История о погоне за чужой иллюзией счастья, фальшивых обещаниях и сделках с совестью. О моменте, когда пышный «парад» чужих надежд рушится, оставляя человека в полной изоляции наедине со своими мечтами.
У Мари волшебные руки. Волшебные, чудесные, невероятные... Они делают с моей спиной и шеей что-то такое, после чего я становлюсь кем-то другим. Какой-то другой Екой – моложе, добрее и лучше. Расслабленной, дезориентированной, неспособной к сопротивлению.
К борьбе.
А жизнь – борьба.
И мне нельзя, нельзя расслабляться...
Нельзя быть слабой и доброй. Ведь тогда я не смогу работать... А работа – это все, что есть у меня, мой стержень, моя основа, смысл моего нелепого существования.
– Где ты училась массажу, Мари?
– Места знать надо, – хмыкает она.
Фраза звучит саркастично, издевательски, но в словах Мари нет насмешки. Это скорее привычная формула, подцепленная у кого-то из ее знакомых. Мари спокойна и уравновешена как всегда. И это привлекательно. Сила всегда привлекательна.
Люди тянутся к сильным. Это инстинкт. И избегают слабых – чтобы не заразиться их немощью.
Мари – наша чудо-девочка. Гример, парикмахер, стилист, визажист, организатор всего и вся. Без таких, как она, концертная деятельность была бы невозможна. Кто-то же должен тащить на себе всю эту бодягу договоров и обязательств... При всей моей любви к искусству взять на себя еще и всю организационную работу я просто физически не смогла бы. Человек не может разорваться, у нас у всех есть свой предел – да и вообще, каждый должен заниматься тем, что у него лучше всего получается.
Мое дело – писать песни. Организацией пусть занимаются другие.
Руки Мари ласкают и гладят, растягивают и жмут. Плечи и шея млеют от ее профессионально отточенных, рассчитанно ласковых движений. Мне хочется мурлыкать, как кошка – или ластиться в ответ, подставляясь под ее пальцы.
– Думаю, достаточно, – наконец говорит она.
– Спасибо, дорогая, – искренне отвечаю я. – Ты лучшая.
– Отдыхай. Ты устала, наверное.
– Да это, правда. Спасибо, милая. Спасибо за все.
Мари аккуратно закрывает дверь. Она все делает аккуратно, с продуманной тщательностью. На нее можно положиться – и это одно из многочисленных качеств, делающих ее в конечном счете незаменимой.
Некоторое время я смотрю вслед этой уверенной в себе, холеной брюнетке.
Выглядит Мари прекрасно, что и говорить. Зарабатывает она тоже более чем достаточно. Счастлива ли она?.. В Питере с бабушкой ее ждет сын. С его отцом Мари разбежалась давным-давно, если, конечно, она вообще с ним была какое-то длительное время. О личном Мари распространяться не любит.
Можно ли быть несчастной, если ты – Мари?
Впрочем, кто бы говорил.
Вполне можно быть несчастной, если ты Ека. А ведь кто бы мог подумать. Большинству обывателей это просто не приходит в голову. Кажется, если у тебя есть деньги, признание и любимое дело, значит, в твоей жизни все хорошо.
Публика ничего не знает про творческие кризисы и страх сцены, про неуверенность в себе и прущий изо всех щелей эгоизм, без которого ничего невозможно написать и который одновременно искажает и делает довольно мрачной действительность. Ведь если ты сам центр всего мира, к кому взывать, на кого опереться? У тебя просто нет никаких авторитетов.
И все время этот ужас: не получится, не получится... Оступишься, а дальше – падение, катастрофа. И – ничего больше не сможешь. Никогда.
А это все равно что смерть. Хуже смерти.
Однако в одиночестве и философских размышлениях я пребывала недолго.
В дверь гостиничного номера кто-то поскребся. Робко, осторожно, но настойчиво, как мышь, прогрызающая себе ход в стене.
Некоторое время я не реагировала в молчаливой надежде, что скребущийся отстанет. Что ему надоест.
Но, конечно, надежда была ложной.
– Открой, Ека.
Вот черт.
Венечка.
И судя по голосу, пьяный. Опьяненный джин-тоником и любовью.
Я вскочила с постели, распахнула дверь.
Выгнать его взашей, потрясти за плечи?
На что он рассчитывает?
Но стоило мне его увидеть, как ярость, тяжелая и горькая, словно хина, спадает. Опасной и суровой волной уходит обратно в море. Нахлынуло – ушло, опять набежало – откатило обратно.
Я стою у двери, окаченная уже не гневом, недоумением. И тоскливой и родственной жалостью.
Венечка, Венечка, ты же брат мой.
А он топчется в коридоре, рассиропленный худенький блондинчик, сантиметра на два выше меня ростом (а я не модель), топчется и хитро смотрит на меня чуть косящим глазом, изучает: рада я или нет? Прогоню сразу или чуть подожду?
Вот же мелкий засранец.
– Что тебе надо?
Венечка сглатывает.
– Поговорить... Пусти, Ека.
И я отгораживаюсь, пропуская.
Он вваливается в номер, пьяно осматривается, словно срисовывая обстановку: он что, рассчитывал тут кого-то увидеть? Открыла бы я ему, как же.
– Что ты хотел?
– Ека, ты была вчера... Великолепна... Потрясающа... Невозможна просто, – он икает. – Короче говоря...
Полная драматизма пауза.
– Что?
– Я скучаю, Ека.
Я вздыхаю.
Обнимаю его за плечи. Прижимаю к себе.
– Ека, Ека.... – повторяет он, тычась мокрыми губами в мои волосы.
– Веня, не неси пургу...
– Самая лучшая... Самая классная... Любимая...
Я ласково глажу его по голове, целую в щеку.
Мне так не хочется с ним расставаться. Он первоклассный флейтист.
И в то же время я понимаю, что если это продолжится, у меня просто не будет другого выхода.
А оно, судя по всему, и не думает прекращаться.
Никуда ничего не исчезло, никуда ничего не ушло. Текст, который задевает за живое, когда ты ловишь шальные мгновения и вдруг понимаешь — эта песня про тебя.
Я заложил в эту музыку максимум смысловой нагрузки. Включайте видео ниже, ловите этот вайб, вслушивайтесь в слова и пишите в комментариях, сколько жизней вы уже успели отыграть в этой реальности.
9Жизней org. текст.
Никуда ничего не исчезло,
Никуда ничего не ушло.
Параллельно науке, закону
Что-то новое произошло.
Это кажется как наважденье,
Память жестко листает назад.
Ловишь эти шальные мгновенья,
В темноте так бредешь наугад.
Почему вдруг меняется мир, полюса?
Непонятно зачем, но иначе нельзя.
Я хотел бы сегодня об этом сказать:
Девять жизней, ролей как сумел отыграть!
Я хотел бы сегодня об этом сказать:
Девять жизней, ролей кто сумел отыграть?!
Новый смысл, новый стиль, новый парус.
Ты теперь стал по жизни боец.
Был художником, любящим статус,
А когда-то — холодный делец.
Ломоносов постиг все науки,
Ну а я — лишь прохожий во тьме.
Мир открыл миллионы созвездий,
Но их все не вместить на окне.
Почему вдруг меняется ритм, полюса?
Непонятно зачем, но иначе нельзя.
Я хотел бы сегодня об этом сказать:
Девять жизней, ролей как сумел отыграть!
Я хотел бы сегодня об этом сказать:
Девять жизней, ролей кто сумел отыграть!?
Время вспять ни за что не понять,
Те, что прожиты — восемь, сумею принять.
Они вспыхнули днями, укрылись во тьму,
А девятую жизнь как всегда не живу.
Мой отец говорил: «Кем бы в жизни ни стал,
Прежде стань человеком.
В том вечный астрал».
«Стать человеком»...
Легко так сказать.
Мысль сложно заходит,
Сразу не осознать.
Пока думал, гадал —
Восемь жизней прошло.
Мы листаем альбом...
Может, вам повезло?
Почему вдруг меняется ритм, полюса?
Непонятно зачем, но иначе нельзя.
Я хотел бы сегодня об этом сказать:
Девять жизней, ролей,- как сумел отыграть!
Я хотел бы сегодня об этом узнать:
Девять жизней, ролей,- ты сумел разыграть?!
автор:Влад Литин
Живем ли мы в эпоху стерильного звука? Современные плагины Autotune и Melodyne способны мгновенно выровнять вокал, а цифровые редакторы подгоняют каждую ноту гитарных дорожек под идеальную сетку темпа.
Если вернуться к эпохе рок-музыки от 1960-х до 1990-х годов, выяснится интересная вещь: альбомы, на которых выросли поколения, буквально сотканы из ошибок. Музыканты фальшивили, лажали, путали текст. В продюсерской среде такие моменты называют «happy accidents» (счастливыми случайностями).
Гитара — инструмент капризный. Стоит музыканту войти в раж, как струны «плывут» от агрессивных бендов или перепадов температуры в студии. До эпохи цифровой редактуры исправление одной ноты на магнитной ленте требовало её физической склейки лезвием. Продюсеры часто решали: драйв важнее стерильности.
Яркий пример — культовое гитарное соло Джимми Пейджа в песне «Heartbreaker» (Led Zeppelin). Оно звучит заметно выше по тону относительно остальной группы. Пейдж дописывал его в спешке в другой студии и банально не настроил инструмент под общий трек.
В «Scar Tissue» (Red Hot Chili Peppers) гитарист Джон Фрушанте специально недотянул вторую струну (Си). Эдди Ван Хален в треке «Runnin’ With the Devil» применил похожий трюк, настроив струну чуть выше ради более «жирного» и агрессивного звучания.
Джимми Хендрикс в треке «Who Knows» так яростно терзал инструмент, что на отметке 3:23 у него уплыла вниз струна Ре (D), но он продолжил соло как ни в чем не бывало. Акустическое соло в «It’s The Singer Not The Song» группы The Rolling Stones и вовсе сыграно на расстроенной гитаре из-за нехватки студийного времени.
В финале фортепианной части «Layla» (Derek and the Dominos) Дуэйн Оллмэн на слайд-гитаре выдает серию резких фальшивых нот на высоких частотах, промахиваясь мимо микротонов. Дэвид Гилмор из Pink Floyd в соло к песне «Money» на отметке 4:14 сильно тянет бенд, но слегка «недотягивает» ноту до нужного тона. Эрик Клэптон в начале соло для «Sunshine of Your Love» (Cream) цитирует чужую мелодию, но из-за сильного фузза и спешки путает лад, сдвигая всю фразу.
Джордж Харрисон в финале соло «A Hard Day’s Night» (The Beatles) случайно задел лишнюю струну, смазав аккорд. Джеймс Хэтфилд в середине интермедии «Master of Puppets» (Metallica) на чистом звуке выдал тихий щелчок, задев медиатором соседнюю струну. Гитарист Энди Саммерс из The Police сорвался пальцем на записи «Every Breath You Take», а Марти Фридман из Megadeth на бешеной скорости смазал ноту на 4:38 в треке «Holy Wars...». Все эти промахи остались на финальных мастерах.
Иногда ошибка и вовсе превращалась в главный элемент песни. Знаменитый вступительный рифф Слэша в «Sweet Child O’ Mine» (Guns N’ Roses) изначально был упражнением для разминки пальцев, которое гитарист играл ради шутки. А Джонни Гринвуд из Radiohead так ненавидел трек «Creep» за излишнюю сопливость, что перед припевом со всей силы ударил по струнам, пытаясь испортить дубль. Этот протест стал главным украшением песни.
Бас-гитара — фундамент трека, и ее фальшь обычно режет слух сильнее всего, если ее, конечно, слышно. На альбоме Дэвида Боуи Ziggy Stardust в треке «Suffragette City» на отметке 0:05 бас-гитарист Тревор Болдер берет фальшивую ноту в самом начале риффа.
Бас-гитарист Nirvana Крист Новоселич в конце трека «Love Buzz» выдает серию фальшивых нот мимо ладов. А на альбоме Боба Дилана «Queen Jane Approximately» воцарился полный хаос: его гитара, гитара Майкла Блумфилда и бас вообще не были настроены друг под друга, создавая расплывающееся звучание.
Группа Steely Dan сменила 8 топовых гитаристов для записи трека «Peg», оставив в итоге дубль Джея Грейдона, который смазал все же пару нот.
Курт Кобейн в песне «Polly» совершил классический фальстарт. После второго припева он забыл, что идет гитарный проигрыш, и начал преждевременно петь: «Polly...». Поняв ошибку, он замолчал на такт и начал заново. Продюсер Бутч Виг посчитал, что этот спонтанный вздох идеально передает настроение героя.
Джон Леннон и Пол Маккартни на записи четвертого куплета «Please Please Me» банально перепутали строчки текста и запели разные слова. Леннон понял это, и на записи слышно, как его голос дрожит от смеха. А лидер Green Day Билли Джо Армстронг в акустическом вступлении «Good Riddance (Time of Your Life)» дважды лажает в аккордах, в сердцах матерится («F**k!»), вздыхает и начинает играть в третий раз — продюсер оставил всё, включая мат.
У Роберта Планта на отметке 1:37 в треке «The Ocean» (Led Zeppelin) от нехватки дыхания голос дает откровенного «петуха» на высокой ноте. У приглашенной бэк-вокалистки Мерри Клейтон в «Gimme Shelter» (The Rolling Stones) на 3:02 от запредельного напряжения голос срывается дважды. Мик Джаггер был в таком восторге от этого надрыва, что его восхищенный крик «Woo!» тоже попал в финальный микс.
Пьяный Джим Моррисон в конце трека «Touch Me» (The Doors) вдруг начал истошно орать строчку из рекламы стирального порошка: «Stronger than dirt!».
Иногда вокальные дорожки фиксировали чистую агрессию: Эдди Веддер из Pearl Jam в конце песни «Rearviewmirror» в ярости швырнул микрофон в стену студии, а рэпер Eminem во вступлении к «Lose Yourself» глубоко вздохнул и закашлялся, оставив этот «сырой» дубль для атмосферы. В свою очередь, Роджер Долтри из The Who в песне «Anyway, Anyhow, Anywhere» случайно запнулся и заикнулся на слове «an-an-anywhere» — этот дефект группе так понравился, что позже они выстроили на нем хит My Generation.
Бывало, что вокалист превращался в дирижера: на записи «Sex Machine» Джеймс Браун прямо во время пения вслух командует музыкантам: «Смени аккорд!», управляя запутавшейся группой.
Барабанщики уставали не меньше гитаристов. Под конец записи изнурительного 14-минутного дубля «Helter Skelter» (The Beatles) обессиленный Ринго Старр в ярости швырнул палочки на пол студии и истошно завопил: «I’ve got blisters on my fingers!» (У меня мозоли на пальцах!).
Барабанное вступление к «Rock and Roll» (Led Zeppelin) появилось из-за ошибки: Джон Бонэм перепутал счет и случайно начал играть вступление из трека Литл Ричарда Keep A-Knockin'. Группа не растерялась, подхватила ошибку и создала шедевр.
В альтернативной музыке сбои ритма становились фишкой. Барабанщица Морин Такер из The Velvet Underground посреди песни «Heroin» полностью перестала стучать на несколько секунд — гитарный грохот заглушил всё вокруг, она потеряла ориентир, а потом просто начала играть заново. А барабанщик The Clash Топпер Хидон в начале «Train in Vain» случайно ударил по ободу малого барабана. Ошибку зациклили, и она легла в основу культового грува.
В самом начале песни «Roxanne» (The Police) звучит странный диссонирующий аккорд на пианино, а затем — смех Стинга. Вокалист просто хотел опереться на стоящий сзади инструмент и случайно сел пятой точкой прямо на клавиатуру.
В начале радиохита «Wish You Were Here» (Pink Floyd) на отметке 0:44 в правом канале слышен тяжелый вздох и сдавленный кашель. Это закашлялся гитарист Дэвид Гилмор, пытавшийся в тот момент бросить курить. Он очень просил вырезать это, но группа убедила его: кашель создает ощущение, будто музыкант сидит в одной комнате со слушателем.
В финале «A Day in the Life» (The Beatles) на отметке 4:48, когда медленно затихает грандиозный финальный аккорд фортепиано, можно услышать тихий скрип — это Пол Маккартни слишком рано зашевелился на старом студийном стуле. А в треке «Nothing Else Matters» (Metallica) во время вступительного перебора на открытых струнах отчетливо слышен глухой стук — Джеймс Хэтфилд случайно задел медиатором корпус гитары.
Иногда шумы заменяли инструменты. Специфический взрывной звук в припеве песни «The Boxer» (Simon & Garfunkel) — это не барабан, а случайность: барабанщик Хэл Блейн уронил тяжелые цепи на деревянный пол студии рядом с микрофоном.
А хит «Like a Rolling Stone» Боба Дилана обрел свое звучание благодаря наглости. Ал Купер вообще не умел играть на органе Хаммонда и сел за него без разрешения. На записи слышно, как его орган вступает на долю секунды позже остальных инструментов — Купер на ходу косился на руки пианиста, пытаясь понять, какой аккорд брать.
Фронтмен R.E.M. Майкл Стайп во время записи «The Sidewinder Sleeps Tonite» пытался спонтанно пропеть слово «Zeus», но сбился и рассмеялся прямо в микрофон. Продюсер наотрез отказался вырезать этот искренний смех.
Привет, Пикабу! Мы — кавер-группа EQ Band из Санкт-Петербурга. Каждый год в этот день лента завалена одними и теми же шутками и оригинальным треком. Решили разбавить день сурка и записали «3 сентября» в плотном поп-рок звучании. Никакого нафталина, только перегруз и драйв. Оцените саунд, интересно услышать адекватную критику.
