В часовне их встретил смрад запустения и тления. Алтарь, когда-то украшенный иконами, теперь зиял пустотой, исчерканный непонятными символами. В центре, на каменном постаменте, лежал старинный фолиант, переплетенный в человеческую кожу. Печкин, дрожащими руками, указал на него: "Это Книга Теней. В ней заключена вся мерзость, вся тьма, что отравляет Простоквашино."

Федор, превозмогая страх, подошел к книге. Как только он коснулся ее обложки, в голове вспыхнули картины ужаса: кровавые ритуалы, обезумевшие лица, лес, обагренный кровью. Голоса зашептали, искушая, обещая власть и знание. Он отшатнулся, чувствуя, как тьма пытается проникнуть в его разум.

Печкин выхватил из-под плаща ржавый кинжал. "Только кровь может остановить это зло. Кровь невинного." Он замахнулся на Федора, но в этот момент из темноты выскользнула тень. Матроскин, истекающий кровью, но живой, бросился на Печкина, сбивая его с ног.

В завязавшейся схватке кинжал выпадает из рук почтальона. Федор, собрав последние силы, хватает его и вонзает в Книгу Теней. Раздается оглушительный треск, часовню содрогает мощный удар. Книга рассыпается в прах, тьма отступает, уступая место слабому лучу света. Простоквашино, затаив дыхание, ждет рассвета. Но что он принесет? Освобождение или лишь временную передышку?

Обессиленный Федор опустился на колени, глядя на развевающийся в воздухе пепел. Матроскин, тяжело дыша, прислонился к стене, прижимая руку к кровоточащей ране. Печкин лежал без сознания, с искаженным от злобы лицом. В часовне воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием выживших.

Внезапно, сквозь пролом в крыше, пробился луч рассветного солнца. Он коснулся пепла Книги Теней, и тот вспыхнул ярким, ослепительным пламенем. Словно в ответ на этот свет, откуда-то издалека донеслось пение птиц. Звук крепчал, становясь все громче и увереннее, словно возвещая о победе жизни над смертью.

Федор поднялся, чувствуя, как в тело возвращается сила. Он помог Матроскину подняться, и вместе они подошли к Печкину. В его глазах уже не было безумного огня, лишь растерянность и испуг. Простоквашино медленно просыпалось, из домов начали выглядывать встревоженные лица.

Над деревней разливался новый день, чистый и свежий, словно смывший с земли всю скверну. Но в глазах Федора и Матроскина читалась тревога. Они знали, что зло не исчезает бесследно, оно лишь затаивается, ожидая своего часа. Простоквашино было спасено, но война с тьмой еще не окончена.

Федор коснулся плеча Печкина, тот вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его был смущенным, словно он проснулся от кошмара, который еще не до конца развеялся. "Что… что произошло?" – пробормотал он, пытаясь сесть. Матроскин помог ему, стараясь не задеть раненую руку.

"Ты был одержим," – тихо сказал Федор, наблюдая за реакцией почтальона. "Книга Теней… она пыталась поглотить тебя." Печкин в ужасе отшатнулся, его лицо исказила гримаса отвращения. Он помнил лишь обрывки, смутные образы злобы и ненависти, которые переполняли его сознание.

Весть о произошедшем быстро облетела Простоквашино. Жители с опаской поглядывали на почтальона, но видели в его глазах лишь страх и раскаяние. Федор и Матроскин понимали, что им предстоит долгий путь, чтобы вернуть доверие деревни. Но они знали, что должны остаться здесь, чтобы защитить Простоквашино от новых угроз.

Солнце поднялось выше, рассеивая последние тени ночи. Федор посмотрел на Матроскина, в глазах которого отражалась такая же решимость. Они пережили страшную ночь, но выстояли. Простоквашино было спасено, но впереди их ждали новые испытания. Война с тьмой только начиналась, и они должны были быть готовы к ней.

За много лет до того, как Винтерфелл пал под натиском леденящего ужаса, и задолго до того, как в Королевской Гавани расцвёл зловещий культ "Детей Света", молодой Малак был не таким, как другие мальчики в Гавани Девы. В то время как его сверстники играли в «Орлов и Змеев», перебрасывая друг другу резные фигурки и пытаясь увернуться от «укусов», или грезили о подвигах рыцарей и славе на турнирах, Малак проводил часы, уткнувшись в пожелтевшие свитки. В его шестнадцать лет, когда другие юноши искали приключений, первой любви или места в армии, он искал лишь одного — знаний. Это была не праздная любознательность, а жгучая, ненасытная жажда постичь то, что скрыто от большинства, то, что давало бы власть, настоящую, осязаемую власть над всем сущим.

Он редко появлялся на улицах Гавани Девы, где жизнь кипела и бурлила. Однажды, когда он спешил домой из септы с новым, хоть и пыльным, манускриптом под мышкой, его окликнули голоса.

"Малак! Эй, Малак!" — крикнул один из приятелей, высокий, широкоплечий парень по имени Эдвин, махая ему рукой от входа в таверну "Пьяный Дельфин". За его спиной маячили еще двое — низкорослый, вечно улыбающийся Ренли и угрюмый, но преданный Джон. "Иди к нам! Мы собираемся пойти в порт, там сегодня корабли со Ступеней пришли, говорят, девки из Вольного Города привезли, глаза на них не оторвать! А потом, может, и драка будет, веселье!"

"Идем, Малак!" — добавил Ренли, его глаза горели озорством. "Забудем о твоих скучных свитках! Пойдем, выпьем доброго эля, прижмемся к какой-нибудь красотке, а если кто не по нраву, так и по морде получит! Что ты вечно сидишь над своими книгами, словно старый мейстер? Жизнь проходит!"

Малак остановился, но лишь на мгновение. Его взгляд скользнул по таверне, по шумной улице, где смех смешивался с бранью, а запахи эля и жареной рыбы заглушали все остальное. Его ноздри втянули воздух, ища тот единственный, знакомый, землистый сладковатый запах старой бумаги, который он любил больше всего.

"Нет, парни, я не могу," — ответил Малак, его голос был безразличным, лишенным сожаления. "Мне некогда. Меня ждут книги."

Он покрепче прижал свиток к груди и, не дожидаясь ответа, свернул в узкий переулок, оставив позади смех и недоуменные возгласы друзей. Для них его выбор был непонятен, но для Малака мир, заключенный в пожелтевших страницах, был куда реальнее и притягательнее любой потасовки или мимолетного увлечения.

Его отец был Септоном в Культе Семерых, но эта старая, мертвая религия, полагающаяся лишь на сухие ритуалы, монотонные песнопения и пустые молитвы, совершенно не привлекала Малака. Он видел в ней лишь обряды без содержания, слова без силы, фальшивые обещания. Он не искал пустых обещаний; он хотел реальной силы, той, что могла бы не только изменить его собственную жизнь, но и, возможно, весь мир вокруг, подчинить его своей воле.

Диалог за Обеденным Столом: Выбор Малака

После очередной религиозной службы в септе, семья собралась за обеденным столом. Воздух в доме был пропитан запахом ладана, что принесли с собой, и восхитительным ароматом только что приготовленной жирной утки в тесте и теплого сладкого пирога, который Лиана, мать Малака, поставила в центр стола. За окном проглядывало мягкое весеннее солнце, и за столом царила атмосфера привычного, спокойного выходного дня посвященному Вере Семерых , нарушаемая лишь тихим чоканьем приборов.

Малак отложил вилку, едва притронувшись к еде, хотя утка была знатной. Его голос был непривычно твердым, но с легкой дрожью нетерпения, едва заметной под поверхностью.

"Отец, мать, мне нужно вам кое-что сказать", — произнес он, и вдруг стало слишком тихо. Звук его слов повис в воздухе, гуще, чем ладан.

Его мать, Лиана, подняла голову, ее лицо, обычно мягкое и заботливое, выражало легкое удивление. Она уже собиралась похвалить свой пирог. "Что такое, сынок? Ты выглядишь бледным, словно привидение. Тебе плохо? Ты ведь почти ничего не съел."

Отец, септон Элиас, опустил кусок утки, который только что поднес ко рту. Он поправил воротник своей чистой, но видавшей виды робы. "Дело, что ли, королевской важности, Малак? Надеюсь, ты не натворил ничего дурного в городе, за что придется платить золотом, а не молитвами." В его голосе проскользнула легкая, привычная ирония, он давно свыкся с замкнутостью сына и его необычными увлечениями.

"Нет, отец. Ничего дурного," — ответил Малак, его взгляд был устремлен в сторону монастыря, темнеющего на горизонте за окном, словно он уже мыслями был там, за его древними стенами. "Я... я решил, что хочу стать послушником в монастыре у Черноводной."

Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в очаге. Лиана ахнула, прикрыв рот рукой, выронив ложку, которая со звоном упала на стол, словно разбитое сердце. Септон Элиас прищурился, его обычно спокойные глаза изучали сына с недоверием, медленно опуская руку с вилкой обратно на стол.

"Послушником?" — наконец произнес отец, его голос был низким и ровным, но в нем слышалась скрытая тревога, как рокот приближающейся грозы. Он отодвинул тарелку. "Но зачем, сын? Ты всегда был далек от веры, от служения Семерым. Ты же никогда не интересовался нашими учениями! Ни одной проповеди до конца не дослушал, всё в своих книгах просиживал, будто червь-библиотекарь!"

"Это не об учениях Семерых, отец," — Малак покачал головой, его глаза загорелись решимостью, словно угли в кузнице. "Там есть... библиотека. Говорят, она хранит древние свитки, знания, которых нет нигде в семи королевствах. Я хочу изучать их. Там я смогу постичь то, что скрыто от обычных людей."

"Древние свитки? Малак, это монастырь, а не Цитадель мейстеров!" — мать попыталась возразить, в ее голосе звучала мольба, почти отчаяние, как у матери, теряющей ребенка. Она протянула к нему руку через стол. "Мы мечтали, что ты найдешь себе добрую девушку, заведешь семью, может быть, станешь купцом, как дядя, будешь жить, как все приличные люди! Мы так радовались, когда ты родился, думали, что будешь нашей опорой!"

"Я не хочу быть купцом, мать! Я не хочу тратить жизнь на пустые разговоры и поклонение мертвым богам, что не дают никаких ответов!" — вырвалось у Малака, и он тут же пожалел о резкости. Его слова были холодны, как северный ветер. "Простите. Просто... я чувствую, что это мое призвание. Постигать то, что скрыто. Найти истинную силу."

Септон Элиас тяжело вздохнул, его плечи поникли, и он положил руку на плечо сына. Взгляд его стал печальным, как осеннее небо. Он понимал, что слова здесь бессильны. "Истинная сила, Малак, в вере и служении людям. В любви и милосердии. А не в пыльных книгах, что могут исказить разум, как гнилой плод. Монастырь тот старый, давно заброшенный, там нет истинной благодати, только... тени прошлого. Говорят, там дурные места. И тени, которые не должны быть пробуждены."

"Мне не нужна благодать, отец. Мне нужны знания. И я не боюсь теней," — заявил Малак, его глаза горели так, что казалось, они могут прожечь дыру в столе. Он чувствовал, что этот разговор бессмысленен, они никогда не поймут его истинных стремлений.

Септон Элиас медленно покачал головой, его взгляд скользнул по взволнованному лицу сына. Несмотря на свои опасения и разочарование, он быстро прикинул возможные выгоды. Сын септона, ушедший в монахи, пусть и с такими странными мотивами, все равно добавит его церкви престижа и почета среди прихожан. "Что ж, Малак," — произнес он, наконец, его голос стал чуть мягче. "Если ты так решил. Я не одобряю твоего выбора и этих твоих... увлечений. Но я оплачу твое пребывание в монастыре. Это, по крайней мере, обеспечит тебе безопасность и покой, пока ты там. И, кто знает, может, обстановка святой обители все же вразумит тебя и ты принесешь больше пользы, чем мои проповеди."

Малак почувствовал внутреннее ликование. Он получил свое. "Я пойду туда завтра," — твердо заявил он, не добавляя никаких благодарностей, зная, что слова здесь лишние.

Мать тихо всхлипнула, отвернувшись, но отец лишь тяжело вздохнул, понимая, что его сын принял окончательное решение, и никакие их доводы не смогут его переубедить. Атмосфера праздничного обеда была безвозвратно испорчена. В глазах Элиаса отразилась не только печаль, но и тень предчувствия чего-то зловещего, чего-то, что было гораздо страшнее заброшенного монастыря.

Эта жажда, этот внутренний, безумный огонь, привёл его в старинный монастырь, расположенный на краю города, возвышающийся над Черноводной, мрачный и заброшенный. Не благочестие, не вера в Семерых, а скорее шепот о древней и обширной библиотеке, скрытой в его пыльных стенах, привлёк его, словно паук на свою жертву. Он стал послушником, хотя его сердце и не было полностью отдано вере, а душа горела совсем иным, запретным пламенем. Его истинной святыней, его храмом, его единственной целью стала монастырская библиотека, где каждый свиток был для него священен, а каждая пылинка хранила древнюю, зловещую тайну. Малак с детства питал особую привязанность к древним манускриптам из коллекции своего отца, и даже их пыльный, землистый слегка сладковаты запах был для него родным и притягательным.

.

Первые шаги в монастыре

На следующее утро, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь утренний туман над Черноводной, Малак стоял у массивных, поросших мхом ворот монастыря. Они были древними и тяжелыми, изъеденными временем и непогодой. Монастырь был величественным и мрачным зрелищем. Его окружали высокие, неприступные крепостные стены из темного камня, покрытые вековым мхом и лишайником, словно древние шрамы. В центре этого каменного колосса, возвышаясь над всем остальным, стояло главное здание — огромная библиотека, выполненная в строгом готическом стиле, с высокими стрельчатыми арками и узкими, но величественными витражными окнами, через которые даже днем свет проникал с трудом, окрашивая внутреннее пространство в призрачные тона. Рядом с ней, стремясь в небо, вздымались шпили огромного собора, его серый камень казался черным на фоне рассвета, а его колокольни, казалось, касались облаков. Внутри стен виднелись и другие постройки: скромный дом травника с садом целебных трав, шумные конюшни, где фыркали лошади, небольшая, но всегда дымящая баня, а также дом аббата и ряды келий, где жили монахи.

Первым, кого он встретил, был аббат — старик с суровым, морщинистым лицом и пронзительными, но уставшими глазами. В простой, но чистой робе, он вышел ему навстречу из-за угла. "Ты Малак, сын септона Элиаса?" — его голос был глухим, словно исходил из глубины каменных стен. К Малаку здесь относились со снисхождением, заметно отличающимся от того, как принимали других послушников. Его отец, влиятельный септон Элиас, регулярно отправлял в монастырь щедрые пожертвования, обеспечивая не только содержание сына, но и процветание обители. Это давало Малаку негласную привилегию, позволяя ему избегать многих тягот и рутины, выпадающих на долю других. "Отец твой предупредил меня о твоем приходе. Что ж, добро пожаловать в обитель. Здесь мы ищем покой и знание."

Малак лишь коротко кивнул, чувствуя, как его сердце стучит от предвкушения чего-то большего, чем просто покой. Аббат провел его через темные, прохладные коридоры. Они прошли мимо келаря — толстого монаха с ключами на поясе, что-то бубнившего себе под нос, проверяя запасы, и мимо повара — худощавого мужчины в заляпанном фартуке, помешивавшего что-то в большом котле, откуда доносился запах капустного супа. Где-то в стороне, в маленьком дворике, низко склонившись над грядками с травами, трудился травник, его седая голова была покрыта капюшоном, а руки бережно перебирали лечебные растения. Все эти повседневные заботы казались столь далекими от того, что искал Малак.

Малак, проходя мимо, случайно встретился с ним взглядом.

"Юноша," — произнес травник, его голос был старческим, но неожиданно крепким, — "ты ищешь знания в пыльных книгах, но истинная мудрость порой таится там, где ты меньше всего ожидаешь. Вот эти травы, каждая былинка, каждый цветок – они тоже хранят в себе тайны. В них сила исцеления, сила жизни, знание о мире, что дышит вокруг нас. Это тоже своего рода книги, только написаны они не чернилами, а солнцем и дождем. И они не менее мудры, чем ваши пергаменты."

Малак остановился, скрестив руки на груди. "Травы? Мудрость? С вашего позволения, брат, но это просто растения. Они могут лечить или отравить, но они не несут в себе тех глубоких истин, что могут изменить реальность. Эти 'знания' — лишь о том, как выжить, а я ищу нечто большее. Я ищу то, что дарует власть над самой реальностью, а не над парой хворых кишок."

Травник лишь усмехнулся в свои седые усы, вернувшись к своим грядкам. "Каждому свое, юноша. Иной раз, чтобы управлять миром, нужно сначала понять, как растет маргаритка. Но ты прав, это знание не для всех."

Малак лишь отмахнулся, продолжив свой путь вслед за аббатом. Аббат продолжил путь, ведя Малака дальше

Они остановились в небольшом внутреннем дворе, где аббат начал объяснять распорядок дня монастыря. "Подъем у нас с рассветом, к первой молитве," — монотонно вещал он. "Затем утренняя трапеза в общей зале. После этого — время для трудов и чтения в библиотеке, до полудня. Затем снова общая молитва и дневная трапеза. Вечером, перед закатом, ещё одна молитва, а затем время для личных размышлений или продолжения занятий до отхода ко сну."

Малак слушал вполуха, его взгляд скользил по старым стенам, ища что-то, что могло бы быть скрыто. Когда аббат закончил, Малак, словно невзначай, уточнил: "Отец упомянул... что за этот месяц его вклад уже поступил в казну монастыря?"

Аббат чуть заметно нахмурился, но тут же расправил брови, понимая скрытый смысл вопроса. "Да, Малак. Твой отец всегда щедр. Все уплачено."

Малак внутренне усмехнулся. Значит, он свободен от рутины. Аббат продолжил: "Это твоя келья, Малак," — произнес он, толкая дверь. Внутри было скромно: узкая кровать, деревянный стол и табурет, небольшой сундук и единственное окно, выходящее во внутренний двор. Воздух был свежим, но чувствовалось, что здесь редко кто живет. "Простая жизнь, но она освобождает разум для высших целей." Малак вновь лишь кивнул. Для него это было всего лишь временным пристанищем. Настоящие цели лежали за пределами этой скромной комнаты.

Аббат продолжил путь, ведя Малака дальше. Они остановились перед огромными дубовыми дверями. Аббат кивнул. "За ними ты найдешь то, что ищешь, юноша. Но помни слова мудрости: не всякий свет ведет к спасению, и не всякая тьма приносит погибель. Познай себя прежде, чем познавать мир."

Когда двери распахнулись, Малака охватило благоговение. Огромная библиотека предстала перед ним во всем своем великолепии и ветхости. Тысячи, возможно, десятки тысяч книг, свитки, пергаменты — от пола до потолка, словно грозные тени, заполняли полки. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старой бумаги, пыли и чего-то еще, более глубокого, почти сакрального. Слабый свет, проникавший через высокие арочные окна, падал на столы, заваленные фолиантами.

В самом сердце библиотеки, за ветхим деревянным столом, сидел Хранитель библиотеки. Малак не видел его раньше, но теперь, в этом величественном пространстве, старец казался не просто человеком, а частью самой библиотеки, её живым, пульсирующим сердцем. Его белые, затуманенные глаза, казалось, видели не только сквозь переплёты, но и сквозь века, взирая на саму ткань времени. Он не поднял головы, продолжая медленно, почти ритуально перебирать древние свитки, но Малак чувствовал его присутствие, его бездонное, древнее знание, которое словно просачивалось сквозь воздух. Казалось, каждый шелест пергамента, каждая осевшая пылинка знала его имя.

Внезапно, Хранитель остановил движение своих иссохших пальцев, словно ощутив едва уловимое изменение в воздухе, присутствие нового, чуждого элемента. Его голова медленно, неестественно плавно повернулась к Малаку, и его молочно-белые глаза, лишённые зрачков, сфокусировались на юноше, пронзая его насквозь.

"Новый послушник," — прошелестел голос Хранителя, низкий, словно древний ропот. "Ты пришёл в обитель знаний. И это хорошо. Библиотека — это сокровищница, юноша. Здесь хранятся миллионы жизней, тысячи миров, неисчислимые тайны..."

Он сделал паузу, и его взгляд, казалось, стал ещё более глубоким, будто заглядывая в бездну.

"...Но помни," — продолжил старец, его голос стал чуть твёрже, обретая оттенок древнего предупреждения. "Знания — это лишь инструменты. Без мудрости, без истинного познания себя и мира, они превращаются в оружие, что ранит своего владельца. Не всякое знание дарует силу, юноша. Некоторые лишь разрывают душу на части, оставляя лишь пустую оболочку. Путь к истине не прост, и не всякая истина предназначена для смертного разума. Некоторые тайны лучше оставить погребёнными, ибо их раскрытие несёт лишь гибель".

Хранитель вновь опустил голову, продолжив перебирать свитки, словно его короткое наставление было лишь мимолётным отвлечением. Но его слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие, эхом отдаваясь в сознании Малака, который, впрочем, не собирался принимать их близко к сердцу. Для него это было лишь еще одним предупреждением, которое он собирался игнорировать..

Дальше, в углу, где свет был немного ярче, Малак увидел скрипторий. Несколько монахов, склонившись над пергаментами, в абсолютной тишине переписывали древние тексты. Их перья скрипели, выводя изящные буквы, а запах чернил и воска добавлял к общему аромату библиотеки. Малак, не отрываясь, наблюдал за ними, как за странными существами, чья цель была для него совершенно чуждой. Один из монахов, заметив его интерес, поднял голову.

"Юноша, ты интересуешься нашим ремеслом?" — спросил он, его голос был тих и размерен. "Ты мог бы присоединиться к нам. Переписывание — это благородный труд, позволяющий сохранить мудрость веков для будущих поколений. Возможно, именно здесь ты обретёшь своё призвание?"

Малак покачал головой, его глаза всё ещё горели нетерпением. "Благодарю, брат, но это не моё призвание," — ответил он. "Моя истинная цель — не переписывание текстов, а поиск знаний. Я здесь, чтобы постигать сокрытое, а не просто копировать уже известное."

Монах лишь слегка кивнул, словно привыкший к таким ответам, и вновь склонился над пергаментом. Малака же больше интересовало то, что уже было написано, то, что таилось в самых древних и забытых фолиантах.

Монастырь, казалось, был построен вокруг этой библиотеки, как древнее дерево вокруг своих грязных, разлагающихся корней, питаясь её мрачной, давно ушедшей энергией. Тысячи книг, свитки, пергаменты — от самых светлых, облагороженных богословских трудов до мрачных, полузабытых трактатов, которые были запрещены или считались ересью, написанных кровью и безумием — заполняли полки от пола до потолка, словно грозные тени. Малак с головой погрузился в этот безграничный, гниющий океан знаний. Он поглощал всё подряд, от истории Вестероса до алхимических рецептов, но его внимание всё больше притягивали редкие, ветхие тома, переплетённые в странную, словно человеческую, кожу и пахнущие чем-то очень старым, почти могильным тленом, вызывая омерзение и безумное любопытство. Он не искал мудрости или духовного просветления; он искал силу, которая могла бы дать ему власть над самой реальностью, над жизнью и смертью, над чужими душами.

Малак погрузился в полумрак древней библиотеки, где пыль веков танцевала в золотых лучах света, пробивающихся сквозь витражные окна, словно забытые духи танцуют в воздушных потоках. Сотни тысяч томов, многие из которых не открывались десятилетиями, хранили в себе не просто знания, но живые, шепчущие тайны давно минувших эпох. Он искал нечто неуловимое, не просто информацию, а отголосок древности, который мог бы пролить свет на его собственные, ещё не до конца осознанные вопросы о власти.

Часы превратились в дни, а дни — в недели, пока Малак методично перелистывал пожелтевшие страницы. Его пальцы, не привыкшие к нежности, скользили по пергаменту, испещрённому забытыми письменами, чувствуя холод чужих веков. Он вдыхал землистый, тлетворный запах старой бумаги, пыли и чего-то ещё, неуловимого, что заставляло волосы на руках вставать дыбом – запах времени, застывшего в чернилах.

И вот, в одном из самых запыленных и редко посещаемых уголков библиотеки, там, где свет витражей едва проникал, а тени казались гуще, среди манускриптов по алхимии и забытой магии, его взгляд, а скорее что-то внутри него, будто притянутое невидимой нитью, наткнулся на неприметный, переплетенный в грубую, словно человеческую, кожу фолиант. Его обложка была почти безликой, без названия, но от неё исходил едва уловимый, странный холод, отличающийся от общего запаха пыли и тлена. Этот фолиант не кричал о своих тайнах, он шептал. Что-то, похожее на предчувствие или глубоко скрытый инстинкт, заставило Малака открыть его.

Внутри, среди замысловатых символов, чьё значение ускользало от понимания, и полустёртых, почти кошмарных иллюстраций, изображающих нечеловеческие формы и неведомые ритуалы, Малак наткнулся на неясные, обрывочные упоминания о Легендарном Манускрипте Вечной Жизни -Тень Благодати. Это был не просто текст, а некий мифический артефакт, по преданию дарующий своему владельцу не только бессмертие, но и безграничную мудрость, позволяющую понимать самые глубокие и тёмные тайны мироздания. Описание было туманным, почти сказочным, пропитанным древним страхом и благоговением, но в сердце Малака вспыхнула не просто искра надежды, а жгучий, неукротимый огонь безумия. Он почувствовал, что нашел ключ к той самой власти, которую так отчаянно жаждал.

Проповедь Хранителя

В один из вечеров, когда монахи собрались в трапезной для скудного ужина, тишину нарушил голос Хранителя библиотеки. На длинных деревянных столах стояли простые глиняные чаши с водой, тарелки с грубым хлебом, миски с вареными бобами и небольшой кусок козлятины. Монахи ели молча, лишь изредка слышался стук ложек. Аббату и Хранителю, сидевшим во главе стола, принесли небольшие порции. Хранитель, у которого не было зубов, получил жареную рыбу, тщательно очищенную от костей, и блюдце с яблочным пюре, в то время как Аббату подали ту же рыбу, но с сушеными фруктами.

Старый, полуслепой старец, чьи глаза были полностью белыми, как будто покрытые молочной пеленой, поднялся с места. Его голос, обычно тихий и шелестящий, наполнил зал неожиданной силой, отчего некоторые послушники вздрогнули. В его руках был древний, почти истлевший свиток, обернутый в потемневший от времени лен. Он поднес его ближе к лицу, словно вглядываясь в невидимые для других знаки.

«Братья мои, послушники, и вы, что ищете света, — начал он, медленно обводя взглядом присутствующих, и его незрячие глаза, казалось, видели каждого насквозь, — помните: не всякое знание есть благо. И далеко не каждый луч, что пробивается сквозь тьму, несёт спасение. Порой, это лишь мерцание безумия, манящее в бездну, затягивающее в свои ледяные объятия. Я говорю вам это, ибо как написано в книге "Хроники Царства Уриеля", глава 9: "Когда завеса над бездной рвётся, и глаз смертного взирает в пустоту, тогда Свет меркнет, и Тьма поглощает не плоть, но саму суть души, превращая её в шепчущую, безликую пустоту."»

Он сделал паузу, и в зале воцарилась напряжённая тишина. Малак, сидящий за столом, не отрывал от него глаз, чувствуя в его словах некий скрытый смысл, направленный именно к нему.

«Вы приходите в этот монастырь, ища ответы, утешение, а некоторые... силу. — Голос хранителя стал ниже, почти шипящим шепотом, но его слова эхом отдавались в стенах, проникая в самые потаенные уголки сознания. — Но знайте: эти священные строки предупреждают, что некоторые книги, некоторые истины, лучше навсегда оставить нетронутыми, запечатанными под семью замками забвения. Они таят в себе не свет, а лишь тени, способные поглотить душу, исказить разум до неузнаваемости, превратить человека в чудовище, которое узнает лишь собственную боль. Они рассказывают о тех, кто дерзнул заглянуть за завесу дозволенного, и чьи души были разорваны в клочья, а разум поглощён безумием, от которого нет спасения. Излишнее любопытство к тому, что за гранью понимания смертных, может обернуться проклятием, что будет преследовать вас даже за порогом смерти. Не все знания полезны, а порой они смертельно опасны, ибо открывают двери, которые не предназначены для смертных, двери в адские глубины, откуда нет возврата.»

Глаза хранителя, эти молочно-белые бездны, казалось, скользнули по каждому лицу, задерживаясь на Малаке. «Грядут последние дни, братья. Тьма на подходе, и она придет не только с Севера, не только с мертвецами, чьи шаги сотрясают землю. Она таится в сердцах, в искушениях, в жажде того, что не дано смертным. Она шепчет обещания величия, пока медленно, но верно, высасывает из вас саму жизнь. Многие разуверились, считают веру сказками и баснями для невежд. Они смеются над пророчествами, над Древними. Но придет время, когда их смех сменится ужасом, когда они осознают свою ложь, свой слепой отказ от истины. Но будет уже слишком поздно. Их души будут поглощены, их разум обратится в прах, и от них не останется ничего, кроме эха их былой гордыни. Знание — это сила, да, но вера — это щит, который может спасти вас от полного исчезновения. Укрепляйте свою веру, ибо без нее знание может стать лишь дорогой в погибель, в бездну, где нет ни света, ни тепла, ни памяти.**»

Старец вновь обвел взглядом присутствующих, его бескровные губы растянулись в едва заметной, зловещей усмешке, словно он увидел нечто, что навсегда изменит их судьбы. Затем он сел, словно ничего и не произошло, оставив после себя тяжёлое, давящее ощущение. Малак почувствовал, что эти слова были предупреждением, адресованным именно ему, и в его душе разгорелся ещё более сильный огонь запретного желания, безумная жажда познать ту самую тьму, о которой предостерегал Хранитель.

Малак и Бенедикт: Дружба из тени амбиций

Бенедикт, мужчина лет тридцати пяти, с лицом, что могло бы быть добродушным, если бы не вечно прячущаяся в глазах расчетливость, был послушником не из веры. Для него монашеская ряса была лишь удобным плащом, а религия – кнутом и пряником, чтобы держать простолюдинов в узде. Его истинная цель – стать аббатом, заполучить власть и, что куда важнее, монастырскую казну, которая могла бы принести ему то, что он ценил превыше всего – влияние и богатство.

Малак, сын могущественного септона Элиаса, который щедро пополнял монастырскую казну, пользовался здесь особым положением. Ему дозволялось многое, и тяготы послушничества обходили его стороной. Именно эта общая черта – оба видели в монастыре лишь средство для достижения своих целей, далеких от небесных – и сблизила их.

Однажды, когда Малак, как обычно, корпел над древними фолиантами в глубине библиотеки, Бенедикт бесшумно подошел к его столу. Малак, погруженный в свои изучения , едва поднял голову, но узнал легкую, почти издевательскую улыбку на лице монаха.

«Все ищешь, как воду в вино превратить, Малак?» — прошептал Бенедикт, оглядываясь, словно проверяя, нет ли поблизости излишне любопытных ушей. «Или, быть может, как камень в золото? Твоему отцу это бы точно понравилось, говорят, он щедр на подарки.»

Малак, к удивлению, усмехнулся в ответ. Он ценил эту неприкрытую циничность Бенедикта. Здесь, в пыльной тишине, он мог хоть на миг сбросить личину усердного послушника.

«Золото, Бенедикт, лишь пыль под ногами, его можно украсть, потерять», — тихо ответил Малак, не отрывая взгляда от страниц. «А то, что ищу я… это власть над самой сутью, над самой жизнью. Куда более вечная, чем любая монета.»

Бенедикт кивнул, поглаживая подбородок. «Истину говоришь. Настоящая власть не в том, сколько у тебя монет, а в том, как ты заставляешь других считать их своими. Или, что еще лучше, как заставляешь их отдавать тебе свои монеты добровольно, веря, что это ради их же спасения. Вот почему аббатство так манит. Проповедуешь им о вечном блаженсве, а сам живешь как земной король. Простолюдины так легко верят в обещания. Боятся огня преисподней, жаждут искупления. Религия, друг мой, самый надежный кнут и самый сладкий пряник.»

Малак отложил перо. Он чувствовал себя на удивление свободно рядом с Бенедиктом. Не нужно было притворяться, скрывать свои амбиции.

«Ты прав», — согласился Малак. «Страх и надежда – вот две великие силы, что движут миром. И монастырь… он превосходно ими пользуется. Я заметил, как даже слова Хранителя, что, казалось бы, должны были отпугнуть от тьмы, лишь разожгли еще сильнее некоторые… устремления.»

Бенедикт склонился чуть ближе, его голос стал почти заговорщицким. «Старик мудр, не спорю. Но его мудрость из другого века. Он цепляется за старые “истины”, тогда как мир не стоит на месте. А мы, Малак, если хотим чего-то добиться, должны меняться вместе с ним. Не думай, что я слеп. Я вижу, чем ты занимаешься в этой библиотеке. Не обычные псалмы ты там переписываешь, верно? Но меня это не касается. Я всегда ценил в людях прагматичность.»

Он коротко подмигнул.

«А насчет твоего отца…» — продолжил Бенедикт. «Мудрый человек. Понимает, что инвестиции в будущее – это самое важное. Особенно, если это будущее твоего сына.»

Малак чуть заметно улыбнулся. Он не доверял Бенедикту до конца, но эта дружба, построенная на взаимном, хоть и негласном, цинизме и амбициях, была для него глотком свежего воздуха. В мире, где остальные монахи были либо по-настоящему набожны, либо слишком наивны, Бенедикт был тем, с кем он мог быть собой, хотя бы отчасти.

«Да, отец знает толк в инвестициях», — подтвердил Малак. «В любом случае, Бенедикт, рад, что хоть кто-то здесь видит мир таким, каков он есть, а не таким, каким его описывают в проповедях.»

Бенедикт удовлетворенно хмыкнул. Он знал, что их дружба, как и все в этом монастыре, была лишь средством для достижения цели. Но в этом циничном танце они, по крайней мере, могли быть честны друг с другом

Поиграть можно здесь: vk.com/towerofrandom

#tor #towerofrandom

(Прямое продолжение Части 1)

[Ради выживания стань частью большего, ощути его могущество, растворись в нем, исчезни в нем]

Поражение третье:

23 мая 2025 года. 06:42.

«Прошло больше двух лет с тех пор, как я попала в объятья белых пальцев и ощутила тепло пурпурной звезды. Все сомнения, терзавшие меня поначалу, давно развеялись. Здесь много хороших людей. Они добры ко мне, и я отвечаю им взаимностью. Мы часто разговариваем. Делимся своими победами и проблемами. Я рассказала им о своей болезни. Они поддержали меня. Убедили вновь пойти в больницу. Помогали деньгами. Я продолжила лечение. Оно требовало все больше времени и сил. В какой-то момент я больше не смогла работать. Силы покидали меня и единственным, что позволяло держаться, были эти люди.

Время шло, и болезнь забирала все больше моих прав. Право жить без постоянно приема лекарств. Право есть то, что нравится. Право жить, где хочется. Право на долгие прогулки. Право легко вставать на ноги. Право долго стоять. Даже право свободно дышать. Чем больше возможностей у меня отбирали, тем глубже я погружалась в осознание мира. Его правил, законов, мотивов, решений. Я все больше убеждалась в истинности слов, исходящих от старика, посвящавшего нас в таинство из-за трибуны в большом зале. Он - любящий дедушка, готовый выслушать и утешить.

Наше общество лишь часть большого ордена, часть его внешнего круга. Орден пурпурной звезды – так мы называемся. Белые пальцы, тянущиеся к пурпурной звезде. Таков наш символ. Нас много по всему миру и есть люди намного выше нас.

В какой-то момент, люди вокруг стали хвалить глубину моего понимания. Теперь я могла не только слушать, но и говорить. Нести волю белых пальцев. Я никогда не чувствовала такого счастья и одухотворения. Дедушка поддерживал меня. Обучал тому, как говорить убедительно. Раньше он был учителем. 50 лет в профессии. Сейчас ему было уже 89 лет. С каждым днем он все сильнее угасал, но и думать не хотел о том, чтобы смириться. И я, как никто другой, понимала его. Однако реальность не знает сострадания. Он ушел от нас 20 мая 2025 года в 23:40. С тех пор мы остались без духовного лидера.

Никто не мог занять его место по собственному желанию. Нового лидера должны были определить члены внутреннего круга. Два дня назад нас уведомили, что скоро пришлют кого-то. Люди были недовольны. Каким бы ни был этот человек – он чужак.

Сегодня, 23 мая, была объявлена утренняя беседа. Человек из внутреннего круга, наконец, прибыл.

Когда я вошла в общую залу, сразу заметила высокого мужчину среднего возраста, стоящего за трибуной на месте, которое всегда занимал дедушка. Он был одет в длинный черный плащ, классические черные брюки и черную рубашку. Его лицо было хмурым, а взгляд пронзал человека насквозь. Поведение мужчины выдавало надменность, чрезмерную гордыню и презрение ко всем нам. Но было и еще кое-что. Трепет. Его источник - не сам мужчина, а небольшой металлический браслет, надетый на правую руку. Он был настолько черным, что, продолжая смотреть на него, перестаешь осознавать: смотришь ли ты на предмет или вглядываешься в бесконечную ночь. Складывалось чувство, будто даже пространство вокруг него покрывалось тьмой. Он завораживал. Им хотелось любоваться, не отрывая глаз. Им хотелось обладать любой ценой. Сколько времени я не свожу с него глаз? Внезапно, в моей голове начали раздаваться мучительные стоны. Они были очень далекими. Будто сотни людей в беспомощной агонии копошились на дне глубокой ямы и этой ямой, несомненно, был браслет.

Наконец, мне хватило силы воли, чтобы оторвать взгляд. И тут я заметила, что наш гость прибыл сюда не один. В дальнем конце зала, в углу, прислонившись к стене, стоял молодой парень. Он был одет в легкий льняной пиджак бежевого цвета, такие же легкие белые штаны и желтоватую рубашку. На его лице красовалась милая и простодушная улыбка. От него разило теплом и добротой. По крайней мере, ей так показалось. Девушку наполнило чувство, будто они уже встречались раньше. Неожиданный порыв необоснованных эмоций начал подталкивать ее вперед. Она хотела поговорить с ним. Вспомнить, когда она могла видеть его. Но тут началась вступительная речь нового наставника.

- А вас здесь меньше, чем я думал. Всего 37 человек… Кажется, раньше здесь заведовал какой-то старикашка. В любом случае, теперь я буду вашим новым духовным лидером. Всеми будущими беседами буду руководить также я. – Мужчина с браслетом на руке произносил эти слова пренебрежительно и без особой заинтересованности в происходящем. Разумеется, многих это разозлило. В толпе послышались разгневанные возгласы.

- Мы тебя впервые видим!

- Да кто ты вообще такой, чтобы руководить нами!

- Как ты смеешь так пренебрежительно говорить о дедушке! Ты и пальца его не стоишь!

Несмотря на всю критику, ни единая мышца на лице мужчины с браслетом не дрогнула. Не менее пренебрежительным голосом он спокойно произнес: - Это не вам решать.

- Что это вообще значит? Почему мы должны пускать к нам чужака и во всем слушаться его? Как будто среди нас нет тех, кто мог бы руководить нашим обществом.

- Правильно! Новым лидером должен стать кто-то из нас!

После этих слов все внезапно, не сговариваясь, посмотрели в сторону девушки. Она опешила и не успела ничего сказать прежде, чем мужчина с браслетом властно произнес: - Все уже решено. Смиритесь.

- Ничего не решено! У нас есть право выбора!

- Выбора? – Мужчина с браслетом на руке, наконец, показал эмоцию. Она походила на то, как отмахиваются от роя надоедливых мошек. – Знайте свое…

Прежде, чем он закончил свою фразу, в разговор вмешался молодой парень в бежевом пиджаке:

- А что, звучит неплохо! У вас есть право выбирать! – Он согласно и с улыбкой на лице закивал: - Ха, придумал! Определите одного из вас, напишите его или ее имя на листе бумаги и поставьте подписи те, кто за его или ее избрание в качестве нового духовного лидера вашего небольшого, но крайне дружного общества. Согласны? – В ответ послышались удовлетворенные комментарии, а на лице мужчины с браслетом проявилось раздражение.

Выборы проходили недолго. Ей даже не потребовалось выдвигать свою кандидатуру. Они сделали все сами, даже не спросив согласия. И вот на листе с ее именем красовалось 37 подписей. Девушке очень льстило подобное отношение товарищей. В этот миг она и впрямь начала представлять себя лидером, каждое утро и вечер вещавшим из-за трибуны в этом зале. В голове тут же пролетели мысли: - «Так я и проведу остаток своей жизни. Принесу пользу моим близким!»

Все члены общества тут же собрались вокруг нее и начали подбадривать. Пророчить ей желанное будущее. Каждый из них улыбался и радовался от всей души.

23 мая 2025 года. 10:13. Спустя несколько часов после выборов, девушка шла по безлюдному коридору, ведущему к спальням. Завернув за угол, она почти столкнулась с мужчиной в черном плаще с еще более черным браслетом. Он даже не посмотрел на нее и собирался пройти мимо, однако девушка заговорила сама:

- Извините, можем ли мы поговорить. Думаю, нам есть, что обсудить.

- Поговорить? – Искренне удивился мужчина. - О чем мне говорить с такой, как ты? Никчемная пустышка. Одна из простачек, которых он притащил сюда ради забавы. Поиграл с тобой и выбросил, как и прочих, а сейчас ты даже понятия не имеешь: о ком я говорю. Ничтожество. Такие, как ты, даже стоять в полный рост при мне не достойны! Подумать только он пользуется милостью пурпурной звезды ради приобретения безделушек вроде тебя. Непозволительное расточительство! А теперь из-за его клоунады мне даже пришлось терпеть блеяние этого скота, нагло считающего себя полноправной частью нашего ордена! Знай свое место! Вы все: знайте свое место! – Монолог мужчины был бескомпромиссен. Он не допускал сомнений или сдержанности. А сам мужчина походил на гиганта, которому нельзя прекословить. Ему не был ведом страх. Его не беспокоило, что их разговор могут услышать посторонние. В этот момент его браслет начал испускать тонкие нити тьмы, а на поверхности самого браслета показалось тусклое пурпурное сияние.

Сердце девушки сдавило. Она не могла двигаться, не могла говорить и даже не могла дышать. Ее сковали невидимые путы, готовые в любой миг раздавить схваченное тело. Лишь утолив собственное тщеславие, мужчина в плаще и с черным браслетом на руке отвернулся от нее. В этот же миг девушка освободилась. Она свалилась на пол и безудержно хватала воздух ртом. У нее кружилась голова, а мысли спутались в бесконечный клубок.

Но после услышанного, она не могла промолчать. Не могла отдать их ему. Отдать дорогих сердцу людей этому тирану. Собрав всю волю в кулак, девушка собралась продолжить спор.

- Ты…

- Молчать! – Его повеление разрубило воздух словно молния. Ничто на свете не могло противиться его воле. Само естество человека подчинилось. На секунду перед ее глазами возникло тусклое пурпурное свечение. Последующие слова застыли глубоко внутри девушки. Она предпринимала попытки продолжить свою речь, однако из ее горла не могло вырваться даже мычание. По воле его, она лишилась права говорить. Воцарилась полнейшая тишина, рассекаемая только громкими шагами мужчины с браслетом.

Прошение о назначении ее духовным лидером было отвергнуто на следующий день. Одновременно с оглашением этой новости мужчина с браслетом уже стоял за трибуной перед своей новой паствой. Одной из многих. От черного браслета вновь исходили нити тьмы, которые, как казалось, окутывали весь зал. Его слова текли как мед, а сам он выглядел моложе и обаятельнее, чем раньше. Любой, кто смотрел на него, тут же испытывал чувство обожания. Люди, еще недавно ненавидевшие его, теперь вдохновлялись каждым его словом. Он стал для них истинным голосом белых пальцев. Проводником света пурпурной звезды. Никто больше не сомневался в том, что этот мужчина снизошел до них, дабы принести благодать и возвышение. Больше не было нужды вспоминать заботливого дедушку, а о существовании выбранного ими ранее кандидата все, как будто, и вовсе забыли. Никто больше не говорил с ней. Все обходили ее стороной и отказывались как-либо контактировать.

Лишь на миг глаза мужчины с браслетом скользнули по девушке, и на его лицо проявилась ухмылка. Он отнял у нее все: стремления, надежду и веру. Близкие ей люди вновь отвернулись от нее. Даже право говорить было отнято. Он забрал смысл последних дней ее существования. Теперь она могла лишь молча ненавидеть его в ожидании собственного конца, который, как ей было очевидно, наступит уже довольно скоро.

Погружаясь все глубже во тьму, девушка вдруг ощутила теплые объятия. Кто-то подошел сзади и мягко сложил свои руки в замок вокруг ее плеч. Она не могла видеть человека за спиной, но почему-то была уверена, что на его лице красуется милая и простодушная улыбка, как и всегда. Воспоминания больно ударили в голову. Отрывки того, что происходило незадолго до ее вступления в секту и главная причина этого вступления. Ей не хватало сил осознать происходящее. Борясь с разрывающими ее чувствами, девушка услышала ласковый голос:

- Он играл нечестно… Ты ведь заметила, да? Точно заметила. В тебе и впрямь есть талант. Впрочем, как бы то ни было, но ты проиграла. Что ты думаешь на этот счет? Ах да, ты ведь теперь не сможешь ответить. Хм, тогда поступим проще. У тебя есть два пути. Первый сейчас же покинуть это место и никогда здесь более не появляться. Доживи остаток своей жизни так, как вздумается. Или… иди за мной. – Молодой человек не сказал больше ни слова. Уверенным шагом он пошел в сторону выхода.

«Выбор? Я могу выбирать? Но… это ложь… Жизнь не раз доказывала мне это. Я не могу выбирать. Не должна. Только повиноваться судьбе. Только идти вслед за ним. Это все, на что у меня есть право» – Девушка медленно, чуть ли не волоча за собой ноги, последовала за молодым человеком.

Поражение третье: право выбора

[Как копошащиеся черви, поедают плоть, так сомнения, разъедают разум. Очистись от них и ощути благоговение в тепле и заботе пурпурной звезды]

Поражение четвертое:

27 июня 2026 года. 23:15.

«Здесь холодно. Темно. Одиноко. Шесть лет прошло с тех пор, как мне поставили диагноз. Ноги такие тяжелые. - Походка девушки была очень неуверенной. Ее тяжелое дыхание растворялось в пустоте длинного коридора. Со всех сторон был лишь черный камень. Тусклые лампы размещались настолько далеко друг от друга, что большую часть пути ей приходилось преодолевать на ощупь. Каждую сотню метров усталость одолевала девушку и она облокачивалась о стену, чтобы передохнуть. Ей было больно. Глаза с трудом открывались, а руки во время ходьбы висели, как безжизненные веревки. Ее одолевало отчаяние. Ей хотелось открыть рот и позвать кого-то на помощь. Кого угодно, но голоса не было. Прошло больше года с тех пор, как она лишилась права говорить. - Скоро все закончится. Они сказали, что всему настанет конец. Мне нужно лишь дойти до конца коридора. Но как давно я иду? Не помню. Я даже не помню: какой сегодня день. Но это и не важно».

Неуверенные шаги все продолжались, а коридор и не думал заканчиваться.

«Я должна идти, как бы трудно ни было. Пусть хотя бы в самом конце, но в моей жизни появится смысл».

Шаг за шагом, минута за минутой приближали ее судьбу. В какой-то момент ноги окончательно подвели девушку. Она упала на холодный каменный пол. Из ее глаз потекли слезы отчаяния.

«Нужно идти. Все дальше и дальше».

Неизвестно сколько прошло времени, но девушка добралась до железной двери в конце коридора. Рядом с проходом расположились небольшая деревянная тумба и человек, сидевший на ней. Ее ждали.

- Ах, прости. Я сглупил. Нужно было встретить тебя. Прости, пожалуйста. Но ничего. Ты справилась. Теперь все позади. – Молодой парень с все той же простодушной улыбкой схватил девушку за руку и начал слегка поддерживать, подводя ближе к двери. – Впереди тебя ждет твоя судьба. Волнуешься?

Девушка ничего не ответила. Вместо этого от нее последовал вопрос:

- Что я должна делать?

Парень перестал поддерживать ее и слегка отстранился. Он подошел к тумбе, открыл верхний ящик и достал оттуда плотно скрученный сверток. Ловкими движениями рук, он раскрыл его, и в тусклом свете коридора сверкнула белая сталь. В его руках оказался прямой белый кинжал, длиной около 20 сантиметров. Всю поверхность оружия испещряли небольшие борозды, образующие рисунок в виде рук с непропорционально длинными пальцами, тянущимися к острию.

Парень подошел вплотную к девушке. На его лице не было привычной улыбки. Он был предельно серьезен. Парень посмотрел прямо в глаза девушки, схватил ее за запястье и вытянул руку вперед. В этот же миг девушка ощутила холодную рукоятку кинжала в своей ладони. Затем молодой человек аккуратно, но крепко свернул пальцы девушки вокруг рукоятки, чтобы она не выронила кинжал. После этого он отпустил ее руку и, наконец, ответил на вопрос: - Кто знает? – Он развернулся и начал уходить вдаль, насвистывая незатейливую мелодию. Девушка больше не видела его лица, но была уверена, что на нем вновь красуется простодушная улыбка.

Кинжал в ее руке был тяжелым, и пальцы едва справлялись с его удержанием. Единственное, что ей оставалось - это открыть дверь. Она уперлась в нее плечом и начала давить. Та со скрипом отворилась.

Внутри оказалось светлее, чем в коридоре. Больше не было тусклых ламп. Теперь свет исходил от небольших сгустков неизвестного вещества, парящих по всему помещению. Эти сгустки испускали чистое пурпурное свечение, окрашивая в него все вокруг.

Зал был большим, округлым и похожим на театральный. Дверь находилась на небольшой возвышенности. Прямо перед ней была пустая дорожка, а по бокам расположились каменные скамьи без спинок. Каждый новый ряд скамей находился немного ниже предыдущего. В самом центре зала располагался постамент, с выгравированным на его поверхности числом 20. Сверху на нем стояла белая деревянная статуэтка в виде руки. Между ее пальцев был зажат кристалл пурпурного цвета. Девушка медленно пошла вперед. Достигнув последнего ряда скамей, она смогла осмотреть то, что находилось вокруг постамента. К полу, цепями, лишавшими возможности двигаться, были прикованы десять человек. Цепи связывали их по всему телу. Креплений было много, а потому люди не могли даже слегка подвигаться. Все они были в сознании. Глаза мужчины, лежавшего ближе всего к подошедшей девушке, наполнились ужасом из-за кинжала в ее руке. Он начал мычать. Его страх подхватили другие. Их глаза были обращены на нее.

Все время, проведенное во внутреннем круге ордена пурпурной звезды, она находилась в запертой комнате. За этот год лишь изредка к ней заходил молодой парень в бежевом пиджаке. Никто не говорил ей, что нужно делать. Никто не обучал ее. Но стоя здесь, в большом зале, освещенном пурпурным сиянием, видя деревянную статуэтку на постаменте и прикованных людей, истинное знание само проявилось в ее сознании. Ей дали выбор: она или они. Угаснуть самой или использовать их жизни как хворост, чтобы разжечь собственное пламя.

Медленно и неуверенно девушка подошла к ближайшему мужчине и опустилась перед ним на колени. Он пытался мотать головой и неистово мычал. В ее руках не было силы. Она плакала. Но это больше не были слезы отчаяния и боли.

С трудом подняв руки, девушка возвысила кинжал над мужчиной. Ей бы не хватило сил, чтобы пронзить его сердце, а потому кинжал застыл над горлом. Мужчина дергался и мычал. Из его глаз потекли слезы. Собрав все остатки своих сил, девушка, настолько быстро насколько могла, опустила кинжал вниз. По залу начал раздаваться хрип. Кровь фонтаном брызнула из артерии. Мужчина дергался в предсмертных конвульсиях.

Из раны на его горле начали появляться небольшие струйки тумана пурпурного цвета. Большинство из них устремились к деревянной статуэтке, но часть, скользнув по лезвию кинжала начала проникать сквозь кожу руки прямо внутрь девушки. В этот миг ее пальцы стали крепче сжимать рукоять. В ней появилась сила, которой уже давно не было. Дождавшись пока из мужчины не перестанет выходить туман, она встала на ноги. Ее походка все еще была неуверенной.

Подойдя к следующему человеку, девушка вновь встала на колени и вознесла над ним кинжал. Спустя минуту еще одна жизнь была отнята, а ее силы распределены между статуэткой и девушкой. Так продолжалось из раза в раз. На седьмом человеке руки девушки были сильнее, чем когда-либо в ее жизни, а от нее самой исходило ощущение потустороннего. В этот раз девушка решила нанести удар не в шею, а в сердце. Она попала в ребро, но с легкостью пробила его.

Десять человек перестали дышать. Десять жизней было отнято. Над остывающими телами спокойно стояла девушка с кинжалом в руке. Она искренне и с чувством ушедшего бремени улыбалась началу своей новой жизни, а затем рассмеялась.

5 июля 2026 года. 12:37. Привычные стены больницы больше не были такими угнетающими. Врач в своем кабинете с улыбкой встречал пациентку. Он собирался сообщить ей радостную новость. Девушка полностью здорова. Даже мелкие сопутствующие проблемы исчезли. Вес вернулся в норму, волосы вновь стали густыми, а кожа помолодела. Она выглядела значительно моложе своих лет.

- Это самое настоящее чудо!

- Чудес не бывает, доктор. – Девушка не намеревалась тратить на него больше времени и уверенным шагом устремилась к выходу из кабинета.

- Прошу Вас постойте. Позвольте углубиться в вашу историю болезни. Ваш случай нужно непременно изучить.

- Простите, доктор, но меня это не интересует. – Девушка толкнула правой рукой дверь кабинета. На ее запястье красовался черный, как сама ночь, браслет. Если присмотреться, то на нем можно было увидеть небольшую капельку крови. - Скоро наступит знаменательный день. Я должна встретить его со всем своим достоинством.

Поражение четвертое: человечность.