В томской клинике хотели сделать аппарат для колоноскопии милым героем рекламы, чтобы привлечь новых пациентов, но в итоге получилось только переснять «Чужого»
(Подсмотрено в "Медицинские мемчики"... клуб медиков и сочувствующих)
P.S. подборка необычных сувениров и подарков для медиков и врачей!
Константин Сергацкий (слева) давно планировал отправиться в зону СВО. Из личного архива героя публикации
Он мог провести отпуск с семьёй, но вместо этого 31 июля уехал в Запорожскую область. Вернулся 1 сентября, ровно через месяц. Хирург-колопроктолог доктор медицинских наук, профессор ПГУ Константин Сергацкий рассказал, с чем пришлось столкнуться в зоне боевых действий и почему он готов вернуться туда снова.
Константин Сергацкий успешно ведёт преподавательскую деятельность в ПГУ, выступает на конференциях, а ещё находится в запасе Федерального центра медицины катастроф. О том, чтобы оказывать медицинскую помощь в зоне СВО, думал и раньше. И вот этим летом, когда увидел разнарядку, в которой требовались врачи, не раздумывая поставил плюсик в чате. Свой отпуск в 56 дней он разделил на две части: первую посвятил семье, вторую потратил на командировку.
Жене о своём решении сообщил за две недели до отъезда.
«Она находилась, скажем так, в культурном шоке, — не скрывает наш собеседник. — Но приняла и поняла, что мне это нужно. С сыновьями было проще: им по 9 и 14 лет, я их просто перед фактом поставил. А они: „Ну раз папа сказал, значит, надо“».
О том, что едет именно в Запорожскую область, профессор узнал за два дня до отъезда. Его направили в центральную районную больницу, где ждала работа 24/7. К этому Константин Сергацкий был готов.
«В хирургическом отделении из семи врачей осталось двое: заведующий и ещё один хирург. Как раз, когда я приехал, второй ушёл в отпуск. Мы работали вдвоём. Я жил прямо в отделении, в двухместной палате, — рассказал он. — Это было буквально в двух шагах от поста. Если заведующий уходил в поликлинику или домой, я оставался единственным хирургом. Поэтому к бойцам с проникающими ранениями, с абдоминальной патологией звали только меня. Это не значит, что я был один против всех: заведующий всегда мог прийти на помощь, если требовалось. Но первым к пациентам шёл я. Больница небольшая, всех знал поимённо — от главврача до санитарки. Мы быстро нашли общий язык».
Пациенты поступали разные: с минно-взрывными ранениями, проникающими и непроникающими. Но были и вполне «мирные» хирургические диагнозы: острый аппендицит, холецистит, прободная язва, перитонит. Почти как в обычной больнице.
«В одно дежурство с 16:00 до 8:00 следующего дня я принял семь человек только с минно-взрывной травмой, — вспоминает Константин Сергацкий. — Это множественные повреждения. Ты должен одновременно держать в голове информацию о каждом пациенте. Когда их много, это становится серьёзным испытанием не столько для рук, сколько для головы. Сами по себе врачебные будни — по сути, „дни сурка“, одни сутки похожи на другие. Работа, еда по расписанию, короткий сон. Я ни о чём другом не думал — только о работе. Семья здесь — я там, в голове лишь больница».
Врачебную деятельность Константин Сергацкий (справа) успешно совмещает с научной. Фото: Из личного архива героя публикации
Кормили врачей тем же, что и пациентов: каша, суп, картошка с тушёнкой. На стрессе пензенец не похудел, а, наоборот, даже набрал 5 кг.
«Местные сотрудники нас баловали: сало приносили солёное. И мы его ели вприкуску, — признаётся пензенец. — Коллеги из Запорожья искренне нас ценили. Это было заметно в мелочах. Вот идёшь по коридору, а тебе пакет с едой суют: „Возьмите, это вам“. Говоришь: „Неудобно“. А они: „Берите, мы так хотим“. И это не разово — постоянно. Однажды медсестра из местных в десять вечера принесла в больницу кастрюлю горячего борща, несмотря на комендантский час и риск попасть под обстрел. Мы её спрашиваем: мол, зачем, тут на нас светит отовсюду, как из прожектора. А она спорит: „Мне хотелось вас горяченьким накормить“. Такие моменты до слёз трогают. Насчёт местных жителей мало что могу сказать. Я почти не выходил из больницы, так что контактировал с людьми только как врач с пациентами. К нам, приезжим, относились с уважением и доверием».
Если с едой проблем не существовало, то с водой всё оказалось сложнее. Её не было большую часть времени. А когда воду давали, она доходила только до первого этажа, напора не хватало, чтобы подняться до третьего. Медики бегали с канистрами, вёдрами, пятилитровками — запасались, обеспечивали работу больницы.
«Опытным путём установлено: чтобы помыться двоим взрослым мужикам, достаточно пятилитровки ржавой воды, — смеётся хирург. — А если без шуток, то и здесь очень выручали местные сотрудники. Одна из медсестёр приглашала врачей мыться к себе домой, там была скважина».
Константин Сергацкий вернулся обратно из-за обязательств перед семьёй и учениками. Фото: АиФ/ Анна Логинова
Мобильной связи не было. Выручал Wi-Fi, но и он работал нестабильно.
«Иногда даже СМС не доходили, — упомянул профессор. — Я договаривался с семьей: сообщения „доброе утро“ и „доброй ночи“ означали, что всё в порядке. Иногда удавалось созвониться по видео».
Несмотря на риск и не самые комфортные условия, Константин Сергацкий признаётся: будь у него возможность, отправился бы в Запорожье снова.
«Медицинская помощь там очень нужна, — объясняет он. — Если бы не обязательства перед семьёй, университетом и учениками (защита диссертаций, конференции), я бы остался. Вояка из меня никакой, но со скальпелем у операционного стола помочь могу. Как только появится возможность, я вернусь. Даже если для этого придётся снова есть больничную кашу и умываться ржавой водой».
То, что вы видите на кадре - это не компьютерная графика, а реальная микросъемка работы нашего иммунитета. Маленькая клетка справа - это Т-лимфоцит (Т-киллер), а гигантская слева раковая клетка.
Как Т-киллер побеждает врага, который больше его в разы?
1. Точное распознавание: Т-лимфоцит сканирует поверхность опухолевой клетки своими рецепторами и сцепляется с ней.
2. Иммунная клетка выделяет перфорины - белки, которые буквальном смысле пробивают дыры в мембране раковой клетки.
3. Через эти отверстия внутрь проникают ферменты, которые запускают в раковой клетке программную гибель (апоптоз).
Именно на усилении этой естественной способности нашего организма основана современная ИММУНОТЕРАПИЯ рака.
Лекарства помогают Т-клеткам лучше «видеть» опухоль и атаковать ее в разы эффективнее.
Надеюсь на силу Пикабу. Сразу назову свой город - Самара. Ситуация такая. У близкого родственника за 2 года произошло 5 эпизодов спонтанного левостороннего пневмоторакса. Первый эпизод совпал с заболеванием ковидом, его госпитализировали в ковидное отделение, там же дренировали. Через полгода - второй эпизод, уже положили в отделение торакальной хирургии, дренировали. Последующие эпизоды фиксировались посредством рентгена на основе жалоб пациента, но госпитализацию и дренирование больше не предлагали, проходило всё само за 10 дней (как раз к моменту, когда делали КТ по направлению, на КТ уже ничего не было). Дренировать не дренируют, но врачи рекомендуют плевродез.
И вот теперь самое интересное. При первом и втором эпизоде была сделана куча рентгенов и КТ, заведующий отделения торакальной хирургии очень ругался, мол, зачем столько и так часто (всё было по назначению врачей, а не собственной инициативе). Наблюдение велось и ведётся врачами двух лучших самарских клиник: СамГМУ и Середавина. КТ делали за два года в трёх разных местах, включая больницу Середавина. Ни на одном КТ ни разу не обнаружено патологий лёгочной ткани, кроме небольших постковидных явлений сразу после болезни, которые довольно быстро прошли. Никаких булл, никакого истончения тканей и тд. То есть буквально: рентген фиксирует пневматоракс, через 10-14 дней на КТ - лёгкие без патологии, ещё через 3 месяца - без патологии, ещё через 3 - опять пневматоракс. И так по кругу. Из-за этого врачи то предлагают плевродез, то при следующем визите отговаривают от него.
На последнем КТ, сделанном через 12 дней после фиксации пневмоторакса на рентгене, опять без патологий. Дали диск, как обычно. В СамГМУ завотделением торакальной хирургии перечитывает этот диск, пишет "буллезная эмфизема", показание к операции. Ни какого размера буллы, ни сколько их не говорит, мол, какая вам разница. Говорит только, что в верхнем отделе лёгкого, с которым постоянно случается пневматоракс. Взяв заключение врача, едем опять туда, где делали КТ, просим описать буллы. Врач снова читает свой диск, тот же самый - нет никаких булл, говорит, ни в каком отделе никакого легкого. Клинч. А ведь вопрос стоит так: оперировать или нет.
И вот теперь сама просьба о помощи: пожалуйста, посоветуйте самого лучшего специалиста, который сможет качественно прочитать КТ. Город не важен, возможна консультация онлайн, но если надо - приедем очно. Заранее благодарю!
с 11 лет получил подвывих шейных позвонков c1 + c2
каждый год пью таблетки для улучшение сосудов/кровообращения и от головной боли постоянно
в 20 лет был получен военный билет с категорией В
специальности нет
звание рядовой
в прошлом году сделал мрт шейного отдела и обследование узи с функциональнми пробами в наклонах все 4 стороны
пойду щас к неврологу в госполиклинику что бы все это зафиксировать и сильные жалобы на словах каждый год жизни которые бесконечно тяжелые по ощущениям
а дальше что мне делать? в случае реальной всеобщей мобки меня точно на ввк позовут со всеми записями бумажными?
а там что будут делать и как вообще? а потом категорию Д дадут или нет?
или Г на полгода? состояние точно не станет лучше! каждый год только все хуже у меня!
Я только что устроилась работать терапевтом на участком, и я совершенно не понимаю, что мне делать. Я не могу разобраться с программой, не понимаю, как проводить диспансеризации, как выписывать рецепты, как назначать направления. Всю неделю я бегаю из кабинета в кабинет, задавая вопросы и не понимая, что от меня требуют на рапорте. Как во всем разобраться? Есть ли какие-то советы/алгоритмы в помощь?
Я детский эндокринолог и мой путь в профессию начался 14 лет назад в подростковом возрасте. Если бы тогда мне сказали, в какой точке я окажусь - я бы покрутила пальцем у виска.
Мне 13, летом после 7 класса я резко худею, начинаю пить много воды, голова кружится.
2 сентября 2012 - мама померила мне сахар глюкометром. Глюкометр показал 18 ммоль/л.
4 сентября - мы в кабинете у эндокринолога. “Да, это сахарный диабет 1 типа”. Скорая. 3 недели в стационаре.
3 месяца провела в тяжелых депрессивных мыслях, долго привыкала к диагнозу, боролась с боязнью уколов. Через 7 месяцев мне поставили инсулиновую помпу. На установке врач меня спросил, кем хочу стать, когда вырасту. Тогда ответила, что хочу стать детским эндокринологом, потом еще 10 раз поменяю свое мнение на фармацевта, терапевта, химика-технолога.
Сразу после установки я уехала на учебу в Англию, где потеряла пульт для управления помпой. Пришлось самой выкручиваться и адаптироваться к дозировкам.
Подростковый период сказался на моем диагнозе не самым лучшим образом, сахар я могла измерить в лучшем случае 2 раза в день, и когда чувствовала гипогликемию, и то не всегда.
В 17 лет я все-таки решаю стать детским эндокринологом и поступаю на педиатрический факультет. Новый образ жизни ничуть не изменил моего халтурного отношения к диабету, пока зимой на 3 курсе я не попала в реанимацию с тяжелым кетоацидозом. Около 3 недель ушло на стационар и восстановление, пришлось сдавать зимнюю сессию на пересдачах. Но это послужило мне хорошим уроком - если я хочу лечить других, сначала я должна “вылечить” себя.
Следующие 4 года я с грехом пополам компенсировала свой диабет, как умела. Закончила педиатрический факультет, поступила в ординатуру, где меня снова вернуло в реальность. Я осознала, что не чувствую низкий сахар. Поставила мониторинг глюкозы, увидела сахар, который всю ночь был ниже 3 ммоль/л. “Инсайт” про “сначала вылечить себя” вернулся. У меня ушло 2 месяца на пересмотр настроек, но ночные гипогликемии со мной остались.
Сейчас они могут возвращаться при смене режима или сезона, но я уже чую их появление и могу быстро скорректировать себя.
В 2024 году я заканчиваю ординатуру по детской эндокринологии. Врач, спросивший меня, кем я хочу стать, принимал у меня госэкзамен.
Сейчас я работаю детским эндокринологом, помогаю детям с диабетом жить и не совершать моих ошибок.
