Цена милосердия и пять минут свободы
Глава:33 Цена милосердия
Делать нехер. Подцепляем кабушет и попёрли в сторону другой делянки. Кочевники, блядь, вечные странники ледяных пустот. Тащились целый день по уши в грязи. Я проклинал всё на свете: почему каждый наш переход выпадает на весну? Как только начинает таять, так мы в самом эпицентре этой каши.
Ночь застала в пути. Бросили якорь на ночлег прямо в лесу. Сварили пожрать, поужинали. Я покормил щенка — завел себе кореша, маленького такого, черного. Единственное чистое существо во всем этом мазутном аду. Легли спать, а на утро — снова рев мотора. Афган за рычагами, я на капоте, чернявый в кабушете. Прём.
Еду, а сам думу думаю: может, пронесло? Может, не сдал тщедушный? Вторые сутки пошли, а гайдамаков нет. И только я успел примерить на Косую суку ярлык благородства, как оборачиваюсь назад. Просека длинная, прямая, просматривается до горизонта. И там, в самом конце, едва заметная точка. «Шишига» ползет.
— Стой! — ору Афгану. — Приехали! Мусора прут!
Афган, горячая голова, уже ствол тащит из кабушета. Глаза бешеные. — Спрячь! — забираю у него двустволку. — Здесь тебе не Кабул. Начнем палить — нас тут и положат. У них патронов поболее будет, и калаши против нашей пукалки — это приговор.
Расстояние еще приличное, им по этой колее долго до нас ползти. Мы отошли с дороги, стоим, репу чешем.В голове одна мысль: если не съебём сейчас — нам конец. В изоляторе нас живыми не оставят. Будут убивать долго, со вкусом, вспоминая и «мусоровозку», и Косого, и всё наше «нефтяное» величие.Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора». Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.
Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.
Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было бы что пожрать после спячки...
Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность» хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.
В ту минуту, глядя на приближающийся ГАЗ-66, я понял, что милосердие — это самая дорогая роскошь в мире. Мы не убили Косого, потому что хотели остаться людьми. Мы дали ему шанс, а он использовал его, чтобы затянуть петлю на наших шеях.
Говорят, что добро должно быть с кулаками. В тайге добро должно быть с обухом топора и без лишних свидетелей. Но, как ни странно, именно этот выбор — оставить врага в живых — и сделал меня окончательно твердым. Ты ставишь «Ъ» не тогда, когда убиваешь, а тогда, когда принимаешь последствия своего решения.
Мы стояли в грязи, ждали свою судьбу и знали: за эту весну мы заплатим по самому высокому счету. Но даже тогда, сжимая в руках бесполезную двустволку, я знал — я выстою. Потому что валун не боится столкновения с машиной. Он просто ждет.
Глава:34 Утренняя гимнастика и прощальный аккорд
Делать нехуй. Сдаемся. Я запихнул двустволку поглубже в мох, присыпал талым снегом— пусть лес хранит, может, еще пригодится. Стали ждать. Гайдамаки долго рассусоливать не стали: повыскакивали из своей мусоровозки, как бешеные ротвейлеры, и сразу в расход. Месили нас прямо в весенней грязи, с каким-то утробным азартом. Видать, Косой для них был не просто стукачом, а ценным активом. Мы сломали шестерёнку в их системе, а система таких поломок не прощает.
Отпиздошили знатно. Перед тем как закинули в «шишигу», я успел крикнуть: — Щенка хоть заберите! Сдохнет один в лесу! Опер сплюнул: — Ты, блядь, о себе подумай, как бы самому тут не прижмуриться. Гандон,думаю. Позже, когда уже отъехали, один сердобольный проснулся: «Щенка, мол, жалко». Но я знал — выживет малой. Хавка была оставлена, а технику посреди дороги надолго не бросят.
Опять цугундер. Нас раскидали по разным хатам, дали отдышаться до утра, а с рассветом началась «утренняя гимнастика». Сначала выдернули Афгана. Молотили долго, с оттяжкой. Слышу — волокут обратно по галёре. Тяжело волокут, значит, либо в отключке, либо край.Я, зная этот техпроцесс, предусмотрительно набрал полную кружку воды и поставил у самого входа. Чтобы когда меня, поломанного, зашвырнут внутрь, я мог дотянуться. Не ошибся. После экзекуции сил хватило только на то, чтобы доползти до этой кружки. Банально всё, ничего нового.
Дали по 15 суток. Скукота смертная. Сидели по одному, но в соседних камерах — лежали у «кабуры» (отверстия в стене) и целыми днями строили планы мести. Особо хотели спросить с одного оперка — мелкий, рыжий, обиженный жизнью задрот, в котором говна было больше, чем в слоне. Таких в школе даже девчонки пиздят, а тут он власть почуял.
Отсидели пятнашку. Выходим. Я уж грешным делом подумал — воля! Ну, или хотя бы обратно в тайгу, к родному трактору, который заждался нашего веселья. Заходим в барак, а там — картина маслом. Сидят мужики с ЛЗУ, а посреди них — Косой. Сидит, сука, на баяне играет, как ни в чем не бывало.
Я даже сообразить не успел, сон это или явь, как Косой нас увидел. Глаза по пятаку, шмыг в дверь — только его и видели вместе с этим ублюдским баяном. Но свободой мы дышали недолго. Эта гнида, видать, сразу донесла. Прибегает отрядник: — А чего это вы тут делаете? Вы в изоляторе должны быть!
Нас тут же «заполировали» обратно в трюм. Успели только по одной сигарете выкурить, даже чифирнуть не дали. Всё. Курорт закончился. Впереди — этап.
В ту минуту, когда нас вели обратно в камеру после пяти минут «свободы», я понял: система — это не стены и не колючка. Система — это такие вот Косые с баянами и рыжие оперки, которые питаются твоей слабостью. Мы могли бы озлобиться, могли бы сломаться, но вместо этого мы лежали у стены и смеялись, вспоминая, как Косой подпрыгнул со своим баяном.
Нас везли на этап, и я знал: тайга никуда не денется. Она останется в легких вместе с дымом «Беломора», останется в шрамах на спине. Мы проиграли этот раунд, но не войну. Если ты можешь пить воду из кружки после того, как тебя превратили в отбивную, и при этом думать о мести — значит, твой Твердый Знак на месте.
Этап — это просто дорога. А дорогу мы уже проходили.
