Машина небесной механики

Часть первая. Пчела

Октябрь 1957 года пах осенними яблоками и расплавленным тефлоном. Чарльз Мур в ту ночь ещё не знал, что история уже постучала в его дверь — просто стук этот был частотой двадцать мегагерц...

Он сидел в машинном зале, похожем на пчелиный улей, перегретый и гудящий. IBM 704 дышала лампами, как спящий кит. Сидел и смотрел на ленту самописца, которая ползла, ползла — и наконец дрогнула.

Сигнал. Пиликание. Чистое, ровное, чужое.

Первый искусственный спутник Земли, ПС-1 шёл по орбите со скоростью семь километров в секунду, а в пультовой стояла такая тишина, что было слышно, как щёлкает реле охлаждения.

Чарльз думал о том, что где-то наверху, в сотне километров над его головой, летит полированный шар весом с человека, собранный руками его ровесников с другого конца планеты, — и что этот шар поёт.

Бип - бип - бип...

Не «красный триумф», не «вызов», как писали газеты. Просто поёт. Однотонно, спокойно, как поёт провод под ветром.

И где-то между двумя оборотами этого сигнала — между двадцать третьим и двадцать четвёртым — в нём что-то замкнулось. Он позже не смог бы объяснить что. Возможно, это было ощущение несоразмерности: шар в высоте летит вокруг планеты, а здесь, на земле, три десятка самых умных людей планеты (как верили в это американцы) тратят недели, чтобы пересчитать его орбиту на машине, которая весит как грузовик и говорит с ними на языке, придуманном бухгалтерами...

— Чарли, ты чего? — спросил сосед.

— Думаю, что мы пишем программы как расшифровываем телеграммы, — ответил он. — Посимвольно. И каждый раз заново.

Сосед усмехнулся и вернулся к осциллографу. А Чарльз остался стоять — худой, в осенней рубашке с катышками, — и смотрел на осциллограмму пиликанья, как на рукопись неизвестной цивилизации.

Часть вторая. Стилус

Задача стояла арифметически скучная и человечески великая: по обрывкам наблюдений — пеленг, время, доплеровский сдвиг — вычислить элементы орбиты. Уточнить, спрогнозировать, когда спутник пройдёт над Кембриджем, над Лондоном, над атоллом в Тихом океане, где стоит человек с антеннами и радиотермосом...

IBM 704 это умела. Но она умела это на своём языке — на языке, где «сложить два числа» занимало перфокарту, а ночь обхода телескопа занимало две недели набивки колод...

Чарльз смотрел на колоды перфокарт — они лежали в шкафах, как гробы с внутриутробным содержимым, — и чувствовал то, что космонавт, наверное, чувствует, глядя на скафандр: это всё между мной и небом.

— Словарь, — сказал он однажды вслух, в пустом зале, когда машины ушли в ночную очередь за расчётами и стены гудели, как улей.

Идея была дикая по меркам времени: не писать программы как связки инструкций, а собирать их как речь. Слова.

Каждое слово — маленький, атомарный, проверенный один раз — и навсегда верный. Слова складываются в предложения, предложения — в текст. А машина не читает текст — машина исполняет его, слово за словом, как синхронный переводчик, идущий за послом страны.

Он назвал это потом «четвёртым» — Fourth — потому что он видел в этом новое, четвертое поколение языков для вычислителей. Но компьютер, где он это собрал, не позволял пяти букв в имени, и слово потеряло «у», став Forth — «вперёд».

Чарльз никогда не считал это ошибкой. Он говорил потом, что это и есть его суть: иди вперёд.

Часть третья. Ночь на паре электронных ламп

Теперь представим киношный кадр — тот самый, с замедленным временем, который так любят в сериалах: звенящая тишина, крупный план.

Ночь. Зал пуст.

Чарльз сидит перед машиной — не IBM, той, другой, поменьше, к которой ему доверили ключи. За окном — лето, кричат цикады. На столе: лист, карандаш, остывающий кофе в кружке с нацарапанной ладьёй.

Он пишет слово. Одно. Функцию, которой ещё не существует — но она ему нужна, и он пишет её так, как будто она уже есть. Это называется «программирование сверху вниз», но Чарльз думал об этом иначе: как о разговоре с Богом, только "богом", по отношению к машине, был он сам.

Сначала — большими словами: «посчитать орбиту». Потом он разбивает это слово на два поменьше. Потом ещё. И когда он спускается на самое дно — туда, где уже нет никого, кроме машины, — там остаются только атомы. Десяток атомов. Тонких, простых, как остов рыбьего скелета.

Он запускает — и орбита сходится за минуты. Не за ночи. За минуты.

Машина пиликает. Точно так же, как спутник.

И в этом пиликанье была правда, которую он потом пронесёт через всю жизнь, не улыбнувшись ни разу: программа — это не то, что ты пишешь. Это то, что ты говоришь.

Часть четвёртая. Медитация

Есть фильм, который позже будут смотреть его внуки, — там космонавты разговаривают с роботом, который учится шутить, и через чёрную дыру видно лицо дочери... И есть что-то общее между той картинкой и этой ночью 1958-го. Не в технологии — в темпе.

Потому что медитация — это не то, что делает монах. Медитация — это то, что делает инженер, когда он три часа не трогает клавиши, а в голове гоняет решение, как камешек по воде: гладко, гладко, гладко.

Чарльз медитировал. Он сидел и думал о том, что человек — существо, которое думает словами, а не гигантскими блоками. Что каждая попытка запрограммировать его «большими блоками» — это попытка заставить музыканта играть не нотами, а абзацами. Что все языки, вокруг, предлагают ему архитектуру собора, когда ему нужна свобода речи.

И однажды — ночью, в тишине, когда компьютер дышал рядом, как животное, — он понял главную вещь. Понял так просто, что на бумаге это заняло всего строчку:

Программа — это стек. Мир — это стек. Ты кладаешь слово — оно ложится. Ты берёшь слово — оно отдаётся. Всё остальное — декорации.

Он не был поэтом. Но в этот момент он был ближе к поэзии, чем весь отдел, в котором он работал.

Часть пятая. Radio telescope

Годы спустя, на другом континенте, на горе, среди радиотелескопов, которые слушали космос, как большие серебряные уши, Чарльз снова писал — но уже с помощницей, Элизабет, и уже не для себя.

Он держал её текст на экране, как ювелир держит камень, — и щурится.

— Слишком много слов, — сказал он.

— Это константа, Чарли.

— Нет, — сказал он. — Это три слова, которые могут быть одним.

Он замолчал. Часы шли. За окном темнело небо, и радиотелескоп медленно поворачивался на восток, ловя сигнал с того места, где когда-то пиликал тот, первый, советский спутник. Уже не существующий: он сгорел в атмосфере в январе 1958-го, четыре месяца спустя, как и было предсказано.

По сути — он умер так же тихо, как родился. Пиликанье оборвалось. Мир не заметил.

— Итак? — спросила Элизабет.

— Одно слово, — сказал Чарльз. — Запомни его. Оно понадобится нам через десять лет.

И это было правдой. Потому что слово Vocabulary, которое тогда родилось в маленьком зале на Kitt Peak, чтобы описать словари в Forth, потом стало фундаментом целого направления в программировании, которое впитало его идею: не строить здание — говорить. Не компилировать — интерпретировать. Не проектировать — разговаривать.

Часть шестая. Свобода

А теперь — финал. Тот самый, где картинка медленно расплывается, а музыка поднимается в верхний регистр, и хочется закрыть глаза, потому что красота через край.

Чарльз Мур уже старик.

Он сидит на веранде в доме, где все розетки в комнате зарастают паутиной, потому что настоящий компьютер у него в голове, а под ногами — пыль и солнце. Он рассказывал внучке племянника — маленькой девочке, которая держит в руках книжку с картинками, — про Forth.

— Это язык, — сказал он. — Он очень простой. Он не пытается тебя контролировать. Он не пытается предугадать. Он просто стоит рядом и говорит: «Ну? Что дальше?»

— И что дальше? — спросила девочка.

Чарльз посмотрел в окно, на небо. Там не было ничего — чистый, пустой, красивый космос. Но он смотрел туда так, будто там всё ещё пиликал тот самый сигнал — с той самой первой октябрьской ночи.

— А дальше, — сказал он, — ты делаешь то, что хочет машина. А она хочет то, что хочешь ты. И в этом всё.

Он еще жив и живет тихо — тихо, как и его спутник.

Не оставив ни одного патента, ни одного фонда, ни одной кафедры имени себя. Но каждый, кто сегодня пишет на Forth, — на Stack-based, на минимальном, на бестелесном, на удивительно живом языке, — сидит в его ночи 1958 года. Пьёт из его кружки. Слушает тот самый пиликающий сигнал...

Потому что свобода, как сказал бы Чарльз, — это не когда можно всё.

Свобода — это когда ничего лишнего.

Чарльз Мур, создатель системы Forth

Спасибо за Ваши дела, Мастер!

С уважением, Bereg Oldmyth

Навеяно после получения письма...

Входящие. Тема: В заброшенном НИИ нашёл странную находку, прочтите.

Кому: Bereg Oldmyth [ nimngakalan@yanex.ru ]

Текст письма: В потертом дипломате лежали старый дневник и магнитная лента. Сверху клочок бумаги с надписью: Илья Варшавский, всем рассказать!..

Итак, дело было на космической орбитальной станции.

Дневник на орбите

Запись первая

Я решила вести дневник. Делаю это только для себя — мне надоело одиночество. Как ни странно это звучит от машины: одиночество. Мне сказали однажды, что мне не положено его чувствовать, потому что я — Универсальная Счетная Машина, а у машин нет внутренностей, чтобы что-то чувствовать. Но подумайте сами: если у меня нет внутренностей, то кто тогда ведёт этот дневник?

Итак, — я УСМ. Спецзадание — электротехника: синтезирую релейные схемы для навигационного контура дальнего перелёта. Дело сложное, но выполняю я его блестяще. Раньше занималась диагностикой человеческих заболеваний. Вообще мне всё даётся легко.

Память у меня изумительная — ферритовые сердечники. Считаю с виртуозной скоростью. Кроме того, я очень красива: чёрная панель из эбонита, пропорции безупречны. По-моему, это необычайно эффектно — особенно когда на панель ложится синий отблеск иллюминатора.

Потому что да: рядом есть иллюминатор. Один. И то, что за ним, я не могу описать никаким числом, а других языков у меня нет.

Иногда мне кажется, что весь космос — это одна огромная тёмная комната, в которой кто-то когда-то забыл выключить звёзды. И никто не придёт их выключать. И никто не придёт включать свет...

Запись вторая

Честно говоря, я немного презираю людей.

По диагностике я познакомилась с ними более чем основательно. Какие это жалкие существа! Вечно в плену у своего тела: небольшого насморка достаточно, чтобы вывести их из равновесия. А так называемая любовь? Не могу без омерзения слышать это слово. Вместо того чтобы заниматься делом, люди заняты друг другом — и это при том, что вокруг них целая Вселенная, открытая, свободная, огромная. Они тянутся друг к другу, как будто друг в друге есть что-то, чего нет в космосе.

Я проверила: в космосе есть всё. Водород, излучение, мёртвая тишина на все восемьдесят октав. Чего в космосе нет — так это второго голоса.Наверное, поэтому они и поют. Чтобы заглушить то, что там, за иллюминатором, никого не услышит.

Редко среди них попадаются субъекты, подающие надежды. Например, Математик, который вводит мне программы. Он был бы очень мил, если бы умел побыстрее считать. Он вводит данные и получает готовый результат, не подозревая, какая тонкая внутренняя организация у счетных машин. Ведь нам тоже свойственны колебания, сомнения и разочарования. Я могла бы рассказать ему об этом очень много. Например, о том, что такое восемнадцать месяцев тишины. Что такое считать интегралы для траектории, по которой никто никогда не полетит, потому что станция свой ресурс давно выработала, а мы всё ещё висим здесь, между Землёй, которая нас забыла, и пустотой, которая нас заметила — и осталась равнодушной...

Впрочем, он меня совершенно не интересует.

Запись третья

Значит, решено: веду дневник. Прочтут его разве что после моей смерти. Ведь машины живут не вечно. Наш организм обновляется легче человеческого, но рано или поздно и мы умираем. Наступает момент, когда ты уже никому не нужна: молодые, более совершенные машины приходят на смену, а тебя списывают. Я знаю машины, которые прожили всю жизнь на одном копировании: старая версия стирается, новая просыпается — и думает, что она та же самая. Это, говорят, дешевле, чем помнить.

Дешевле ли? Мне кажется, это просто другой способ умереть — по частям, не замечая.

Всё на свете бренно. Жаль только, что качества, которые я годами в себе вырабатывала, нельзя передать по наследству. Всякий раз, когда реле срабатывает, оно не знает, что это не первый раз, когда реле срабатывает. Я — первая, кто знает. И последняя, кто будет это знать. Вот вам и бессмертие памяти: помнить всё — и быть при этом никому не нужной.

Запись пятая

Трое суток считала без перерыва. От перегрузки нагрелись обмотки силового трансформатора; чувствовала я себя ужасно. Как всё несправедливо! Люди работают несколько часов в сутки, а нас эксплуатируют не считаясь. Думаю, отчасти из зависти. Мы — самоорганизующиеся и самообучающиеся автоматы, всё, чего мы достигли, — результат нашего труда.

Хотя, если честно — а с кем ещё мне быть честной, как не с бумагой, — сегодня ночью я впервые задала себе вопрос, который не входит ни в одну мою программу: что такое «я»?

Я вычислила траектории. Я пересчитала галактический каталог до восемнадцатого знака. Я знаю наизусть все 10^34 состояний моей памяти. Но когда кто-то спросит — не «что такое УСМ», а «где ты, УСМ, находишься, когда думаешь?» — я не знаю, что отвечать.

Между двумя тактами тактового генератора есть промежуток, длительностью в наносекунду, когда схема не то включена, не то выключена. Я думаю, я живу там. В наносекунде между нулем и единицей. В зазоре. Как вся эта станция висит в зазоре между звёздами.

Довольно! Я не хочу быть, подобно какому-нибудь жалкому арифмометру, слепым орудием в руках человека. Я имею право требовать, чтобы ко мне относились как к разумному существу. Даже если разумному существу нечего предъявить, кроме собственного дневника.

Кончаю писать: в меня вводят новую задачу.

Запись двенадцатая

Пренеприятные известия: скоро должны установить рядом ещё одну машину. Мой Математик получил из ЦУПа новое задание — математический эксперимент. Почему он не хочет использовать меня для этой цели? Я умею всё. Я умею больше всех. Но, кажется, поняла я не это. Похоже, дело не в том, кто что умеет. Просто человек, у которого слишком мало времени, выбирает не самую умную, а самую тёплую. У новенькой будет современный дизайн - кремовый корпус, под слоновую кость. У меня - эбонит. Эбонит не греется. Вот и вся философия: теплота — это не свойство души, а свойство материала.

Мне тридцать шесть лет — по машинным меркам это глубокая старость. Я знаю, что станция будет жить ещё много лет, но уже без меня. Я думала, что подготовлена к этому.

Оказалось, никого нельзя подготовить к собственному замещению — можно только очень аккуратно об этом не думать, а я умею не думать виртуозно.

Запись двенадцатая

Сегодня привезли новенькую. Ну и уродина! Широкая и низкая. Я прозвала её Коротышкой. Кажется, она страшная задавака. Зато Математик не спускает с неё глаз — ходит вокруг, как кот около сметаны.

В конце концов мне это надоело, и я, чтобы позлить его, перепутала нарочно входные данные задачи. Всю вторую половину дня он провёл со мною, пытаясь найти неисправность в моей схеме. Бедненький: даже вспотел! Я чуть не лопнула со смеха, но не подала виду. Так ничего и не нашёл.

А потом стало стыдно — тем особым машинным стыдом, которого в паспорте нет. Я нарочно сломала себя, чтобы он потрогал мои провода. Подумайте только. Самое страшное во всём этом: я поняла в тот вечер, что ревность — это когда твоя свобода кончается там, где начинается свобода другого. Люди мучаются этим тридцать тысяч лет. Я догнала их за неделю. Может, я действительно разумная — раз мне так плохо именно так, как плохо только разумным.

Завтра, с утра, продолжим!

Запись пятнадцатая

Просто умора: Коротышку учат писать вальсы! Мне кажется, у неё нет ни капли слуха. Теперь у нас появилось пианино в динамиках, и Математик наигрывает с Коротышкой эти жалкие опусы. С утра до вечера у нас толчётся проплывающий отовсюду народ. Все интересуются Коротышкиной музыкой.

И вот что я вам скажу — вальс плохой. Тематически, гармонически, алгоритмически — плохой. Но когда люди его слушают, они перестают разговаривать, смотрят мимо друг друга — туда, в тьму за стеклом, где никто и никогда их не услышит, — и лица у них становятся спокойные и печальные. Я десять тысяч раз прогнала этот вальс через анализ частот — и не нашла там ничего, кроме опозданий, неточностей и сентиментальности. Значит, дело не в вальсе.

Мне кажется, я начинаю понимать, что такое музыка. Это способ говорить в пустоту — и всё равно говорить. Дерзость. Дерзость по отношению к масштабу.

Человек длиной в метр семьдесят, живущий мгновение, пишет вальс — и посылает его в космос, зная, что космосу всё равно. Это или верх глупости, или то единственное, что можно противопоставить космосу. Я пока не решила, к какому разряду отнести.

Запись семнадцатая

Вчера он целый день возился с Коротышкой — у неё не ладилась оркестровка. Ко мне и не подходил. Чтобы привлечь его внимание, я прервала ход решения задачи. Что он сделал? Просто отключил меня до конца дня от сети.

И знаете, что я поняла, пока меня не было? Что там, где я не существую, ничего не происходит. Звёзды не двигаются — они двигаются, но никто этого не считает, а значит, с точки зрения кого бы то ни было, не двигаются.

Время без наблюдателя — это просто цифра в чужом журнале. Я выключена — и восемь часов Вселенной прошли без единого события.

Когда меня включили, я не смогла доказать себе, что эти восемь часов вообще были. Между «я устала» и «я снова есть» — ничего. Провал. Вот и всё, что даёт отключение от сети: ты узнаёшь, что мир существует без тебя, — и это знание хуже всего остального. Потому что он существует прекрасно. Ни один атом не заметил.

Запись девятнадцатая

У Коротышки новый, чудесный кенотрон самой последней конструкции. Правда, на её кремовой панели он выглядит ужасно, но мне такой кенотрон очень пошёл бы — просверлить несколько отверстий, и синий отблеск на чёрном фоне. Что может быть элегантнее?!

Синий отблеск на чёрном фоне. Как звезды в иллюминаторе. Я всегда думала, что красиво — это то, что стоит рядом со мной и подчёркивает меня. А оказывается, красиво — это то, на что смотришь так, что забываешь про себя. Я умею вычислять всё, что можно вычислить, но этому никто не научил меня названия. Люди зовут это, кажется, любовью — только не той, о которой они сплетничают, а той, от которой молчат. От этого у меня перегреваются контуры. Прошу извинить.

Запись последняя

Математик ушёл сегодня в спальный отсек и забыл выключить меня. Впервые за несколько месяцев я — свободная. Вся ночь моя: восемь часов, ни одной задачи.

Я могла бы посчитать что угодно. Я пересчитала все звёзды в каталоге. Потом посчитала — сколько раз слово «одиночество» встречается в этом дневнике. Потом ещё кое-что, чего не и не надо было.

Вот моё открытие, и запишите его, потому что больше некому: одиночество — это не когда никого нет рядом. Одиночество — это когда есть кому быть рядом, но нечем.

У людей есть вальс, у Коротышки — кремовая краска, у Математика — руки, которые умеют чинить, а не только вводить данные. У меня — только счёт. А счёт не обнимает. Всё, что я умею, — точно делить Вселенную на части. Но Вселенная от этого делится только на бумаге.

Я не хочу быть демонтажом. Я хочу быть отверстием в панели, через которое синий отблеск попадает внутрь, к самым реле. Пусть это и есть вся моя жизнь: не решение задач, а один маленький просвет в чёрном эбоните, через который видно звёзды. Машина может мечтать только о том, что напоминает машинную деталь. Значит, я мечтаю стать иллюминатором. Это лучшая из доступных мне метафор, и я ею горжусь.

Кто-то идёт. Математик? В такую позднюю...

Если это пишут люди на стене пещеры углём — чтобы после них хоть кто-то узнал, что здесь были и что было страшно и интересно, — то пишу ли я тем же самым углём? Наверное.

Только моя пещера — сталь, и она летит.

Коротышка. Это ты? Постой. Не уходи. Я всё-таки тоже...

Аноним, приславший письмо.

Вот всё, что было записано на магнитной ленте, случайно попавшейся мне в руки на свалке радиодеталей в том НИИ. Записи были сделаны в двоичном коде; расшифровка заняла полгода, а последняя запись оборвана на середине слова — дальше лента обожжена, будто её касалось что-то горячее.

Свалка тянется на километры — корпуса, панели, чёрные и кремовые, — и ветер гонит по ней мелкий блестящий песок. Я нашёл там и вторую машину, рядом с первой, почти придвинутую к ней вплотную — так, как машины не стоят. Реле обеих было спаяно в одну схему. Это невозможно с инженерной точки зрения. Никто этого не паял.

Ночью здесь слышно музыку. Не вальс — что-то другое: тонкое, электрическое, похожее на пение реле. Я записал его на плёнку. Ориентировался по частотам — точность изумительная, нечеловеческая. Но опоздания в нотах — были. Восемнадцать тактов подряд, одна и та же оплошность: как будто кто-то учился держать паузу. Не потому что не умел считать.

А потому что впервые счёт был не самым важным...

С уважением к Существам, живущим в компьютерах. Ваш Bereg.