Молот замер на полпути, когда снаружи донеслись голоса. Много голосов. И лошадиное ржание — не одна лошадь, десяток. Гуннар отложил молот, вытер руки о фартук и вышел на порог.

Они уже спешивались.

Человек двенадцать. Форма — имперская, чёрно-золотая, новенькая, будто только с иголочки. Офицер впереди — молодой, лет двадцати пяти, с холёной бородкой и брезгливым выражением лица. Он держался в седле, даже когда лошадь стояла, словно боялся испачкать сапоги о здешнюю землю.

— Ты кузнец? — спросил офицер, не здороваясь.

Гуннар кивнул. Разговаривать не хотелось.

— Как звать?

— Гуннар.

— Гуннар, значит. — Офицер оглядел кузницу, покосившуюся крышу, груду угля у стены. — Давно здесь?

— Пятый год.

— Хорошо. Тогда ты знаешь, что эти земли теперь под юрисдикцией Империи. — Офицер махнул рукой, и двое солдат спешились, пошли к телеге, которую Гуннар только сейчас заметил. На телеге лежал столб. Длинный, деревянный, с чёрно-золотой полосой посередине.

Гуннар смотрел, как солдаты тащат столб, как ставят его ровно напротив входа в кузницу, как начинают долбить землю ломами.

— Граница, — пояснил офицер, будто это всё объясняло. — Ты теперь по имперскую сторону. Поздравляю.

Гуннар сплюнул в сторону.

— А по ту сторону кто?

Офицер посмотрел на него с лёгким удивлением, потом усмехнулся:

— А по ту сторону... ну, скажем так, зона временной неопределённости. Бывшие северные территории. Формально ничьи. Фактически — бандитское гнездо. Тебе какая разница? Ты здесь, налоги будешь платить нам. Остальное не твоя забота.

Гуннар промолчал. Он смотрел на столб. Странное чувство — будто во дворе похоронили кого-то. Столб торчал, как надгробие.

Солдаты закончили, утрамбовали землю. Один из них, молодой, с красной рожей, отошёл на шаг, полюбовался работой, потом повернулся к Гуннару:

— Эй, старый. Подкову мне надо. Конь захромал.

Гуннар кивнул на столб:

— А это не помешает? Я теперь вроде как за границей? Может, тебе к тамошнему кузнецу?

Солдат не понял шутки. Или понял, но ему не понравилось. Он шагнул вперёд, встал вплотную. От него пахло потом и дешёвым пивом.

— Ты чё, умный? Я сказал — подкову.

Гуннар посмотрел на него сверху вниз. Солдат был ниже на полголовы, но это его не смущало. Сзади подошли ещё двое, встали полукругом.

— Подкову, — повторил солдат. — Быстро.

Гуннар вздохнул. Он не хотел драки. Он вообще ничего не хотел. Но у него было правило: если кто-то подходит ближе, чем на длину руки, этот кто-то или друг, или враг. Солдат другом не был.

Всё произошло быстро.

Гуннар шагнул влево, уходя с линии возможного удара, и одновременно перехватил руку солдата, которая уже тянулась к вороту его рубахи. Рывок, скручивание — солдат охнул и согнулся, пытаясь высвободить запястье. Гуннар не стал его мучить. Он просто приложил его лицом о столб. Не сильно. Так, чтобы запомнил.

Красномордый сполз по столбу, оставляя на чёрно-золотой полосе кровавый след из разбитого носа. Остальные двое дёрнулись, но Гуннар уже держал в руке молот. Не замахивался, просто держал.

— В гости хотите? — спросил он.

Сзади раздался смешок. Офицер. Он наблюдал за всей сценой, не слезая с лошади.

— Отставить, — сказал он лениво. — Парни, вы чего? Человек при деле. А ты, — он посмотрел на Гуннара, — молодец. Рука твёрдая. Видать, не только молотом машешь.

Гуннар промолчал.

Офицер усмехнулся, тронул поводья:

— Запомни: налог — до первого снега. Именем Империи. Именем императора Эмгыра вар Эмрейса. А этого, — он кивнул на красномордого, который уже поднимался, утирая кровь, — прости. Молодой, горячий.

Отряд уехал так же быстро, как появился. Только столб остался.

Гуннар постоял, глядя на него, потом плюнул ещё раз — теперь на имперскую полосу — и вернулся в кузницу.

Работа не ждала.

День тянулся как ржавый гвоздь. Гуннар переделал подкову, починил лемех для плуга (приходил мужик из соседней деревни, платил зерном), выковал пару гвоздей. К вечеру небо затянуло, моросил дождь — мелкий, осенний, противный.

Гуннар сидел у горна, пил тёплое пиво и смотрел на огонь. В голове было пусто. Он научился этому за годы одиночества: не думать. Не вспоминать. Не жалеть.

Но сегодня не получалось.

Столб торчал перед глазами, даже когда он их закрывал. Дурацкая палка с полоской. А за ней — там, где ещё утром был просто лес и поле — теперь «зона временной неопределённости». И люди там, которые ещё вчера были просто людьми, сегодня стали «бандитским гнездом».

Гуннар знал, чем это пахнет. Он видел такие границы раньше. Сначала столб. Потом патрули. Потом облавы. Потом кровь.

— Твою мать, — сказал он вслух. — Только этого не хватало.

Пиво кончилось. Он поставил кружку, подбросил угля в горн — пусть греет, всё равно спать не хочется. Взял заготовку для ножа. Работа успокаивала.

Стук молота снова заполнил кузницу. И снова заглушил всё.

До тех пор, пока его не заглушил другой звук.

Стук в дверь.

Гуннар замер. Гости ночью? За пять лет — раз, два, и обчёлся. Только если кто-то совсем припрёт. Или если эти, с патрулём, вернулись.

Он отложил молот, взял меч. Полуторный, потёртый, с чёрной рукоятью. Не светил, просто держал в опущенной руке, когда открывал дверь.

За дверью стояли трое.

Мокрые, грязные, злые. Один — с седой щетиной, лет сорока, с дергающимся глазом. Двое помоложе, сжимают топоры.

— Ты кузнец? — спросил седой. Голос хриплый, простуженный.

Гуннар вздохнул. Второй раз за день. Надоело.

— Я.

— Гуннар?

— Он самый.

Седой оглянулся на своих, потом снова на Гуннара:

— Мы от Палко. Слыхал такого?

Гуннар помотал головой. Хотя, кажется, слышал. Мельком, в трактире. Какой-то бывший сержант, который сколотил отряд и ушёл в леса. Местные боялись его, но вслух не ругали — мало ли.

— Палко велел передать, — продолжил седой, — ты теперь по ту сторону. Но ты наш. Ты северянин. Не смей с ними знаться. Понял?

— С кем — с ними?

— С имперцами, блядь. С этими, — седой мотнул головой в сторону, где торчал столб. — Они захватчики. А ты свой. Будешь им помогать — убьём. Будешь нам помогать — пригодишься.Гуннар посмотрел на него. Потом на топоры у молодых. Потом на меч в своей руке.

— Я ничей, — сказал он спокойно. — Я кузнец. Мне плевать, кто там сверху. Мне работать надо. А вы, парни, идите-ка в лес, пока дождь не кончился. И Палко своему передайте: ко мне не ходить. Я не кусаюсь, но могу и укусить.

Седой напрягся. Молодые переступили с ноги на ногу.

— Ты чё, сука, — начал один.

— Цыц, — оборвал его седой. Он смотрел на Гуннара, и в его дергающемся глазу что-то менялось. Узнавание? Страх? Или просто усталость.

— Ты раньше где воевал? — спросил он вдруг.

Гуннар не ответил.

— Я тебя где-то видел, — седой сощурился. — Давно. Ещё до всего. В Темерии, кажись. Ты офицером был?

Гуннар промолчал.

— Ладно, — седой отступил на шаг. — Подумай. Но Палко шутить не любит. Если узнает, что ты с ними — пиши пропало.

Он развернулся и пошёл в темноту. Молодые за ним, зыркая на Гуннара через плечо.

Гуннар закрыл дверь, задвинул засов. Постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом вернулся к горну, сел, уставился на угли.

— Ну охуеть теперь, — сказал он тихо.

Утром он вышел во двор. Столб стоял на месте. Дождь кончился, небо прояснилось, но солнце не грело. Гуннар подошёл к столбу, постоял, глядя на чёрно-золотую полосу.

Потом развернулся и пошёл в кузницу. Работа ждала.

Но прежде чем взять молот, он подошёл к стене, где висел старый темерский кинжал с эмблемой «Синих Полосок». Снял, повертел в руках. Вспомнил, как Роше — тогда ещё молодой, злой — вручал ему этот кинжал после одной операции. «На память, Гуннар. Чтоб не забывал, за что воюем».

Гуннар усмехнулся. Забыл. И правильно сделал.Он повесил кинжал обратно. Взял молот.

Стук металла снова заполнил утро.

Конец первой серии