Знакомая восемь месяцев отдавала мужу «на обеды». Он копил и на эти деньги купил ей то, о чём она даже не говорила вслух
Это история Лены, мы с ней познакомились в очереди в поликлинике три года назад и с тех пор общаемся. Выложить она разрешила, попросила только написать, что её муж не какой-то там герой из интернета, а обычный мужик, который просто сделал глупость, но с хорошим результатом.
Муж у неё Паша, работает на складе бытовой техники, не грузчиком, а приёмщиком, смены по двенадцать часов. Денег в семье впритык всегда, двое детей, старшая в седьмом классе, младший в садике. Бюджет у них общий, Лена зарплату получает, и всё складывается в одну кучу, из которой платятся коммуналка, садик, кредит за стиралку и так далее. Личные деньги у каждого есть, но смешные.
В марте прошлого года у Паши на складе закрыли столовую. Не закрыли совсем, а передали другому арендатору, и обед вместо ста восьмидесяти рублей стал стоить триста двадцать. Паша пришёл домой и сказал, что надо что-то решать, и Лена ему тогда предложила: буду давать тебе на обеды отдельно, из своих, чтобы ты не из общего брал. Договорились на триста в день, двадцать смен в месяц, шесть тысяч. Для них это были реальные деньги, Лена ради этого отказалась от маникюра и перешла на самостоятельное.
Отдавала она ему наличкой, по утрам, в начале недели сразу за пять смен. Полторы тысячи, свёрнутые пополам, он их убирал в задний карман.
Паша на эти деньги не обедал ни разу.
Он носил с собой еду из дома. Делал это так, чтобы Лена не заметила: вставал в пять, когда она ещё спит, брал хлеб, варил себе два яйца и накладывал в контейнер то, что оставалось от ужина. Контейнер прятал в рюкзак и мыл его сам, на работе, в раковине. Дома контейнер этот жил в его же рюкзаке, и Лена туда не лазила, потому что рюкзак пахнет складом и она его трогать не любит.
Восемь месяцев. Сорок восемь тысяч.
Лена ничего не заподозрила, и вот почему. Она его про обеды спрашивала регулярно, а он отвечал. Говорил, что сегодня брал плов, и плов был пересолен. Что на прошлой неделе давали суп с фрикадельками и он ничего. Что в пятницу стояла очередь и он взял только второе. Всё это он, как потом признался, частично выдумывал, а частично подслушивал у мужиков в курилке, потому что они как раз столовую обсуждали каждый день и ругались на цены.
Один раз чуть не попался. В июне Лена приехала к нему на работу, привезла забытый телефон, и они пошли вместе в эту самую столовую пить чай. Паша по дороге успел сказать, что чай тут бесплатный, он сам видел. Чай оказался платным, пятьдесят рублей. Он заплатил, и Лена потом вспоминала, что он как-то слишком внимательно разглядывал меню, хотя якобы ходил туда каждый день. Тогда она не придала значения.
Копил он в гараже. Не у себя, гаража у них нет, а у своего брата, в банке из-под кофе, которая стояла на полке с гайками. Складывал туда, когда заезжал к брату по субботам. Брат про это знал, но в чём смысл, не понимал, и, по словам Паши, два раза предлагал ему просто взять нормально и признаться.
Теперь про то, на что это копилось.
У Лены в январе того года умерла мама. Умерла в Волгограде, где Лена выросла и где жили все её родственники. Она на похороны успела, поехала на поезде, но вернулась через три дня, потому что дети, работа и денег не было оставаться. И вот весь следующий год она периодически говорила мужу одну и ту же вещь, но говорила как-то вскольз, сама себе: что на могиле нет нормального памятника, стоит временная табличка, и что надо бы, и что когда-нибудь.
Ни разу она не сказала «Паша, давай накопим». Она это произносила, вытирая посуду или в машине, и никогда не делала из этого разговора.
Он посчитал. Созвонился с мастерской в Волгограде сам, через её двоюродную сестру, узнал, что гранитный памятник с гравировкой и установкой выходит в районе сорока двух тысяч, плюс дорога им двоим, плюс ещё по мелочи. Получилось сорок восемь. Поэтому срок и вышел восемь месяцев.
Сказал он ей в ноябре, в воскресенье. Положил на стол деньги и распечатку с эскизом. Лена, по её словам, сначала решила, что он где-то взял в долг, и у неё минут десять от страха не получалось нормально говорить. Он объяснил. Она не поверила. Потом поверила и расплакалась, а потом разозлилась, и вот это самое интересное.
Она говорит, что злилась примерно сутки, и злилась по-настоящему. Потому что получалось, что её муж восемь месяцев таскал на работу хлеб с яйцами и ел на складе еду, которую она же оставляла с ужина, и ей об этом ни слова. Потому что в сентябре он похудел на четыре килограмма, и она это заметила, и спрашивала, и он говорил, что просто много ходит по смене. Потому что она ему эти полторы тысячи в неделю давала, иногда отказывая себе, и чувствовала себя хорошей женой, которая заботится, а он, получается, стоял и принимал это с видом человека, которого кормят.
Паша на это, по её словам, сказал одну фразу: «Ты бы не согласилась».
И она признаёт, что это правда. Если бы он в марте предложил копить на памятник, отказываясь от обедов, она бы запретила. Сказала бы, что потом, что сейчас кредит за стиралку, что он на складе двенадцать часов и должен есть горячее. И копить они начали бы году в двадцать седьмом.
В Волгоград поехали в апреле, вдвоём, детей оставили его матери. Памятник поставили, гранит, с фотографией, Лена сама выбирала шрифт. Вышло чуть дороже, сорок четыре с установкой, остаток ушёл на дорогу и на то, чтобы покрасить оградку, и ещё они купили две лавочки, маленькие, за две тысячи.
Самое человеческое в этой истории случилось уже после. Про Пашу узнала её двоюродная сестра, рассказала остальной родне, и теперь, когда Лена с ними созванивается, половина разговора про то, какой у неё муж. Пашу это бесит. Он говорит, что ничего особенного не сделал и что ему неловко, когда звонит её тётя из Волжского и начинает плакать в трубку. Он один раз попросил Лену сказать всем, что это она копила, и Лена отказалась.
Обеды он теперь ест. Лена проверяет, и проверяет довольно унизительным для него способом: просит прислать фото тарелки. Он присылает, иногда с матом в подписи. Контейнер из рюкзака она изъяла и выкинула, хотя он был нормальный.
А в декабре выяснилось ещё одно. Лена полезла в банк из-под кофе у брата в гараже, просто посмотреть, и там опять лежали деньги. Четыре тысячи. Паша сказал, что это он просто по привычке, и что копит на зимние шины, и что на этот раз обедает и вообще всё честно. Лена уверена, что он копит на что-то другое, и уже три месяца пытается выяснить, на что. Пока не выяснила.
Мне после всех этих историй про родственников и чеки, наверное, стоило написать что-то более смешное, но вот эта у меня в голове с лета крутится. Если у вас в семье кто-то проделывал такое, пишите, мне правда интересно, как люди устраиваются.
Подписывайтесь, если вам такое заходит.
