Терпеть не могу, когда из серийников делают гениальных стратегов. Третий час ночи, я сижу перед светящимся монитором, пытаюсь разобрать завалы на старом внешнем харде, который подозрительно щелкает при каждом обращении к папке "Архивы 2018". Кофе давно остыл и на вкус напоминает картон (вы жаловались, что про кофе давно не писал). Наткнулся на свои старые наброски по Милуоки. И вот что меня до сих пор бесит во всей этой современной тру-крайм истерии - то, как поп-культура старательно вылепливает из больных, жалких ублюдков каких-то темных лордов, злых гениев с безупречным планом.

В абсолютном большинстве случаев нет там никакого плана. Там грязь, вонь и тотальная, беспросветная тупость системы, которая позволяет им существовать годами.

Наверное все смотрели сериал, ну или по крайней мере все знают его имя. Джеффри Даммер. Красавчик с экрана томно смотрит из-под очков, девочки в тиктоке делают романтичные эдиты под грустную музыку. Меня от этого физически мутит. Потому что реальность квартиры 213 в жилом комплексе "Оксфорд Апартаментс" не имела ничего общего с мрачной эстетикой. Она состояла из невыносимого, тошнотворного запаха гниющей плоти.

Памела Басс, соседка Даммера, жила через стенку. Она и другие жильцы постоянно жаловались на вонь. Знаете, как он это объяснял? У него сломался холодильник, и там протухло мясо. Месяцами. Потом он рассказывал, что у него сдохли тропические рыбки. И люди верили. Вернее, им было плевать. Управляющий зданием Сэнтхаус приходил, морщился, Даммер распылял дешевый дезодорант и говорил, что скоро все уберет.

Запах был такой плотности, что впитывался в одежду тех, кто просто проходил по коридору. Это специфическая, тяжелая, сладковатая вонь разложения, которую ни с чем не спутать, если хоть раз с ней столкнешься. Но полиция Милуоки приезжала, топталась на пороге и уезжала.

Хотя нет, вру, они не просто топтались на пороге. Они заходили внутрь.

Давайте вспомним 27 мая 1991 года. Это эпизод, от которого у меня каждый раз сводит челюсть. Конерак Синтасомфон. Ему было 14 лет. Он вырвался из квартиры Даммера - голый, накачанный на_котиками (простите, таков путь...), с кровоточащей раной на голове. Он бежал по улице, пока его не заметили две женщины, Сандра Смит и Николь Чайлдресс. Они вызвали копов. Приехали офицеры Джон Балсерзак и Джозеф Габриш.

Тут появляется Даммер. Спокойный, вежливый. Говорит копам: "Парни, это мой девятнадцатилетний любовник, мы немного повздорили, он перебрал с алкоголем". Женщины кричат, что парень несовершеннолетний, что он в неадеквате, что у него кровь. Копы отмахиваются от них. Балсерзак и Габриш - белые парни в черном районе - решают поверить белому, прилично говорящему мужчине, а не истеричным темнокожим женщинам и азиатскому подростку, который не может связать двух слов из-за кислоты, которую Даммер залил ему в просверленную в черепе дырку.

Копы провожают Даммера и Конерака обратно в квартиру 213. Они заходят внутрь. Они чувствуют этот проклятый запах. Балсерзак позже на допросах - цитирую по памяти смысл его оправданий - будет мямлить, что запах показался ему странным, но он не придал этому значения. Они увидели диван, на котором лежал парень. Они провели в квартире около десяти минут. Проверили документы Даммера. Пошутили про гей-разборки. И ушли, оставив ребенка на растерзание. Конерак был убит через полчаса после того, как за офицерами захлопнулась дверь.

Этот момент - не просто ошибка. Это квинтэссенция того, как работает равнодушие и системные предрассудки. Маньяк не был неуловимым гением. Он был неряшливым, пьющим, теряющим контроль психопатом, который оставлял за собой километровый след из улик, крови и вони. Его спасала только слепота системы.

Давайте перескочим на финал. 22 июля 1991 года. Трейси Эдвардс. Единственный, кто смог дать реальный отпор в тот вечер. Эдвардс выбегает на улицу в 23:30, на его запястье болтается наручник. Он тормозит патрульную машину. Офицеры Роберт Раут и Рольф Мюллер сначала не хотят ему верить - мало ли сумасшедших бегает по Милуоки ночью. Но наручник - вещь упрямая, нужен ключ. Эдвардс говорит, что ключ у парня в 213-й квартире.

Они поднимаются. Даммер снова пытается играть в вежливого соседа, говорит, что это недоразумение. Копы просят ключ. Мюллер осматривает комнату. И вот тут происходит та самая деталь, которая разрушает миф о "гениальном маньяке".

Мюллер заглядывает в открытую тумбочку возле кровати. Не в сейф со сложным кодовым замком. Не в тайник под половицей. Просто в ящик прикроватной тумбочки.

И видит там полароидные снимки.

Около 80 штук - точнее, следователи потом насчитают 84 фото. Даммер педантично фиксировал каждую стадию расчленения своих жертв. Снимки лежали там как семейный фотоальбом, лицом вниз, некоторые просто россыпью. Мюллер берет несколько снимков, переворачивает. На одном - голова в холодильнике. На другом - выпотрошенное тело на кровати.

Я читал стенограммы показаний Мюллера. По смыслу там было так: он посмотрел на фото, потом на Даммера, снова на фото. Шок был такой силы, что он не сразу нашел слова. Он просто крикнул напарнику: "Надевай на него наручники!". Даммер даже не сопротивлялся. Он только произнес свою классическую фразу: "То, что я сделал, должно быть наказано смертью".

Когда приехала криминалистическая группа, они не могли поверить в масштаб. 57-галлонная пластиковая бочка с кислотой (примерно 216 литров), в которой плавали три торса. Четыре отрубленные головы в кухонном шкафу. Семь черепов. В холодильнике лежало сердце на тарелке, аккуратно завернутое в фольгу, как остатки вчерашнего ужина. Это не было логово изощренного убийцы из кино - это была грязная, провонявшая смертью холостяцкая берлога, где сумасшедший варил черепа в кастрюле на той же плите, где кипятил воду для кофе. Экспертам пришлось работать в специальных костюмах химзащиты с автономным дыханием, потому что концентрация паров кислоты и трупного яда в воздухе превышала все нормы. На полную опись квартиры ушла целая неделя.

И знаете, что меня удивляет в реакции публики сегодня? Желание найти в этом смысл. Найти травму детства, приплести развод родителей, найти оправдание в том, что он был одинок. Мы надеваем на монстра человеческую маску, чтобы нам самим было не так страшно спать по ночам. Если монстр - это просто больной одинокий мужик с соседнего этажа, который ходит в тот же супермаркет, что и мы, это рушит нашу иллюзию безопасности. Проще верить в эстетику зла, чем в его тошнотворную банальность.

Жесткий диск наконец-то прогрузился. Файлы открылись. Смотрю на сканы тех самых полароидов - грязные, зернистые снимки, от которых веет таким холодом и безумием, что хочется пойти помыть руки с мылом. Нет в этом ничего притягательного. Никакой симфонии зла. Просто смерть, запертая в тесной коробке квартиры, пока все остальные смотрели в другую сторону.

Интересно, а те два копа, Балсерзак и Габриш... Они потом ведь судились за восстановление в должности. И выиграли суд. Получили компенсацию. Как думаете, каково это - носить значок, зная, что ты буквально своими руками отдал ребенка обратно в руки мясника просто потому, что тебе не хотелось возиться с "истеричками" на улице?

Если вам нравится настоящий тру-крайм подписывайтесь. А если любите длинные форматы, ссылка на мои книги есть в шапке профиля.

Сладковатый, удушливый запах плавящегося рубероида. Жара стоит такая, что асфальт во дворе стал мягким, как старый пластилин. Я сижу на подоконнике в одних шортах, пытаюсь выковырять застрявшую рамку москитной сетки из пазов, и с каждой каплей пота, которая катится по спине, всё больше ненавижу лето. Вентилятор гоняет по комнате раскаленный воздух. Дышать нечем. Уже трижды пожалел что приехал на эту дачу.

И вот в этом липком, парализующем мареве я решил написать вам о Лос-Анджелесе 1985 года. То самое лето, когда город буквально сходил с ума от жары и паранойи, а люди спали с закрытыми наглухо окнами в сорокаградусную духоту, потому что боялись, что к ним залезет дьявол во плоти.

Ричард Рамирес. "Ночной сталкер".

Если вы посмотрите парочку документалок или почитаете современные тру-крайм паблики, у вас сложится очень четкий образ. Эдакий темный принц. Неуловимый хищник, который растворялся в тенях, рисовал кровью пентаграммы, слушал AC/DC и наводил ужас на гигантский мегаполис. Журналисты тогда оторвались по полной. Рейтинги новостей пробивали потолок, газеты с заголовками про сатаниста раскупались за часы. Пресса лепила из него гения зла.

А теперь давайте я разрушу этот киношный лоск и расскажу, кем он был на самом деле.

Ричард Рамирес был вонючим, грязным бродягой с абсолютно сгнившими зубами.

Я не преувеличиваю. У него во рту была черная каша из гниющих пеньков. Его диета состояла из кок__на (ну простите, времена нынче такие), дешевой газировки и пончиков. Он мог не мыться неделями. Одна из выживших жертв позже рассказывала на допросе, что от него несло как от дохлого животного, которое пролежало на солнце пару дней. Запах грязного тела, застарелого пота и гниющих десен. Как этот человек умудрялся незаметно подкрадываться к спящим людям - для меня самая большая загадка криминалистики. Он должен был фонить на всю улицу.

И он не был никаким гением криминального мира. Он был потрясающе, феноменально туп в плане заметания следов.

Рамирес вламывался в дома, убивал, насиловал, грабил, а потом оставлял на месте преступления столько улик, что ими можно было оклеить весь полицейский участок. Отпечатки пальцев на зеркалах. Отпечатки на дверцах машин. И самое главное - следы обуви. Он носил кроссовки Avia редкой модели, 44-го размера. Он топтался этими огромными кроссовками по клумбам, по коврам, оставлял кровавые следы на полу.

Полиция Лос-Анджелеса и департамент шерифа подняли на уши всех. У них были вертолеты. У них был спецназ. У них были лучшие следователи вроде Фрэнка Салерно и Гила Каррильо, которые спали по три часа в сутки. Бюджеты на поимку Сталкера лились рекой. Они создали опергруппу, они анализировали эти следы 44-го размера, они почти дышали ему в затылок.

И знаете что? Всю эту гигантскую полицейскую машину едва не пустила под откос одна женщина-политик.

Мэр Сан-Франциско Дайэнн Файнстайн. Рамирес совершил убийство в ее юрисдикции, и мэр решила, что ей срочно нужно заработать политические очки. Она вышла на пресс-конференцию и перед десятками телекамер прямым текстом вывалила всю секретную информацию следствия. Она радостно сообщила прессе: мы знаем про кроссовки Avia 44-го размера, у нас есть баллистическая экспертиза, мы всё знаем.

Следователи в Лос-Анджелесе, смотревшие этот эфир, разве что телевизоры из окон не выкидывали от ярости. Рамирес, естественно, тоже смотрел новости. Услышав про кроссовки, он просто взял и выкинул их. Политики обожают пиариться на громких делах, даже если это стоит жизни еще парочке горожан. Классика.

Но поймали его в итоге не умные детективы. И не вертолеты с тепловизорами.

Конец августа 1985 года. Рамирес уехал на пару дней в Аризону, чтобы купить кок__на (это не я :D). Возвращается он в Лос-Анджелес на автобусе Greyhound утром 31 августа. Он не знает, что накануне полиция наконец-то идентифицировала его по отпечатку пальца на угнанной машине и опубликовала его лицо на передовицах всех газет. Город усыпан его фотографиями.

Он выходит из автобуса и идет в район Ист-Лос-Анджелес. Это латиноамериканское гетто. Бедные кварталы, работяги, автомеханики, уставшие женщины. Рамирес заходит в местный магазинчик. Женщина у кассы смотрит на него, потом на газету, потом снова на него. И начинает кричать на всю улицу: "El Matador! Это он!"

Рамирес в панике выбегает на улицу Хаббард. Он понимает, что его узнали. Ему нужна машина.

Он бежит к красному Мустангу, который припаркован у тротуара. За рулем сидит Анджелина де ла Торре. Рамирес пытается вытащить ее из салона. И вот тут происходит то, ради чего я вообще затеял этот пост.

Миф о неуловимом принце тьмы разбивается о суровую реальность мексиканского района.

Муж Анджелины видит это дерьмо из окна. Он выскакивает на улицу. Сосед, пятидесятишестилетний Фаустино Пиньон, который мирно поливал газон, бросает шланг и бежит наперерез. Еще пара парней из гаражей неподалеку понимают, что какой-то обдолбанный бродяга лезет к их соседке.

Рамирес получает первый удар. Он бросает попытку угнать Мустанг, перепрыгивает через забор и несется дворами. Толпа мужиков в майках-алкоголичках и рабочих комбинезонах с криками бежит за ним. Они гонят его как бешеную собаку.

Он пытается угнать еще одну машину. Его догоняют. Кто-то из мужиков - кажется, его звали Хулио - берет кусок стальной арматуры и со всего размаха бьет "великого и ужасного Ночного сталкера" по затылку.

Рамирес падает на асфальт, заливая его кровью. Толпа пинает его ногами. Его бьют обрезками труб. Его бьют кулаками. Люди выбегают из домов, узнают его лицо и присоединяются к избиению. Когда на место наконец-то прилетает полицейский патруль, копам приходится спасать маньяка от разъяренных жителей.

Я читал рапорты патрульных. Этот "сатанист", которым пугали детей по всей Калифорнии, лежал в луже собственной крови и соплей, умоляя полицейских посадить его в машину, потому что боялся, что мексиканские бабушки и автослесари сейчас просто разорвут его на куски.

И вот этот жалкий, забитый толпой нар__ман (тут сомневаюсь, но рисковать не будем) с гнилыми зубами позже превратился в икону поп-культуры.

На суде начался цирк. Журналисты ловили каждое его слово про Сатану. А фанатки (отдельная категория людей, которым явно нужна принудительная психиатрия) - тоннами слали ему любовные письма. Одна из них, Дорин Лиой, девственница с редакторским образованием, умудрилась выйти за него замуж прямо в тюрьме. Они находили в этом вонючем упыре какую-то "тёмную эстетику".

Меня всегда дико раздражало это свойство общества. Нам почему-то некомфортно признать, что чудовищные вещи творят жалкие, убогие ничтожества. Нам обязательно нужно наделить их сверхспособностями, мистическим ореолом, гениальностью. Потому что если признать, что тринадцать человек жестоко убил обычный тупой бомж, который не мыл задницу и питался сладкими булками - станет совсем тошно жить. Сказка про Дракона переносится легче, чем криминальная сводка про сброд.

Он сгнил в тюремной больнице в 2013 году от лимфомы. Зеленый, облезлый, так и не дождавшись смертной казни, которую в Калифорнии заморозили. Туда ему и дорога.

Сетку я всё-таки выломал с корнем. Теперь хоть какой-то сквозняк пошел, хотя от гудения комаров ночью это не спасет. Пойду умоюсь ледяной водой.

А вы мне скажите, сталкивались ли вы с таким эффектом в других делах? Когда из откровенного дегенерата пресса или киношники лепили гениального злодея чисто ради того, чтобы сюжет продавался лучше?

Если вам нравится настоящий тру-крайм - подписывайтесь. А если хотите почитать мои книги, где я препарирую психологию преступников и ту самую рутину следствия, которая остается за кадром - ссылка лежит в шапке профиля.

Сижу в шиномонтажке на промзоне. Пахнет сырой резиной, горелой отработкой и растворимым кофе из автомата, который наливает бурую жижу в пластиковый стаканчик. На улице мерзкая слякоть, мастера матерятся, срывая прикипевшие болты. Нормальный такой, грязный, шумный быт. Листаю комментарии к вчерашнему посту про мать Спесивцева, и частенько вижу одну и ту же претензию. Мол, автор, ты самое страшное утаил. Ты не написал, что они их ели. Что мать варила из расчлененных жертв суп.

Да. Не написал. И сделал это абсолютно сознательно, еще на этапе черновика вырезав два абзаца про кулинарные привычки квартиры на Пионерском проспекте.

Знаете почему? Потому что как только в уголовном деле появляется слово "каннибализм", у нормального человека в голове немедленно отключается эмпатия и включается режим просмотра фильма ужасов. Мы так устроены. Наш мозг не может переварить мысль о том, что обычная женщина в бесформенном пальто методично помогает сыну убивать школьниц. Это слишком страшно. Это ломает фундамент базового доверия к социуму.

Но стоит добавить деталь про суп из человечины - и всё. Щелчок тумблера. Они больше не люди. Они - упыри, вурдалаки, монстры из страшной сказки. А монстров не бывает в реальной жизни. От них можно отгородиться экраном монитора и спокойно пить чай с печеньем, читая статью.

Вы хотели подробностей про суп? Хорошо, давайте поговорим про суп. Только предупреждаю, Голливуда с Ганнибалом Лектером, который под классическую музыку сервирует печень с бокалом кьянти, там не будет. Будет хтонический советский пиздец (простите).

Когда следователи вытащили из той залитой кровью квартиры полумертвую пятнадцатилетнюю Олю, они отвезли ее в реанимацию. Девочка была в таком состоянии, что опытные опера, которые в девяностые насмотрелись на бандитские разборки и трупы в лесополосах, выходили курить на крыльцо больницы с серыми лицами. Оля умирала. Врачи поддерживали в ней жизнь на чистом адреналине и аппаратах ровно столько, чтобы следователь успел записать показания.

И она рассказала. Она лежала на диване в этой вонючей, захламленной комнате, изрезанная, избитая. А на кухне, в трех метрах от нее, Людмила Спесивцева готовила обед. Мать маньяка брала куски мяса, срезанные ее сыном с предыдущих жертв в ванной, кидала их в обычную эмалированную кастрюлю со сколотым краем. Туда же летела дешевая лапша и картошка.

Это не был какой-то сатанинский ритуал. Это не было гурманство извращенцев. Это была тупая, животная утилизация белков и жиров. У них была огромная кавказская овчарка. Собаку надо было кормить. Мясо на рынке стоило дорого, 96 год на дворе, люди месяцами зарплату не видели. А тут - бесплатное мясо. Часть шла в миску собаке. Часть - в тарелку Александру.

Я читал воспоминания следователя Ивана Галкина. Он рассказывал, как они пытались колоть Людмилу на допросах. И самое жуткое было не в том, что она отрицала вину. Самое жуткое было в ее тоне. Она буднично жаловалась на то, что мясо молодых девчонок иногда оказывалось жестковатым, приходилось долго варить, чтобы отходило от костей. Она говорила об этом с интонацией ворчливой домохозяйки, которой подсунули на рынке старую говядину.

Вы понимаете степень распада личности? Она не видела в этих кастрюлях детей. Она видела сырье. И это пугает меня гораздо сильнее, чем любые киношные штампы про маньяков-людоедов.

А теперь давайте подумаем о соседях. Процесс варки человеческого мяса имеет очень специфический, тяжелый, сладковато-тошнотворный запах. Это не куриный бульон. Этот запах въедается в стены, он тяжелым облаком висит на лестничной клетке. В доме 53 по проспекту Пионерскому жили десятки людей. Они ходили мимо этой двери каждый день. Они чувствовали этот запах.

Они жаловались. Возмущались на лавочках у подъезда. И что отвечала им Людмила, когда соседка с нижнего этажа спрашивала, чем это так несет на весь пролет?

Она раздраженно отмахивалась: "Собаке кости варю, на рынке обрезки по дешевке взяла, вот и воняет".

И ей верили. Потому что в голодные годы многие варили собакам всякую тухлятину. Запах варящихся в кастрюле человеческих ребер был успешно замаскирован тотальной социальной депрессией и нищетой. Никто не вызвал милицию. Никто не выбил дверь. Люди морщились, зажимали носы и шли в свои квартиры смотреть телевизор. Соседям было плевать на странные звуки, плевать на запах, плевать на то, что в квартиру постоянно заходят какие-то девочки и не выходят оттуда.

Слушайте, каннибализм Спесивцева - это просто финальная стадия органического поражения его мозга и абсолютной моральной деградации его матери. Это следствие, а не причина. Причина того, что они смогли убить столько детей - это невероятное, железобетонное равнодушие общества.

Когда мы смакуем подробности того, как именно она резала мясо и сколько соли добавляла в бульон, мы в каком-то смысле успокаиваем себя. Мы смотрим на них как на монстров в зоопарке. Мы говорим себе: ну, мы-то не такие, наши соседи не такие, у нас в подъезде точно никто людей не варит.

Но правда в том, что Людмила Спесивцева не родилась с клыками. Она была продуктом своей среды, женщиной с абсолютно атрофированной эмпатией, которая просто приспособилась к безумию своего сына самым удобным для нее бытовым способом. Для нее вынести ведро с кишками на речку или сварить суп из бедра жертвы было просто домашней обязанностью.

Меня от этого тошнит гораздо сильнее, чем от физиологических подробностей. Тошнит от понимания, что зло - это не рогатый демон с вилами. Зло - это уставшая бабка в засаленном халате, которая мешает варево деревянной ложкой и думает о том, что надо бы еще за картошкой сходить.

Кстати, про комментарии. Пока собирал материал для этого поста, перечитал о чем меня спрашивали чаще всего под прошлым текстом. И вопрос про суп на самом деле не на первом месте. На первом - "а где сестра? Почему вообще ни слова про сестру?"

Не написал о ней сознательно, и не потому что забыл. Просто это отдельная, самостоятельная гниль, которую не хотелось валить в одну кучу. У матери хотя бы было действие, пусть и чудовищное - она резала, варила, выносила. А тут - почти ничего. Только тишина. И вот эта тишина почему-то пугает меня не меньше супа.

Звали ее Надежда. Старшая сестра, на несколько лет старше Александра. Росла в той же квартире на Пионерском, 53, с той же матерью и отцом-шахтером, который спивался и в итоге бросил семью, когда дети были еще маленькими. К девяносто шестому году с братом она уже не жила - работала сторожем в детских садах, часто в паре с матерью: та объясняла на работе, что боится дежурить по ночам одна. В квартиру к матери и брату она заглядывала редко, в основном занести еду или деньги.

24 сентября 1996 года, в тот самый день, когда мать привела в квартиру трех девочек из больницы - тех самых, что вышли купить батарейки для плеера, - Надежда там тоже оказалась. По ее собственным показаниям, провела в квартире около часа и все это время простояла на кухне. А по показаниям единственной выжившей из трех девочек, Оли, в коридоре в этот момент стояла молодая темноволосая женщина. И та же женщина, если верить Оле, заходила в квартиру еще раз, уже после того, как одну из подруг убили, - но дальше коридора не прошла и никак не вмешалась.

На допросах Надежда настаивала: видела девочек всего один раз, мельком, лиц не запомнила, а после того дня в квартире брата вообще не появлялась, только просовывала деньги под дверь. Объяснить, почему выжившая жертва была уверена, что видела ее не единожды, а несколько раз, она так и не смогла.

Ее ненадолго задерживали. Но когда другие фигуранты дела начали ей угрожать, из СИЗО выпустили, а обвинение так в итоге и не предъявили - следствию не хватило доказательств. После этого в материалах дела о ней почти ничего нет, будто такого свидетеля никогда и не допрашивали.

Из показаний ее тогдашнего близкого знакомого, тоже сохранившихся в деле, вырисовывается портрет замкнутого, немногословного человека: на людях резкая, конфликтная, а в личном общении, по его словам, по-своему заботливая и до последнего жалевшая брата. И при этом человек, который в любом споре безоговорочно вставал на сторону матери, что бы та ни говорила и ни делала.

Дальше - по слухам, но слухам довольно устойчивым. В 2008-м мать вышла из колонии, отсидев свои тринадцать лет, и они с Надеждой ночью, с вещами, попробовали вернуться в ту самую квартиру. Соседи взбунтовались и дальше подъезда их не пустили, обзывая людоедками. После этого - переезды из района в район, а потом, судя по всему, и вовсе из города, плюс слух, что фамилию Надежда сменила.

Вот и вся сестра. Ни ножа в руке, ни кастрюли на плите. Просто женщина, которая в нужный день оказалась в нужной квартире, постояла в коридоре, ушла на кухню - и потом вышла из этой истории так, будто ее там никогда не было. И суд, при всем желании, не смог доказать обратное.

Мне кажется, это даже страшнее супа. Потому что суп - это действие обезумевшей женщины, давно переставшей быть человеком в привычном смысле слова. А тишина в коридоре - это то, на что способен вообще кто угодно. Сосед, который морщится от запаха и идет смотреть телевизор. Сестра, которая полчаса стоит на кухне и не поднимает шума. Мы все умеем не вмешиваться, если очень захотим. Просто не у всех цена этого умения - три девочки в соседней комнате.

Ладно. Мастер машет рукой из бокса, колесо починили, надо идти расплачиваться.

В этом деле было ещё много шокирующих и ужасающих деталей, которых хватит не на один полноценный лонг, но если честно сил и выдержки дальше рыться в дерьме этой семейки даже у меня уже нет, а вот настойчивое желание смыть с себя весь этот мрак есть. Возможно я ещё вернусь к этому делу, но точно не в ближайшее время.

У меня к вам вопрос, особенно к тем, кто застал девяностые в сознательном возрасте. Вы помните этот уровень бытового равнодушия к соседям? Запах тухлятины в подъездах, странные крики за стеной, на которые никто не обращал внимания, потому что "у самих проблем по горло"? Или это мне одному кажется, что Спесивцевы могли так долго орудовать только в той конкретной исторической атмосфере?

Если вам интересен настоящий тру-крайм - подписывайтесь. А если хотите почитать мои книги, где я разбираю психологию таких вот "тихих соседей" и следователей, которые потом сходят с ума от увиденного - ссылка есть в шапке профиля. До завтра и спасибо что уделили время.

Я тут уже час воюю с кухонной вытяжкой. Жир полимеризовался, превратился в какую-то желтую липкую смолу. Руки в резиновых перчатках, на всю кухню воняет едким щелочным антижиром, я с остервенением тру эту алюминиевую решетку жесткой губкой и тихо ненавижу весь мир. Обычная, тупая, выматывающая бытовуха. Никто в здравом уме не любит возиться с въевшейся грязью. И вот пока я скреб этот чертов пластик, слушая монотонный гул холодильника, мне вдруг вспомнилась Людмила Спесивцева. Женщина, для которой процесс избавления от человеческих останков был такой же унылой домашней рутиной, как для меня сейчас - оттирание этого жира.

Новокузнецк, 1996 год. Суровый город металлургов, где в девяностые и без всяких маньяков хватало чернухи. Зарплаты не платят, на улицах серость, дети болтаются во дворах без особого присмотра. И на проспекте Пионерском, в доме 53, живет семья. Мать и сын.

Александра Спесивцева прозвали "сибирским потрошителем", и пресса до сих пор обожает смаковать детали его диагнозов. Но я терпеть не могу читать про самого Александра. Он скучный. Да, именно скучный в своем абсолютном, клиническом безумии. У него шизофрения, голоса в голове, садистские наклонности, органическое поражение мозга. Он - сломанный биологический механизм, который функционировал ровно так, как диктовала ему его искореженная психика. Искать в его действиях какую-то зловещую логику - это как пытаться найти философский смысл в поведении бешеной собаки.

Меня в этом деле всегда цепляло другое. Меня пугает его мать.

Людмила Спесивцева не была сумасшедшей. Она проходила комплексные психиатрические экспертизы, и врачи вынесли однозначный вердикт - вменяема. Она работала в школе, хотя нет, постойте, данные разнятся. Кто-то из следователей говорил, что она была завхозом, кто-то - что помощником юриста. Суть от этого не меняется. Она ходила на работу, покупала продукты, ругалась в очередях, платила за коммуналку. Обычная советская тетка в бесформенном пальто, с авоськой и тяжелым взглядом.

А вечером она возвращалась домой и помогала сыну разделывать людей.

Мы привыкли думать, что маньяк - это такой волк-одиночка, который прячет свою темную сторону от близких. Что родственники всегда в шоке, всегда рыдают на допросах: "Мы ничего не знали, он был таким тихим мальчиком". Людмила всё знала. Более того, она была главным менеджером этого конвейера смерти.

Спесивцев был трусоват. Он редко нападал на улице сам. Жертв ему поставляла мать. Она выходила на остановку или к магазину, высматривала девочек-подростков. Подходила с тяжелыми сумками. Просила помочь донести до квартиры. Или предлагала посмотреть какие-то дешевые шмотки на продажу - в голодные девяностые это работало безотказно. Дети верили взрослой, солидной женщине. Они брали ее сумки, заходили в подъезд, поднимались на этаж. И дверь квартиры в доме 53 закрывалась за ними навсегда.

И вот тут начинается тот самый бытовой сюрреализм, от которого у меня холодеет затылок.

Пока Александр сутками издевался над жертвами в комнате - с музыкой, включенной на полную громкость, чтобы соседи не слышали криков - Людмила занималась хозяйством. Она буквально стояла на кухне в фартуке и чистила картошку на суп, пока за стенкой происходил кромешный ад.

Я читал выдержки из материалов того дела. Знаете, на что жаловалась Людмила своим сокамерницам, когда ее все-таки закрыли в СИЗО? Она не плакала о загубленных детских душах. Она жаловалась на артрит.

Она методично, неделями выносила останки жертв из квартиры. Александр расчленял тела, а мать утилизировала. Она складывала куски мяса в обычные оцинкованные ведра. Те самые ведра, в которых нормальные люди носили воду для мытья полов. И тащила их через дворы к реке Аба. Речушка мелкая, грязная, протекала недалеко от их дома.

Это тяжелый физический труд. Несколько десятков килограммов мертвого веса в день. Она шла по улице, старая женщина с тяжелыми ведрами. Прохожие видели ее. Соседи здоровались. Никому и в голову не приходило заглянуть под тряпку, которой она накрывала свои ведра. Людмила злилась, что у нее болит спина, что сын оставляет слишком много грязи, которую ей потом приходится отмывать с линолеума. Для нее это была просто грязная, тяжелая работа по дому. Никакой мистики. Никакого культа смерти. Просто нужно вынести мусор.

Финал этой истории оказался таким же до нелепости бытовым, как и вся жизнь семьи Спесивцевых. Конец октября 1996 года. Никакой сложной оперативной разработки, никаких гениальных сыщиков, годами идущих по следу. У Спесивцевых просто прорвало трубу отопления.

Вода начала заливать соседей снизу. Сосед поднялся наверх, начал стучать. Людмила отказалась открывать дверь. Сосед плюнул, вызвал слесарей и участкового. Они взломали дверь. Александр успел сбежать через крышу. А милиционеры зашли в квартиру.

То, что они там увидели, стало травмой для многих оперативников на всю жизнь. Квартира была завалена грязными вещами, тряпками. В ванной лежали человеческие останки. А на диване в зале следователи нашли 15-летнюю Олю. Она была жива. Изувечена до такой степени, что врачи скорой сначала не могли понять, сколько ей лет, но она дышала.

Оля чудом продержалась в больнице еще несколько дней. Врачи вытащили ее из комы ровно на то время, чтобы следователь успел взять показания. Девочка рассказала всё. Как их привели, как били. И как мать Спесивцева заходила в комнату, приносила сыну еду, буднично смотрела на растерзанных детей и шла обратно к телевизору. Оля умерла от сепсиса и травм, но ее протокол стал железобетонным доказательством.

Когда следователи допрашивали Людмилу, они пытались найти хоть какой-то надлом. Какую-то истерику. Хоть искру раскаяния или, наоборот, фанатичной защиты сына. Ничего. Она отвечала на вопросы сухо, раздраженно, как кассирша в конце смены, у которой не сходится касса. Она призналась в соучастии, потому что отпираться было глупо - вся квартира была залита кровью. Но она не видела в этом какой-то вселенской трагедии. "Ну убил. Ну помогала прятать. Мой же сын, кто ему еще поможет".

У нас в обществе есть такой защитный механизм. Нам очень хочется верить, что монстры выглядят как монстры. Что у них горят глаза, что они живут в сырых подвалах и разговаривают с дьяволом. А если мать помогает маньяку - значит, она запугана до смерти, сломлена или страдает стокгольмским синдромом.

Ерунда. Людмила не боялась Александра. Она им управляла. Она покупала ему ножи в хозяйственном. Она контролировала процесс. Это явление в криминальной психологии иногда называют "санитарным злом". Когда человеческая психика стирает грань между разделкой свиной туши на холодец и расчленением соседского ребенка. В ее картине мира сын просто имел специфическое хобби. Неприятное, грязное, хлопотное хобби, которое требовало от нее много уборки. Вот и всё.

Александра признали невменяемым и отправили в спецлечебницу. Он до сих пор там, рисует картинки и пьет таблетки. А Людмила получила свой срок. 15 лет колонии. За соучастие и укрывательство.

Она отсидела их от звонка до звонка. Вышла и растворилась где-то на просторах нашей необъятной. Ходили слухи, что она вернулась в Кемеровскую область, жила в каком-то поселке под другой фамилией. Другие писали, что она умерла несколько лет назад. Третьи утверждают, что видели похожую старушку на рынке. И вот это пугает меня больше всего. Она вернулась в общество, снова ходила за хлебом, снова платила за коммуналку. И для всех вокруг она была просто ворчливой бабкой с больными суставами.

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, стоя в очереди на кассе за какой-нибудь неприметной, уставшей женщиной с пакетом дешевых сосисок - а какие секреты она смывает по вечерам в канализацию вместе с мыльной пеной?

Буду благодарен если вы поддержите меня и подпишитесь на мой блог. А если хотите глубже залезть в психологию преступников и методы их поимки, заглядывайте по ссылке в шапке профиля - там лежат мои книги.До завтра и спасибо что уделили время.

У меня тут под раковиной опять вода капает. Казалось бы, ерунда, делов на пять минут – прокладку поменять или хомут подтянуть, а я сижу, слушаю этот монотонный кап-кап и чувствую, как закипаю. Каждая капля как будто молотком в висок бьет. Это иррациональное, душное раздражение на быт, который ломается в самый неподходящий момент, оно... оно роднит нас всех. Даже тех, кто вообще-то привык решать проблемы куда более радикальными методами. Я сижу на кухне, смотрю на лужу под сифоном и почему-то вспоминаю Дениса Нильсена. Точнее, его последнюю, самую нелепую битву с засорившимся унитазом в Крэнли Гарденс.

Все же знают Нильсена? Тот самый, британский, "убийца из Мусвелл-Хилл", который в 70-80-х годах прошлого века задушил, по разным оценкам, от двенадцати до пятнадцати молодых парней. В кино нам показывают таких ребят как Ганнибала Лектера – безупречный костюм, классическая музыка, IQ зашкаливает, дьявольская хитрость. А на деле... На деле мы имеем мелкого чиновника, который к 1983 году настолько устал от собственной некомпетентности в вопросах утилизации тел, что совершил, пожалуй, самый тупой поступок в истории серийных убийств.

Но об этом позже.

Сначала надо понять контекст. Нильсен не был богачом. Он жил в съемной квартире на верхнем этаже старого дома. С первыми жертвами в другой квартире, на Мелроуз Авеню, ему было проще – там был сад, и он просто сжигал останки на заднем дворе. Соседи, конечно, жаловались на вонь – цитирую по памяти показания одного из них, "пахло так, словно жгут старые покрышки и тухлое мясо одновременно". Но Нильсен, всегда находил отмазки. "Да это я просто старый хлам жгу" – говорил он с той самой чиновничьей улыбкой, от которой становится тошно. И ему верили.

А потом он переехал в Крэнли Гарденс, квартиру 23д, на последний этаж. Сада больше не было. Жечь тела стало негде. И тут в голове у этого... ладно, не будем ругаться, у этого "уважаемого госслужащего" родился план. План, который мог прийти в голову только человеку, который начисто игнорирует элементарную физику и биологию.

Нильсен решил, что канализация – это черная дыра. Место, куда можно выбросить что угодно, и оно исчезнет навсегда.

Вы же понимаете, как это работает в старом доме? Трубы узкие, чугунные, старые. Они забиваются от обычных волос и жира, если сифон на кухне не чистить. А Денис, начал смывать в унитаз куски плоти. Не просто смывать – он их варил! Да, он реально варил части тел, чтобы мясо легче отделялось от костей, и этот "бульон" (боже, меня сейчас стошнит) выливал в раковину, а мелкие куски мяса отправлял в круиз по трубам. Кости, он складировал под половицами и в шкафах – это отдельная история, от которой волосы дыбом встают.

На это отвратительное действо у него ушло четыре дня методичного труда. Четыре дня он возился с последними тремя жертвами.

И вот, в один прекрасный день, Нильсен, этот гений, нажимает на спуск унитаза... и вода не уходит. Жирная, вонючая жижа поднимается, грозя выплеснуться на коврик. Нильсен пробует вантуз – безрезультатно. Засор оказался капитальным. И тут... вот тут наступает кульминация этого театра абсурда.

Нильсен, вместо того чтобы в панике бежать из квартиры, покупать кислоту, разводить костер во дворе (тоже так себе конечно идея, но всяко безопаснее), вместо того чтобы хоть немного включить мозг... он делает то, что сделал бы любой обычный, законопослушный житель, у которого засорился туалет. Он звонит в ЖЭК. В муниципальную службу обслуживания.

– Алло, здравствуйте, у меня тут засор в квартире 23д. Да, Крэнли Гарденс. Верхний этаж. Пришлите, пожалуйста, сантехника.

Я, когда читал стенограмму его первого допроса, на этом месте просто остановился и заржал. Это был какой-то истерический смех. Чувак, у которого в шкафу лежат три трупа по частям, а под половицами кости, на полном серьезе вызывает официального представителя власти, чтобы тот поковырялся в его дерьме. Он реально верил, что он умнее всех. Что он такой обаятельный парень, что никто и не подумает... не подумает о чем? Что сантехник не отличит человеческое мясо от куска курицы?

А на следующий день, 9 февраля 1983 года, приехал сантехник. Майкл Кэттран. Обычный мужик с вантузом и тросом. Он пошел в подвал, где был ревизионный люк канализационного стояка всего дома. Открыл люк... и обомлел. Стояк был забит. Полностью. Кэттран запустил трос, покрутил, вытащил... и на конце троса, среди обычного мусора, болтались склизкие, серо-белые куски. И это было не мясо из рагу. Это были, как он потом сказал в полиции, "какие-то странные, плотные комки, похожие на внутренности". И рядом с ними – маленькие косточки.

Кэттран, благо он был опытным сантехником, сразу понял, что дело дрянь. Он не стал звонить Нильсену и спрашивать: "Слышь, хозяин, а что ты тут смыл?". Он пошел в ближайший полицейский участок. И самое забавное – полиция ему сначала тоже не поверила. Они подумали, что мужик просто пьян или у него галлюцинации. "Да иди ты, кто будет людей в унитаз смывать?" – примерно такая была реакция. Кэттрану пришлось настоять на том, чтобы они хотя бы посмотрели.

И когда они посмотрели... Да. Опергруппа, которая ворвалась в квартиру 23д, застала Нильсена за попыткой – о, боже, это тоже смешно – за попыткой смыть в унитаз остатки "бульона" после варки костей, пока сантехник возился в подвале. Он увидел полицейских, улыбнулся и спросил: "А что случилось?".

Когда они нашли кости под половицами, когда они нашли голову последней жертвы в кастрюле, когда они нашли... ладно, не будем смаковать детали, пост не об этом. У меня тут у самого под раковиной кап-кап продолжается, а я сижу, ржу над этим британским идиотом.

Меня часто в комментариях обвиняют в том, что я, мол, эстетизирую насилие, копаюсь в этой грязи. А я вам отвечу: я копаюсь в этом, чтобы вы увидели правду. Правда в том, что большинство этих "гениев зла" – просто закомплексованные, тупые, бытовые ничтожества, которые погорели на собственной гордыне. Они думают, что они выше законов божьих и человеческих, а в итоге их ловит обычный сантехник Майкл с тросом, потому что они не учли, что старая чугунная труба не "переваривает" целого человека.

Нильсен, этот великий мастер маскировки, был пойман из-за того, что был слишком ленив, чтобы придумать нормальный способ избавиться от тел, и слишком самонадеян, чтобы поверить, что его "маленький секрет" может быть обнаружен в канализационном стояке. Он до последнего упивался своей ролью "жертвы бытовых обстоятельств".

У меня к вам вопрос. Вот если бы в 83-м году в ЖЭКе работала какая-нибудь бюрократическая машина, которая потеряла бы заявку Нильсена... или если бы сантехник Майкл оказался ленивым и просто пробил засор, не заглядывая в люк стояка... Как думаете, сколько бы еще Нильсен продолжал свои "кулинарные эксперименты"?

Если вам интересна изнанка следственной работы без киношного лоска и сказок про гениальных сыщиков подписывайтесь. А если хотите глубже залезть в психологию серийных убийц и методы их поимки, заглядывайте по ссылке в шапке профиля – там лежат мои книги. До завтра и спасибо что уделили время.