• Уже вчера наступал ноябрь.
  Уже вчера изменился свет.
  Проснешься: призрак стоит у окна,
  В жилетном кармане лежит ланцет.

  За окном улица, которой нет.
  У смерти уже такой легкий вкус,
  Гигиенический лаконизм
  И бедная лексика наизусть.

  У смерти уже такой легкий слог.
  Ее улыбка модели "Вог".
  Ее движения старых ревю,
  Сухие крылья балетных ног.

  
  

  СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД

  Свет идет. Курим в саду.
  Желтый спускается сверху.
  Замерзшее яблоко на высоте –
  Красное до сих пор.

  Старые церкви светятся зимой,
  Прозрачные изнутри.
  Белые ангелы на горе
  Играют для нас хиты.

  
  

  * * *

  Нет, не хочу я в Москву, чтобы видеть там что?
  Вот ни Красную площадь, ни Лобное место.
  Ни Василья Блаженного, ни Ивана Великого.
  Ни, тем более, Рижский вокзал.
  И ни площадь Сен-Марко, ни Ринген-штрассе,
  Ни музей Виктории и Альберта,
  Ни имперскую архитектуру, ни Александер-платц,
  Ни тебя, потому что у этой любови немецкий язык,
  Ни цепочку огней с высоты, ни звезду Марлен
  На асфальте южного города, белый шелк, ацетилен,
  Ничего романского, пышного, жизнелюбивого,
  Ничего барочного, великого.

  А хочу я Петровский сквер, Первомайский сад,
  Где тусуются гомики возле белого туалета,
  Маленькую церковь, где бедные, жалкие фрески,
  Ветхий театрик, красный и золотой,
  Где три дивы поют фальшивыми голосами,
  Где заезжие авантюристы, как в девятнадцатом веке,
  Итальянские гастролеры, глотатели змей, толпа,
  Здания желтые с белым и голубые в снегу,
  Словом, нечто попранное, лишенное величья,
  Трогательное, означающее распад, несовершенство.

  И вот, не забыть о самых лучших на свете,
  О волшебниках "Парцифаля", о ледяных дудках,
  О том, как весна хотела к нам в сердце, и мы гуляем,
  И спускаемся медленно с сине-зеленой горы.

  
  

  * * *

  Жить, как улитка, хочу, в вате хочу,
  Дряблое тело храня,
  Будто в футляре стеклярусовом
  Елочный шарик лежит,
  И отстала бы жизнь от меня,
  Трепетавшая в воздухе пламенном, ярусами.

  В бархатном нежном футляре хочу засыпать,
  Будто забытая вещь, театральная штучка,
  Бусинка либо перчатка.
  Буду с тобой разговаривать по ночам
  По телефону во сне, сиять.

  Хитрая стала, тихая, полюбила молчать,
  Тонкостенные, хрупкие вещи в папиросной бумаге хранить, охранять.

  Пиромания, пиротехника, flash.
  Испепеляющий огонь.

  
  

  * * *

  Жутко владенье хрупкими вещами.
  Как тут узнаешь, кто научил рисовать людей
  Звездочки меж бровей, бабочек над хрящами
  Надгортанников, плачущий глаз меж грудей?

  Кто научил их жить, вообще, с чужими
  Пропастями, с их ночными зверьми,
  С этим зияньем, пеньем, беспамятством – недостижимей
  Даже при жесте ладонями вверх: возьми,

  Если не убоишься таких объятий.
  Если тебе покажутся не страшны
  Лица, всплывающие из амальгамы пятен,
  Из плесневеющей, черной, серебряной глубины.

  
  

  МАРГАРИТА

  ...Ты думала, что, кинув Валентина,
  Ты сможешь невозвратное вернуть,
  Судьбу свою сумеешь обмануть?
  Ты или же глупа, или скотина.

  В немецком городе, седа наполовину,
  Самоубийства избежав, забудь,
  Что ты являешься сожженной глиной.
  Ни переждать нельзя, ни повернуть.

  Жизнь кажется нетленною малиной.
  Открытая давленьем света грудь
  Навстречу креатурам, птицам, гадам.

  Жизнь кажется непостижимым садом.
  В письме не успеваешь помянуть:
  Все движется к тебе с нездешним хладом.

  
  

  * * *

  Как это принято меж людьми,
  Он ей сказал: Талифа куми.

  И все мусульманские мосты
  Волосяные между вершин
  С мужскими ангелами по плечам,
  И все иудейские пески
  С шарами манны, что там висят,
  Как бы искусственный ватный снег,
  Европа с кукольным Рождеством
  И воском, золотом, колдовством,
  И сверху пустые города,
  И вся иерархия внутри,
  Все лестницы, ангельские чины
  В пределах готической любви
  В ее цветении возрастном –
  Все это ей показалось сном.

  И старая, медленная душа
  Из гроба тела встает
  И льнет губами к стеклу.
  И тут увидела, что иным
  Могло бы все это стать.

  
  

  * * *

  Как Машенька видела упыря,
  Как ангелов в Средние века,
  Как видел ребенок Лесного царя,
  Как Машенька видела жениха,
  Таким я вижу теперь тебя,
  Как Франциск и маленькая Сестра.

  Как будто ты в золотой пыли,
  В дорожной одежде, в дождевике
  Теперь стоишь на моем пути
  В дверях, на улице, у окна,
  Облокотясь, на самом верху,
  И свет лежит на твоем лице.

  
  

  * * *

  Я полоумна. Ты остроумен.
  Мы ищем странствующий люмен

  По участкам, по больницам,
  Как сказал бы Сологуб,
  Но Бог давно сим мертвым птицам
  Не размыкает губ.

  Он пронизывает, синий,
  Дребезжа, ночной вагон.
  Вдоль высоковольтных линий
  Движется слепой огонь.

  Он качает здесь поля, селенья,
  Словно нефть и ртуть в товарняках,
  Он на кладбищах поддерживает тленье,
  Равно как сокровища любви в живых руках.

  Только для чего нам эта сила,
  К небу восходящая зола,
  Если нас забыла, отпустила
  Тайная механика, и праздная Сивилла
  Амальгамой книзу положила зеркала?

  
  

  * * *

  Тяжелы плоды твои, Церера,
  Темные и страшные дары.
  Кто бы удержал визионера
  На краю, излете мозговой коры?

  Хороши твои, голубка, слуги:
  Рыцари с двойными прорезями глаз,
  Хитрые валькирии, безумные подруги,
  Вместо сердца – радужный алмаз.

  Но всех лучше ты, Мария Каллас,
  Своды подымавшая, легка,
  Сдвинувшая на волос и малость
  Милосердие материка.

  
  

  * * *

  Говорили так два литератора,
  Один слепой, другой запойный пьяница,
  Стилисты и любители красивости:
  Милосердье выше справедливости.

  Я тебя почти не помню, в сущности.
  Ты мне снишься лучшей и нетленной.
  О, не уходи во тьму без имени,
  Музыкой влекомая военной.

  
  

  * * *

  • Я пришел спасти тебя и себя...
    Еще в последний раз, демон.

    • Хозе, солдат

  Что ты будешь делать, бедный и бездарный,
  В сердце получив удар?
  Вот они выходят с фабрики сигарной,
  Как сама судьба.

  Вот они проходят площадью базарной,
  Глаз не отводя,
  Видишь, мой червонный, мой козырный, мой коварный,
  – Словно жизнь твоя.

  Тщетны, как она предупреждала, все усилья.
  В этой ли связи
  Сердце под колетом мелко крестит Эскамильо?
  Плачьте, дон Жози.

  Платье кровеносное непрочно, костяное.
  И твоя душа
  Рвется и тебя покинет скоро. Остальное
  Ничего не значит и не стоит ни гроша.

  А потом смотри, как золотое слово "невозможно"
  И серебряное "никогда"
  Поглотит бесчеловечно, и бесстрашно, и безбожно
  Городская маслянистая летейская вода.

  
  

  "ОРФЕЙ", 1949

  • ...Ртутную гладь целовал Эртебиз.
    Вот прожонглировал или завис,
    В ложи лиловые прыгал.
    Бог из машины созвездия двигал.
    Кончено. Мальчик повторит на "бис".
    Номер из снега и игол.

  Идеи двигались на Восток.
  Кровь поэта уходила в песок.
  И античная маска лица Марэ
  Заморачивала Москву.

  Европа едва из-под длинных ножей.
  Орфей, словно Штирлиц, сидит в гараже,
  Не размыкая гипсовых губ,
  Со всею истерикою мужей.

  Звездные лица на мглистой заре
  Меркнут, бледнеют, скользя,
  Пропадают, дождавшись, чтоб Казарес
  Пожертвовала ферзя.

  И Греко пристрастна к словам мертвеца,
  И, вымолив и обменяв,
  По воле того, кто теперь в раю,
  Каждому не отвести лица.

  Лучшего нету, чем вместе лечь,
  Черные щеки соединив,
  Закинув головы с белых плеч,
  На полотне кино.

  Так на плаху падают в марьяж
  Ангел и девушка, поэт и страж.
  Видел ли это Главный судья?
  Ему понравился бы монтаж.

  
  

  * * *

  Что за печаль здесь, какая печаль,
  Как будто режет кого без ножа
  Нерассуждающая госпожа,
  Которой я не служа?

  Времена года плывут в глазах,
  Как слепые листья и письмена,
  Только любовь, как в колодце вода,
  В сердце стоит до самого дна.

  Жизнь позабыла, что делать со мной,
  Рисует вены по белым рукам,
  Рассеянная, говорит: ах, да.
  Я тебя не отдам.

  Люди проходят, как тени кулис,
  Шепотом мучают, пристают,
  Пальцы просовывают в живот,
  Плачут, бормочут, поют.

  Теперь над нами стоит зима,
  Ее созвездия, тьма.
  Шурша, сворачиваются небеса.
  На всех не хватит снега и льда.

  
  

  * * *

  Стала ли ты хороша,
  Саламандра, не помнящая огня,
  Дитя, не знающее родства,
  Ни добра, ни зла,
  Ни белой ночи, ни черного дня,
  Чудовищная душа?

  Совершив волшебства,
  Ты оглядываешься, дрожа:
  Там Гомер собирает сухие войска,
  Там трепещут, сгорают, возносятся
  Оболочки стрекоз и доспехов, шурша.
  Плачут, на небо просятся.

  
  

  * * *

  Над желтой водой, над железной рудой,
  Над серою содой с такой быстротой,
  Над всей дурнотой подступивших зыбей –
  Смотри, не рыдай, не смей.

  Когда оглашенные птицы столиц
  Кидаются с воем на груди цариц
  И карлицы Анны исходят на визг,
  Тогда начинается ангельский блиц.

  И призраки входят, обставши престол,
  В лохмотьях и золоте, на караул
  Берут, как ушедшие дивно на дно
  Английские моряки.

  И рухлядь еще тяготит сундуки,
  Монеты, сокровища, иглы, парча,
  Распятья, пластинки, небесный огонь
  Еще помрачают умы.

  И ангел, простертый над бедной толпой,
  Над желтою площадью, в центре зимы,
  Ослепший, измученный, каменный рот
  В последней улыбке согнул.

  
  

  * * *

  Стоит ли просить о новом чуде
  Знающего, как его творить?
  Отойдите, демоны и люди,
  Умоляю, дайте нам поговорить.

  Вновь не размыкая губ недвижных,
  Не смыкая неподвижных век,
  Ради слов, напыщенных и книжных,
  Золотых, воинственных и нежных,
  Мы глодаем черный лед и снег.

  Медь военных, трубы и литавры,
  Тучи над Адмиралтейскою иглой,
  В воздухе архангелы, кентавры,
  Черный русский ножик под полой, –

  Петербург затем приходит, мучит,
  К горлу подступив, как дурнота,
  Что иное чуду не научит,
  Лишь невоплощенная мечта.

  Призраки стоят над кораблями.
  Выпуклая страшная Нева
  Протекает скорбными незримыми полями.
  Дивно пахнут мертвые слова.

Сергей Довлатов. Заповедник.

"Не менее яркой личностью был Стасик Потоцкий. Родился он в городе Чебоксары. До шестнадцати лет не выделялся. Играл в хоккей, не задумываясь о серьезных проблемах. Наконец, с делегацией юных спортсменов попал в Ленинград.

В первый же день его лишила невинности коридорная гостиницы «Сокол». Ему повезло. Она была старая и чуткая. Угостила юниора вином «Алабашлы». Шептала ему, заплаканному, пьяному, влюбленному:

— Гляди-ка, маленький, а ёбкий…

Потоцкий быстро уяснил, что на земле есть две вещи, ради которых стоит жить. Это — вино и женщины. Остальное не заслуживает внимания. Но женщины и вино стоят денег. Следовательно, надо уметь их зарабатывать. Желательно — без особого труда. И чтобы хорошо платили. И чтобы не угодить в тюрьму…

Он решил стать беллетристом. Прочитал двенадцать современных книг. Убедился, что может писать не хуже. Приобрел коленкоровую тетрадь, авторучку и запасной стержень.

Первое же его сочинение было опубликовано в «Юности». Рассказ назывался «Победа Шурки Чемоданова». Юный хоккеист Чемоданов много возомнил о себе и бросил учебу. Затем одумался. Стал прекрасно учиться и еще лучше играть в хоккей. Произведение заканчивалось так:
«— Главное — быть человеком, Шурка, — сказал Лукьяныч и зашагал прочь.

Шурка долго, долго глядел ему вслед…»

Рассказ был на удивление зауряден. Десятки и сотни его близнецов украшали молодежные журналы. К Потоцкому отнеслись снисходительно. Как провинциальный автор он, видимо, заслуживал скидки.

В течение года ему удалось напечатать семь рассказов и повесть. Сочинения его были тривиальны, идейно полноценны, убоги. В каждом слышалось что-то знакомое. От цензуры их защищала надежная броня литературной вторичности. Они звучали убедительно, как цитаты. Наиболее яркими в них были стилистические погрешности и опечатки:

«В октябре Мишутке кануло тринадцать лет…» (Рассказ «Мишуткино горе».)

«— Да будет ему земля прахом! — кончил свою речь Одинцов…» (Рассказ «Дым поднимается к небу».)

«— Не суйте мне белки в колеса, — угрожающе произнес Лепко…» (Повесть «Чайки летят к горизонту».)

Впоследствии Потоцкий говорил мне:

«…Я — писатель, бля, типа Чехова. Чехов был абсолютно прав. Рассказ можно написать о чем угодно. Сюжетов навалом. Возьмем любую профессию. Например, врач. Пожалуйста. Хирург, бля, делает операцию. И узнает в больном — соперника. Человека, с которым ему изменила жена. Перед хирургом нравственная, бля, дилемма. То ли спасти человека, то ли отрезать ему… Нет, это слишком, это, бля, перегиб… В общем, хирург колеблется. А потом берет скальпель и делает чудо. Конец, бля, такой: „Медсестра долго, долго глядела ему вслед…“ Или, например, о море, — говорил Потоцкий, — запросто… Моряк, бля, уходит на пенсию. Покидает родное судно. На корабле остаются его друзья, его прошлое, его молодость. Мрачный, он идет по набережной Фонтанки. И видит, бля, парнишка тонет. Моряк, не раздумывая, бросается в ледяную пучину. Рискуя жизнью, вытаскивает паренька… Конец такой: „Навсегда запомнил Витька эту руку. Широкую, мозолистую руку с голубым якорем на запястье…“ То есть моряк всегда остается моряком, даже если он, бля, на пенсии…»

Потоцкий сочинял один рассказ в день. У него вышла книга. Она называлась «Счастье трудных дорог». Ее доброжелательно рецензировали, мягко указывая на захолустное происхождение автора...."

Один в один.