло не может быть таким рутинным и трогательным в своей чудовищной больной извращенности. Но вот они, реальные факты из дела. Вот сухие милицейские строчки. И от этой реальности кровь стынет в жилах гораздо сильнее, чем от любых выдуманных монстров.

Но знаете, что в этой истории самое жуткое? Что заставляет мой мозг буквально скрипеть и отказываться принимать информацию? Его родители. Москвин жил в одной квартире со своими матерью и отцом. Обычными, адекватными, пожилыми людьми. И они ничего не подозревали. Годами. Десятилетиями. Они жили в квартире, которая была забита мумиями детей. Они пили чай на кухне, пока в соседней комнате их сын наряжал труп. Они смотрели телевизор, сидя на диване, на котором была рассажена мертвая аудитория.

Следователи долго не могли поверить, что старики не в курсе. Их таскали на допросы, прессовали, пытаясь выбить признание в соучастии или хотя бы в укрывательстве. Но нет. Они реально не знали. Когда им показали правду, у них случился нервный срыв. Как такое возможно - спросите вы. И вот тут начинается самое страшное исследование человеческой психологии. Мы видим только то, что хотим видеть. Мозг защищает нас от ужаса, подкидывая самые простые, банальные объяснения.

Сын таскает домой мешки с солью - ну, делает какие-то чучела зверей, он же ученый, ему надо для работы. В квартире странный химический запах - это реактивы, он же восстанавливает старые книги, клей там, растворители, ничего страшного. Повсюду сидят огромные куклы - ну хобби у мальчика такое, коллекционирует он их, делает сам, пусть лучше кукол шьет, чем водку по подъездам пьет.

Родительская любовь и бесконечное доверие создали абсолютно непробиваемую слепую зону. Они не могли даже на долю секунды допустить мысль, что их умный, интеллигентный Толик, который знает столько языков и пишет умные книжки, способен на такое немыслимое зверство. Это феномен тотального отрицания, когда правда настолько чудовищна, что психика просто отказывается ее обрабатывать, заменяя уютными бытовыми иллюзиями.

Я читал интервью его матери после ареста. Это больно читать. Она плакала и говорила, что они с мужем часто уезжали на дачу с весны по осень, и Толик оставался один. Она рассказывала, как ругала его за то, что он захламляет квартиру этими дурацкими куклами, собирает пыль. Она стирала для них платьица, думая, что помогает сыну с его причудливым коллекционированием.

Представляете - мать стирала одежду, которую ее сын потом надевал на выкопанных из могил детей. И она делала это с любовью и заботой о своем 45летнем мальчике. Осознание этого факта, когда правда вскрылась, просто уничтожило этих людей.

И вот как про это писать. Как объяснить читателю, что зло - это не всегда клыки, когти и море крови. Иногда зло - это тихий голос, знание кельтских языков, очки с толстыми стеклами и безграничная, удушающая забота о тех, кому эта забота уже давно не нужна. Москвина признали невменяемым.

Его отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику, где он находится до сих пор. Говорят, он жалуется на условия, просит отпустить его домой, потому что он не представляет опасности. Он искренне не понимает, за что его закрыли. Он же никого не убил. Он просто не хотел, чтобы девочкам было холодно и одиноко в сырой земле.

Это дело перевернуло Нижегородскую область. Родственники тех детей, которых он выкопал, пережили ад во второй раз. Им пришлось заново хоронить своих дочерей. Некоторым потребовалась серьезная психиатрическая помощь. Представьте, каково это - узнать, что могила твоего ребенка, куда ты годами приносил цветы и плакал, была пуста, а тело твоего ребенка все это время сидело на диване в хрущевке у какого-то безумного краеведа и слушало музыку из встроенной в грудь шкатулки.

Я часто задаю себе вопрос - а почему я вообще это изучаю. Зачем погружаться в эту грязь, портить себе нервы, ломать сон. Наверное, это какая-то профессиональная деформация. Писатель должен препарировать человеческую природу во всех ее проявлениях, даже в самых отвратительных.

Мы ищем ответы на вопросы, на которые ответов не существует. Мы пытаемся нащупать границу, где заканчивается нормальный человек и начинается чудовище. И каждый раз убеждаемся, что этой границы просто нет. Она стерта. Чудовище может пить с вами чай на одной кухне, обсуждать погоду и жаловаться на радикулит.

Самое страшное во всем этом то, что Москвин не был одиночкой в своем безумии, если смотреть шире. В истории криминалистики есть и другие случаи, когда люди жили с трупами. Но масштаб, методичность и абсолютная оторванность от реальности делают это дело уникальным. Он создал свой собственный микрокосм, свою извращенную вселенную внутри одной типовой советской квартиры, и эта вселенная успешно существовала долгие годы, не соприкасаясь с реальным миром, хотя находилась прямо в его центре.

Вот вы сидите сейчас, читаете этот текст. Возможно, пьете кофе на балконе или едете в метро. Посмотрите на людей вокруг. На того тихого мужичка в очках, который читает книжку в углу вагона. На соседку, которая всегда вежливо здоровается, но никогда не приглашает в гости. Мы абсолютно ничего не знаем о тех, кто живет рядом с нами. Мы видим только фасады, социальные маски, набор привычных паттернов поведения. А что там, за железными дверями их квартир, в темных углах их сознания - загадка, которую лучше иногда не разгадывать.

Пойду налью себе чего-нибудь покрепче, потому что от одного только воспоминания об этих фотографиях с куклами начинает отвратительно сосать под ложечкой. Надо как-то переключиться, может, посмотреть какую-нибудь тупую комедию, чтобы вымыть из головы этот мрак. А вы теперь живите с этим.

И признавайтесь честно - когда вы в следующий раз пойдете в гости к малознакомым, но очень вежливым людям со странными хобби, вы ведь тоже будете с подозрением коситься на их коллекцию плюшевых медведей или антикварных кукол.

Знаете, в чем главная профессиональная деформация писателя в жанре тру-крайм? Ты со временем напрочь теряешь способность адекватно реагировать на совершенно рутинные бытовые ситуации.

Буквально на днях сижу дома, пытаюсь вымучить очередную главу новой книги. На часах половина второго дня. Состояние типичное для моих будней - волосы всклокочены, под глазами залегли черные тени от недосыпа, на столе высится пирамида из кружек с остатками мерзкого растворимого кофе.

И тут раздается звонок в дверь. Я плетусь в коридор, смотрю в глазок. На лестничной клетке топчется мужик в потертой синей спецовке с каким-то чемоданчиком в руках. Спрашиваю через закрытую дверь, кто там. А он мне отвечает таким донельзя скучным, профессионально уставшим голосом, что он из газовой службы и ему нужно проверить оборудование.

И в этот самый момент у меня в голове словно срабатывает тумблер. Рука на автомате тянется не к защелке замка, а к тяжелой металлической обувной ложке, которая висит на крючке. Сердце начинает колотиться где-то в районе горла. Я стою, дышу через раз и понимаю, что смотрю на этого бедолагу-сантехника сквозь призму сотен архивных страниц, которые штудировал последние пару месяцев. Потому что я как раз по уши завяз в материалах самого громкого, самого нелепого и самого жуткого уголовного дела шестидесятых годов.

Дела Владимира Ионесяна. Того самого неприметного мужика, которого вся наша огромная страна с леденящим ужасом знала под одним коротким прозвищем - Мосгаз.

Если вы, как и большинство нормальных людей, регулярно смотрите современные голливудские триллеры или запоем читаете модные скандинавские детективы, у вас наверняка сложился определенный стереотип.

В массовой культуре серийный убийца почти всегда преподносится как некий злой гений. Это обязательно утонченный интеллектуал, который слушает классическую музыку, цитирует философов эпохи Возрождения и выстраивает невероятные многоходовые комбинации против полиции. Он оставляет на местах преступлений сложные шифры, играет со следователями в кошки-мышки и вообще ведет себя как гроссмейстер на шахматном турнире.

Так вот, ребята, когда ты начинаешь копаться в реальных протоколах допросов и листать пожелтевшие от времени милицейские отчеты, вся эта красивая киношная романтика разбивается вдребезги с оглушительным звоном.

Реальность уголовного розыска всегда в тысячу раз скучнее, грязнее и безнадежнее. Реальные маньяки - глупые, инфантильные и очень везучие, их преступления поражают не размахом мысли, а какой-то непробиваемой, животной ограниченностью. И дело Мосгаза - это просто хрестоматийный пример того, как самое банальное, серое ничтожество смогло поставить на уши огромную сверхдержаву.

Чтобы по-настоящему понять весь масштаб того первобытного ужаса, который накрыл столицу в конце 1963 года, нужно очень четко представлять себе атмосферу того времени. Попробуйте на минуту выключить свой современный скептицизм и перенестись в эпоху хрущевской оттепели.

Страна недавно запустила человека в космос. Везде строятся новенькие панельные пятиэтажки, куда люди массово переезжают из тесных коммуналок. Общество живет в состоянии невероятного, искреннего социального оптимизма. Советские граждане свято верят в скорое наступление светлого коммунистического будущего.

И самое главное - люди тогда жили с настежь открытыми дверями. Я не шучу и не преувеличиваю ради красного словца. Двери в тогдашних квартирах были в основном деревянными, хлипкими, обитыми дерматином. Часто их даже не запирали на ключ, а просто прикрывали на простую защелку или оставляли ключ под ковриком. Соседи ходили друг к другу за солью без стука. Дети гуляли во дворах до поздней ночи.

И самое важное - по официальной версии партийного руководства в Советском Союзе не могло быть серийных убийц. Сама концепция маньяка считалась исключительно порождением загнивающего капиталистического Запада. У нас могли быть хулиганы, могли быть расхитители социалистической собственности, валютчики, спекулянты, пьяные дебоширы.

Но хладнокровный убийца, который методично лишает жизни случайных людей без видимого мотива - это немыслимо, это противоречит самой сути советского человека. Вся огромная, неповоротливая машина советской милиции была заточена под борьбу с совершенно другими видами преступлений. Оперативники умели ловить банды налетчиков или вычислять цеховиков. Но они абсолютно не знали, что делать с немотивированным, иррациональным злом, которое просто ходит по квартирам.

И вот в эту теплую, уютную и невероятно наивную реальность врывается Владимир Ионесян. Человек без выдающихся способностей, неудавшийся певец, мелкий жулик и альфонс. Его методика сегодня кажется смешной и примитивной, но именно в этой простоте крылась ее чудовищная эффективность.

Он не выслеживал жертв неделями, не придумывал хитрых планов проникновения, не взламывал сложные замки. Он просто заходил в случайный подъезд, выбирал случайную дверь и нажимал на кнопку звонка. А когда из-за двери раздавался голос, он произносил всего два слова - Мосгаз, проверка. И всё. Этого было достаточно.

Советский человек был годами, десятилетиями приучен доверять людям при исполнении. Человек в любой официальной униформе или человек, назвавший себя представителем государственной коммунальной службы, автоматически получал кредит абсолютного доверия.

Никому, подчеркиваю, вообще никому не приходило в голову попросить показать служебное удостоверение через дверной глазок. Грязная спецовка и уверенный тон действовали безотказно. Люди сами открывали двери навстречу своей смерти. Они пускали убийцу в свои квартиры, извинялись за беспорядок, проводили на кухню и показывали газовые плиты.

Ионесян спокойно оценивал обстановку. Если он видел, что дома есть взрослые крепкие мужчины, он делал вид, что проверяет конфорки, расписывался в какой-то липовой ведомости и уходил. Но если перед ним оказывался одинокий ребенок или немощный старик - он доставал из-под полы своего пальто туристический топорик.

Меня, как писателя, который пытается найти хоть какую-то логику в действиях своих персонажей, больше всего выворачивает наизнанку от мотивов Ионесяна. В кино злодеи мстят обществу за тяжелое детство, проводят сатанинские ритуалы или пытаются доказать миру свою гениальность.

Ионесян убивал ради копеечной, совершенно жалкой наживы. Он мог жестоко зарубить ребенка, а потом спокойно перевернуть квартиру вверх дном, чтобы украсть ношеный мужской свитер, флакон дешевого одеколона, старый телевизор или детские колготки. Он складывал эти пропитанные кровью вещи в авоську и уходил. Потом он продавал это барахло на стихийных рынках за сущие копейки или дарил своей сожительнице Алевтине Дмитриевой.

Представляете уровень этой человеческой гнили? Забрать жизнь двенадцатилетнего мальчика ради того, чтобы подарить любовнице чужие поношенные вещи. В этом нет ни капли темной эстетики, это просто беспросветная, липкая грязь, от которой хочется долго мыть руки с мылом.

Когда по Москве прокатилась первая волна этих диких, бессмысленных убийств, в городе началась паника совершенно библейского масштаба. Никаких социальных сетей и мессенджеров тогда не было, но слухи разлетались быстрее лесного пожара. Люди шепотом на кухнях пересказывали друг другу леденящие душу подробности. Говорили, что по столице орудует целая банда маньяков. Говорили, что они оставляют на стенах зарубки по числу жертв. Говорили, что они убивают только тех, кто одет в красное.

Город стремительно погружался в паранойю. В хозяйственных магазинах за пару дней смели с полок все дверные замки, засовы, шпингалеты и металлические цепочки. Родители строго-настрого запрещали детям даже подходить к входной двери, если их нет дома. Сама аббревиатура Мосгаз стала синонимом абсолютного зла, ей пугали непослушных детей вместо бабайки.

Милиция тем временем сбивалась с ног, но работала практически вслепую. У них не было современных баз данных ДНК. У них не было камер наружного наблюдения на каждом столбе. Не было профилировщиков, которые могли бы составить психологический портрет убийцы. Не было мобильного биллинга.

Следователи традиционно искали среди рецидивистов, сумасшедших и уголовников, но Ионесян не подходил ни под одну привычную категорию. Он был человеком без определенного места работы, который легко растворялся в толпе таких же серых, ничем не примечательных людей.

И вот тут в дело вмешалась большая политика.

Слухи о маньяке, который безнаказанно режет детей в столице победившего социализма, дошли до самого Никиты Сергеевича Хрущева. Хрущев был человеком крайне эмоциональным, импульсивным и не терпел, когда что-то портило идеальную картинку. Услышав доклад министра внутренних дел, генсек пришел в неописуемую ярость. Он стукнул кулаком по столу и поставил ультиматум - найти ублюдка за две недели. Две недели на поимку призрака в многомиллионном городе. Следователям на Петровке 38 буквально приставили заряженный пистолет к виску. Цена ошибки была не просто потеря погон, а возможный расстрел за саботаж и некомпетентность.

То, что произошло дальше, можно считать настоящим чудом сыскной работы. Оказавшись в безвыходном положении, советская милиция пошла на абсолютно беспрецедентные меры. Они нарушили главное негласное правило - они публично признали факт существования маньяка. Впервые в истории страны по центральному телевидению показали фоторобот подозреваемого.

Оперативники мобилизовали тысячи участковых, дружинников, дворников и неравнодушных граждан. Они прочесывали каждый подвал, каждый чердак, каждый вокзал. Они проверяли журналы учета всех коммунальных служб города. Это была титаническая, изматывающая работа без сна и отдыха, когда следователи падали в обморок от переутомления прямо за своими столами.

В итоге Мосгаза сгубила его собственная глупость и жадность. Он украл из очередной квартиры тяжелый советский телевизор и поручил своей любовнице Алевтине его продать. Оперативники, которые уже плотно пасли всех спекулянтов и скупщиков краденого, моментально взяли след. Они быстро вышли на Алевтину, а через нее узнали имя самого Ионесяна.

К тому моменту этот трусливый шакал уже почуял неладное и рванул на поезде в Казань, надеясь отсидеться там и затеряться среди родственников. Захват Ионесяна в Казани - это отдельная песня, достойная хорошего боевика. Оперативники понимали, что упускать его нельзя, иначе он снова начнет убивать в другом городе.

Они организовали масштабную засаду прямо на железнодорожном вокзале. В операции участвовали десятки вооруженных милиционеров. Когда поезд прибыл на заснеженный перрон, Ионесяна взяли так жестко и быстро, что он даже не успел пикнуть, не то что оказать сопротивление. Герой, который смело махал топором перед детьми, оказался жалким, дрожащим существом, когда столкнулся с вооруженными мужиками.

Дальше советская система правосудия показала, на что она способна, когда есть прямой приказ сверху. От момента ареста на казанском перроне до вынесения смертного приговора прошло меньше месяца. Вы только вдумайтесь в эти сроки. Никаких вам долгих психиатрических экспертиз в институте Сербского на полгода. Никаких слезливых апелляций от дорогих адвокатов. Никаких интервью в желтой прессе, где убийца рассказывает о своих детских травмах.

Суд был закрытым, быстрым и безжалостным. Государственная машина просто пережевала эту гниль и выплюнула. Ионесяна расстреляли в подвале Бутырской тюрьмы, и никто, кроме родственников жертв, даже не вздохнул с облегчением - информацию о расстреле просто не стали широко публиковать, чтобы не будоражить население.

Я сижу сейчас перед светящимся монитором, смотрю на отсканированную черно-белую фотографию этого Ионесяна. Одутловатое лицо, тусклый взгляд мелкого воришки, какая-то общая неряшливость облика. Обычный, ничем не примечательный неудачник. И я искренне ломаю голову над тем, как про этого персонажа написать увлекательный триллер. Как удержать внимание читателя, чтобы он не закрыл книгу на середине от глухого, тошнотворного отвращения к главному антигерою?

В нем нет ни загадки, ни харизмы, ни извращенного интеллекта. Приходится выкручиваться, смещать фокус внимания на саму эпоху, на этот контраст между светлыми советскими идеалами и первобытной жестокостью, на невероятный подвиг следователей, которые сутками не спали ради поимки этой безликой тени. Приходится нагнетать саспенс через страх простых людей, которые впервые поняли, что их дом - это больше не их крепость.

После такого глубокого погружения в подобные архивы начинаешь совершенно по-другому смотреть на привычный мир вокруг. Начинаешь ценить тяжелые металлические двери, сложные сейфовые замки, камеры видеонаблюдения у каждого подъезда. И я честно признаюсь, что когда сегодня ко мне пришел тот самый уставший сантехник, я все-таки попросил его показать удостоверение. Просто на всякий случай.

Пойду, пожалуй, заварю себе еще одну огромную бадью этого мерзкого кофе и попробую накидать хотя бы черновик первой главы, пока глаза окончательно не слипнутся. А вы признавайтесь честно - когда кто-то неожиданно звонит вам в дверь, но вы никого не ждете, вы тоже сначала тихонько на цыпочках подкрадываетесь к глазку, затаив дыхание, или я тут один такой профдеформированный параноик остался?

В мае 2014 года две двенадцатилетние девочки, Морган Гейзер и Анисса Вейер, заманили свою подругу Пэйтон Лютнер в лес города Уокешо, штат Висконсин, где нанесли ей 19 ножевых ранений. Целью нападения было «задобрить» Слендермена - вымышленного персонажа интернет-фольклора, чтобы тот не убил их семьи и разрешил им жить в его замке. Жертва чудом выжила. Нападавшие были признаны невиновными по причине психических заболеваний и отправлены на принудительное лечение. Этот случай стал первым громким прецедентом, когда цифровая городская легенда спровоцировала реальное кровопролитие.

История началась не в лесу, а на форумах. В 2009 году пользователь Эрик Кнудсен под псевдонимом Victor Surge выложил на сайте Something Awful два отредактированных фото с безликим существом в строгом костюме. Так родился Слендермен. Это был чистый краудсорсинг ужаса: тысячи людей дописывали его биографию, придумывали способности и создавали видеоархивы. К 2014 году Слендермен превратился из локального мема в современное божество для подростков, ищущих эскапизма.

Морган Гейзер и Анисса Вейер познакомились в средней школе. Обе были социальными аутсайдерами. Анисса страдала от одиночества после переезда, Морган уже тогда имела предрасположенность к шизофрении (ее отец страдал этим заболеванием). Девочки быстро нашли общую тему - чтение сайта Creepypasta.com. Именно там они наткнулись на легенды о Тонком человеке.

В их неокрепшем сознании грань между крипипастой и реальностью стерлась. Анисса верила в «тульп» - материализованные мысли. Она убедила Морган, что Слендермен следит за ними и требует доказательств их преданности. Чтобы стать его «прокси» (доверенными лицами), они должны были совершить убийство. План зрел несколько месяцев. В качестве жертвы выбрали общую подругу Пэйтон, которую Морган позже назовет «необходимым грузом».

30 мая 2014 года. Морган празднует свой 12-й день рождения. Пэйтон приглашена на ночевку. На записях камер наблюдения в торговом центре девочки выглядят абсолютно обычными детьми. Они едят йогурт, смеются. Никто не знает, что в рюкзаке у Морган лежит кухонный нож с пятидюймовым лезвием.

31 мая 2014 года. Утро. Девочки отправляются в местный парк Дэвид-Гарднер. Анисса и Морган заманивают Пэйтон в густую часть леса под предлогом игры в прятки. Там происходит кульминация их безумия. Анисса дает команду: «Действуй». Морган наносит 19 ударов. Пэйтон кричит, пытается ползти. Одна из ран проходит в миллиметре от сердца. Нападавшие бросают ее истекать кровью, говоря, что пойдут за помощью. На самом деле они отправляются в сторону национального леса Николе, где, по их мнению, находится замок Слендермена.

Пэйтон Лютнер совершила невозможное. Она доползла до тротуара, где ее заметил проезжавший мимо велосипедист Грег Стайнберг. На вопрос полиции «Кто это сделал?» она ответила: «Моя лучшая подруга».

Подозреваемых задержали через несколько часов на обочине шоссе. При них был тот самый нож. На допросах, которые позже станут достоянием общественности, поражает их ледяное спокойствие. Морган Гейзер рассказывает детективу о Слендермене так, будто это реальный политик или сосед. Она утверждает, что он видит ее, слышит ее мысли и телепортируется. Анисса признается, что ей было страшно, но «нужно было это сделать, чтобы спасти свою семью».

Следствие выявило пугающую картину. Морган Гейзер страдала от ранней стадии шизофрении, но ее состояние усугублялось бесконтрольным потреблением хоррор-контента. Анисса Вейер страдала от «бредового расстройства на двоих» (folie à deux). В этой связке Морган была источником галлюцинаций, а Анисса - идеологом, который придавал этим видениям смысл через интернет-мифологию.

Судебный процесс растянулся на годы. Основной спор шел вокруг того, судить ли 12-летних детей как взрослых. В итоге обеих признали невиновными по причине психического дефекта. Анисса Вейер получила 25 лет принудительного лечения в психиатрической клинике штата (освобождена условно в 2021 году под строгий надзор). Морган Гейзер приговорена к 40 годам. Она до сих пор находится в лечебнице, ее адвокаты продолжают подавать апелляции, заявляя о неадекватности наказания.

Этот кейс вскрыл огромную проблему Web 2.0 - алгоритмизацию ужаса. Крипипасты создаются как вирусный контент, использующий психологические триггеры. Для взрослого это игра в альтернативную реальность (ARG), для ребенка с пограничным состоянием психики - это инструкция к действию. Слендермен не был причиной, он стал катализатором и формой, в которую облеклось безумие.

Пэйтон Лютнер выжила, перенесла множество операций и закончила колледж. Она избегает публичности, лишь однажды дав интервью, где сказала, что больше не верит в дружбу. Интернет же просто переварил эту историю: на смену Слендермену пришли Момо, Синий кит и другие цифровые призраки, продолжающие паразитировать на подростковой тревожности. Грани между мемом и психозом не существует, есть только степень восприимчивости конкретного мозга к токсичному контенту.

Здравствуйте, уважаемые читатели. Не так давно я получила письмо, как я поначалу думала, от неизвестного, а оказалось, что это от не так давно терроризирующего Санкт-Петербург маньяка по прозвищу "Исследователь".

Он сам дал мне разрешение в письме опубликовать его содержимое. Поэтому без зазрения совести, я предоставляю вам к прочтению содержимое письма Исследователя:

"

Евгения, здравствуйте. Если вы получили это письмо, значит, я уже мёртв.

Мне, конечно, интересно, как и где это произошло - во время задержания, или в тюрьме, или быть может в психиатрической лечебнице, но речь совсем не об этом.

Мне хотелось бы предоставить вам ещё одну частичку себя, чтобы вы передали этот текст тем, кто будет заинтересован во мне, как в личности, как в объекте исследования.

Ведь никто лучше меня не знает, какова была моя жизнь, и какие события и случайности привели меня к тому, кем я стал.

Знаете, одни люди рождаются везучими, а мне повезло, что я родился. Когда я был в животе моей матери, то совсем не хотел выходить, да это и не удивительно, ведь родился большим. Поэтому во время родов мне наложили на голову щипцы, что имело свои последствия.

До пяти лет я был на учете у невролога, у меня долго не зарастал родничок, и уже тогда я пил много препаратов.

Но доктор, что принимал роды, сказал, что мой случай, один из ста, когда после наложения щипцов, ребенок в итоге остаётся нормальным.

Ну как нормальным...

Мало кто может сказать, что нормальным может быть ребёнок, который с двухлетнего возраста строит огромные идеально симметричные замки из подручных материалов, а после расставляет в них свои немногочисленные игрушки по росту и размеру.

Так же, долгое время я задерживал кал, уж сейчас, уже будучи взрослым и зрелым, я не знаю, зачем я это делал. Ведь я ходил потом грязный, и от меня воняло... однажды даже меня во дворе обрызгали освежителем воздуха другие ребята... не понимаю, зачем я это делал. Мама пыталась меня отучить от этого. Даже однажды решила запугать, когда в очередной раз я испачкал штаны, она меня грязным отвела к входу в детский приют и пригрозила, что в следующий раз заведёт меня внутрь и оставит там навсегда.

Но я её не виню, и не обижаюсь на неё за этот случай. Ей самой не сладко пришлось.

Моими родителями оказались первичный психопат - отец, и высокофункциональный аутист - мать. Я не представляю, как они смогли вообще полюбить друг друга ... нет, отец никого не любил... но факт остаётся фактом, они были вместе и после у них появился я.

Мне повезло, ко мне перешли оба их нейроотличия. Поэтому мой мозг объединил в себе и первичную психопатию и высокофункциональный аутизм. А высокий интеллект, перешедший ко мне от матери, дал осознанность, создал моральный кодекс, который запрещал причинять боль ради удовольствия. А мне ведь хотелось...

До подросткового периода, я очень много дрался, однажды разбил голову девочке камнем. А однажды поджёг кота. Ох, и досталось мне тогда от бабушек с лавки у подъезда.

Я не сожалею об этих вещах, я не чувствую вины... я ничего не чувствую...

И так было всегда. Чувство вины и эмпатия в привычном понимании, для меня неведомы. Это, конечно, огромный плюс.

Дальше в моей жизни было множество всего, и предательства со стороны друзей и особенно любимых девушек и женщин, но я считаю, что они повлияли в меньшей степени на моё строение мозга, чем на меня, как на личность, поэтому я не вижу смысла их рассказывать.

Тот, кто прочитает эти строки, и если это будет исследователь, то я буду этому несказанно рад, теперь ты знаешь, что за наследственность была у меня, и каким я был в детстве. Я знаю, что это поможет в изучении меня, ведь в наследственности и в детстве кроется множество разгадок любой личности.

Спасибо, Евгения.

"

Уважаемые читатели, это были последние слова, последний монолог Исследователя. Я уверена, что вам, так же, как и мне было интересно узнать о том, как получился такой человек, как он.

А кто не в курсе, то я расскажу - Исследователь действительно погиб.

После того, как его признали безумным и поместили в психиатрическую лечебницу среди граждан и особенно родственников жертв начались волнения.

Они требовали высшей меры - смертной казни, если бы она была в России в данный момент, а так требовали пожизненного наказания в самой строгой тюрьме страны.

Но доктора были непреклонны и не позволяли отправить Исследователя в тюрьму.

Тогда граждане взяли дело в свои руки. Они подкупили санитара из лечебницы, и отравили Исследователя одним из самых мучительных ядов из доступных - стрихнином.

Этот случай стал резонансным из-за самосуда. Даже хотели посадить причастных, что подкупили санитара, и самого санитара в том числе, но всё вышло иначе, и никто не сел за отравление Исследователя.

И недовольных не было таким решением.

На этом подходит моя история, как и подошла к концу история одного из самых необычных маньяков в истории - Исследователя.

______________________________________________________________________________________________________

Спасибо за прочтение. Рад, если вам понравилось.

Я всегда рад конструктивной критике, поэтому милости прошу в комментарии с конструктивной критикой. Для поддержания мотивации и желания писать прошу оставляйте комментарии, ставьте свои оценки и реакции, и если уж совсем захочется подписывайтесь. Всё это очень мотивирует и даёт силы на будущие работы.

Я уверен, что это финальная глава моего дневника превращения.

Меня поймали. Хотя, это точно нельзя назвать поимкой. Когда ко мне пришёл спецназ, я сидел одетый, с собранной сумкой в ожидании, когда меня заберут.

Всё равно, как же приятно самому быть творцом своей жизни и своей судьбы, быть умнее большинства и не ждать, когда тебя поймают.

Практически сразу, как я оказался в ИВС, ко мне пришли несколько специалистов вместе с несколькими офицерами. Они предложили мне сделку - меня признают безумным для официальных источников, от чего мне ни в коем случае нельзя в тюрьму. А на самом деле меня, поместят в лечебницу для изучения, и я не буду иметь возможности отказаться от любых исследований.

Я согласился. И даже не по той причине, что я не хотел в тюрьму, или что-то ещё. Нет. Я согласился по причине, что меня смогут изучить. Что впредь таких людей, как я смогут определять с лёгкостью и держать под надзором.

Учёные, как я и ожидал подтвердили мои собственные исследования себя. Я являюсь редким обладателем двух нейроотличий - первичной психопатии и высокофункционального аутизма.

Большинство людей с таким мозгом выходят инвалидами. Их мозг не может вечно переключаться из одного режима в другой тем, самым вызывая огромную перегрузку, агрессию и насилие. И тотальнейшую социальную дезадаптацию.

Мой случай иной - уникальное строение мозга, интеллект гораздо выше среднего и гигантские способности к осознанию собственного сознания сделали своё дело.

Так получился я. Тот, кто должен был быть инвалидом, а стал идеальным социальным хамелеоном.

И я на самом деле очень рад, что они приняли моё собственное названия для такого синдрома - аутистичная психопатия. Это большой шаг к изучению дальнейшего строения мозга и его патологий. Это показывает, что может быть нейроотличный человек уже среди нейроотличных людей.

Так же я очень рад, что это подтвердилось, в том числе и при помощи МРТ, и энцефалограммой. Оба исследования показали аномалии в префронтальной коре моего головного мозга и миндалевидном теле.

Особенно сильную аномалию они наблюдали в миндалине в моменты, когда я спокоен, и, когда меня пытались пугать или злить. По замерам, складывалось чувство, что моё миндалевидное тело из-за этого строения может переходить в разные режимы (аутичный и психопатичный), и за счёт этого выходит моё уникальное поведение.

Я знал, что я уникален, что таких людей были единицы за всё время существования, и мне не нужно было подтверждения этого.

Своими исследованиями, что зашли так далеко, но невозможно пожарить яичницу не разбив яиц, помимо изучения человека и человеческой психики, я хотел привлечь к себе внимание. Чтобы те, к кому я обращался, пока не начал исследования самостоятельно, пришли ко мне сами и изучили меня.

Я добился своего.

Теперь меня ожидает остаток жизни в больничной палате. Мне нужно проанализировать все дневники со своими исследованиями, дабы преобразовать их в научные тексты по психологии, психиатрии и нейробиологии.

Благо среда подходящая, да и трогать людей для исследований мне более не нужно. Достаточно анализа и наблюдения.

Да и не стоит забывать о теме, с которой всё началось - ужасы, благо теперь у меня множество материала для будущих произведений.

______________________________________________________________________________________________________

Спасибо за прочтение. Рад, если вам понравилось.

Я всегда рад конструктивной критике, поэтому милости прошу в комментарии с конструктивной критикой. Для поддержания мотивации и желания писать прошу оставляйте комментарии, ставьте свои оценки и реакции, и если уж совсем захочется подписывайтесь. Всё это очень мотивирует и даёт силы на будущие работы.