После того как наше возмущение и гнев улеглись, мы приступили к восстановлению нашей стойки, украшая ее рекламой наших услуг. Стойка хоть и потрепанная, но все еще была готова служить нам. Мы расположили её возле бассейна, где несколько отдыхающих, погруженных в солнечные ванные также проявили интерес к нашей деятельности , и мы даже успели получить один заказ на фотосессию.
После осмотра территории санатория, мы решили отправиться на обед. На улице царила жаркая погода, и я чувствовал себя не очень хорошо. На мне была черная блузка и соответствующее черное пальто - это была моя единственная чистая одежда, которая подходила для этого случая. От этого мне было еще жарче, и я чувствовал, как мои силы покидают меня.
Пока мы шли, я немного отстал от группы. Мне стало дурно: кружилась голова, а в ногах я чувствовал слабость. Видимо, я слишком долго находился на солнце, и теперь мое тело требовало отдыха. В какой-то момент мне стало совсем плохо, и я остановился, чтобы присесть на бордюр. Тут же я понял, что это была плохая идея: бордюр оказался только что покрашен чёрной краской, и я испачкал свои джинсы. Но в тот момент мне было всё равно, я чувствовал себя очень слабым не силах с него встать.
Я старался сосредоточиться на дыхании и делать глубокие вдохи, надеясь, что это поможет мне прийти в себя. Мои коллеги остановились и спросили, что со мной. Я ответил, что, видимо, меня схватил солнечный удар, и мне нужно немного посидеть и отдохнуть.
Ильдар побежал в ближайший магазин за водой, я попросил его также купить энергетический напиток, надеясь, что это поможет мне поднять давление . Выпив несколько глотков воды, я облил остатки себе в лицо, надеясь, что это оживит меня. После того, как я выпил энергетик, я вроде бы почувствовал, что мое состояние немного улучшилось и смог подняться.
Мы продолжили наш путь, и я, погруженный в свои размышления, шёл рядом с моими товарищами. Я удивился тому, что мне стало дурно при температуре всего лишь 25 градусов, ведь я вырос на юге и всегда легко переносил любую жару. Это было для меня непонятным и удивляло меня.
Мои коллеги решили перекусить шаурмой, и мы отправились на её поиски. Мы шли вдоль пустой и тихой набережной, вдоль закрытых точек и кафе.Сезон еще не начался. Солнце по-прежнему светило ярко, и мы шли довольно долго к сожалению, все заведения были закрыты, и негде было даже присесть отдохнуть. Мы шли так ещё минут 15, и мое состояние продолжало ухудшаться. Когда мы начали подниматься в крутой подъём мне снова стало дурно, подкатила тошнота ,я остановился и присел на корточки, надеясь, что это пройдет. Отсидевшись минут пять, мы вновь отправились в путь за этой проклятой шаурмой.
Я был в недоумении, стало ли мне лучше или я просто контролирую себя усилием воли.
Наконец-то, после долгих поисков, мы нашли работающий киоск. Но в этот момент я уже не желал ничего, кроме как полежать в прохладной тени. Я снял с себя кофту и сел на скамейку которая стояла в теньке, наслаждаясь её прохладой . Мои друзья пошли заказывать шаурму, и я остался один.
Ощутив на себе тягостное бремя возвращения к автомобилю, который отстоял под жгучими лучами солнца уже несколько часов, я понял, что сил у меня на этот путь просто нет. Решившись не подвергать себя излишним испытаниям, я поеду в хостел на такси, надеясь, что прохладный душ и несколько часов сна помогут мне восстановиться и вернуться за машиной вечером.
Я поделился своими мыслями с моими друзьями, когда они принесли мне шаурму на которую я даже не взглянул.. Сказал им, что если мое состояние улучшится, я вернусь позже, а если нет, то вызову такси и поеду домой. Мы договорились, и они отправились обратно на работу, а я остался сидеть на скамейке, надеясь, что мое состояние улучшится.
Я чувствовал себя, как будто у меня жестокое похмелье. Меня постоянно подташнивало, и я решил растянуться на скамейке, разложив ноги. Это помогло мне чувствовать себя лучше.
Солнце все еще стояло высоко в небе, и я размышлял, смогу ли я дойти до машины или нет. Хотя я понимал, что глупо садиться за руль в таком состоянии, и всё ж надеялся, что мое состояние скоро улучшится, и я смогу вернуться за машиной.
Внезапно, за моей спиной раздался озабоченный голос : "Милый, тебе нехорошо?". это была местная уборщица. Я ответил ей слабой улыбкой и cказал, что просто немного напекся на солнце и от этого у меня кружиться голова.
Она внимательно посмотрела на меня, и cказала, что я очень бледный , после чего достала из сумки мне несколько таблеток, сказав что она дает своему сыну в подобных случаях, я с радостью их проглотил надеясь, что они помогут мне так чувствовал я себя действительно паршиво.
Она еще раз посоветовала мне обратиться в скорую, но я уверил ее, что все в порядке, и что мне нужно только немного отдохнуть и прийти в себя.Через какое то время я попытался встать, но моя голова стала кружиться еще сильнее, и я решил полежать еще несколько минут.
Я лежал уже довольно долго но чувствовал себя всё хуже, и мое тело билось мелкой дрожью. Я лежал на уличой скамейке вдоль набережной, по которой гуляли люди. На улице светило солнце, а меня било мелкой дрожью.Наверняка проходящие люди принимали меня за наркомана
Ко мне уже дважды подходили прохожие, спрашивая, не нужна ли мне помощь, на что я отвечал, что мне просто немного напекло голову на солнце, и я решил здесь отдохнуть. Но в глубине души я уже чувствовал страх и неуверенность.
Я залез в телефон, пытаясь найти ответ на вопрос, что такое солнечный удар и что с ним делать. Совет был один: находиться в прохладном, хорошо проветренном помещении и обильно пить воду. Симптоматика полностью совпадала, но что-то странное было в том, что на улице было всего 20-25 градусов, и я, привыкший к жаре и чувствовавший себя прекрасно в +35, не мог понять, почему это происходит со мной.
Я взял телефон, чтобы вызвать такси, думая, что если я лягу в кровать и посплю, то мне станет лучше. Это всегда помогало. Но что-то внутри меня остановило меня в нерешительности, и я понял, что, может быть, все-таки стоит позвонить в скорую помощь. Для меня, человека, далекого от больниц и всегда обходившегося домашним лечением, и пережившего множество различных последствий употребления всяких веществ, но всегда справлявшегося собственными силами, вызвать скорую из-за низкого давления было чем-то необычным и пугающим.
Собравшись с духом, я впервые в жизни набрал номер скорой помощи. Оператору я объяснил, что мне плохо, что у меня солнечный удар, и я не могу уже как час встать с лавочки. Оператор принял мой звонок.
Я с трудом мог представить, как будут развиваться события после того, как я набрал номер скорой помощи, но надеялся, что они приедут, сделают какой то укол и мне станет лучше. Они пропишут мне лекарства, и я смогу вернуться домой и отдохнуть.
Через пятнадцать минут, я увидел, как карета скорой помощи остановилась на набережной. Они не видели меня, и я, собравшись с последними силами, решил дойти до них своим ходом. Я боролся с тошнотой и головокружением, и моя походка была неуверенной и шатающейся, но я смог дойти до медика, стоявшего возле кареты.
"Добрый день, это я вас вызвал", - сказал я, пытаясь сохранить вежливую улыбку на лице. Она внимательно осмотрела меня с ног до головы,
"И кому тут нужна помощь?", - спросила она, мой вид, возможно, не был таким ужасным, как я думал.
"Мне", - коротко ответил я.
Очередная волна тошноты накатила на меня, и я уже стал сдерживать ее да бы свести разговоры к минимуму. Облевав пол кареты, я рухнул на кушетку, не в силах больше стоять. Фельдшер с матами кинулась вытирать пол, и я лежал там, извиняясь и пытаясь объяснить свое состояние. Она измерила давление и пульс, спросила, чем я питался и не принимаю ли наркотики.
После чего она сказала, что у меня пониженное давление и повышенное сердцебиение. Я вновь начал объяснять, что просто перегрелся и у меня солнечный удар, но она спросила меня, поеду ли я в больницу или пойду домой. Этим вопросом она меня поставила в тупик, и я решил, что это означает, что со мной все в порядке, и я зря их потревожил.
Я встал с кушетки, собираясь отправиться домой, но тут вновь почувствовал сильное головокружение и, рухнув обратно, сказал, чтоб меня везли в больницу.
Глава вторая - Реанимация
И вот я впервые в жизни еду в карете скорой помощи, тревожно качаясь под завораживающее завывание сирены, направляясь к больнице. Всё это время я испытываю мучительное чувство неловкости, осознавая, что доставляю людям столько неудобств из-за какого-то солнечного удара. Минут через пятнадцать мы доехали до больницы, и врач о провёл меня по пустынным, коридорам внутрь неприветливого помещения, где меня ожидала узкая койка на металлических ножках. Комната, выложенная белым кафелем, была лишена каких-либо деталей: старый стол и одинокая раковина, застывшая в углу, были её единственным убранством. Атмосфера выдавала, что больница была крайне старая и запущенная. Покорно улёгшись на холодную койку, я приготовился терпеливо ждать дальнейшего развития событий. Через несколько минут ко мне подошла врач — женщина с бесстрастным лицом, и вновь начала задавать вопросы: употреблял ли я наркотики, что ел перед этим. Я, едва ворочая языком, ответил, что ничего не принимал, а ел лишь макароны и салат. Она хмыкнула и ушла, оставив меня в полном одиночестве в холодной, пустой комнате. Самочувствие у меня было ужасное: меня било ознобом, мучительной дрожью, мутило и кружилась голова, по телу текли струйки холодного пота.
Я лежал в одиночестве ещё минут десять, а может пятнадцать, и начинал переживать, что обо мне все забыли. Но тут медсестра, фельдшер или, может быть, врач заглянула ко мне и спросила, нет ли у меня поноса и когда последний раз я был в туалете. В этот момент я осознал, что действительно хочу в туалет, и, собрав последние силы, направился в белоснежную комнату, что была рядом. Спустив штаны, я с размаху плюхнулся на белый трон. От этого короткого марш-броска у меня потемнело в глазах, и тошнота стала нестерпимой. Схватив ведро, предназначенное для туалетной бумаги, меня начало рвать, и да… в этот момент у меня был жуткий понос.
Картина маслом: согнувшись пополам на унитазе, я блевал в ведро, одновременно испуская ужасные звуки, эхом разносящиеся по всему коридору. Это могло бы быть забавно, если бы силы не покидали меня так быстро, что я начал сомневаться, смогу ли встать с унитаза. Через минуту ко мне постучались, спросив, всё ли в порядке. Автоматически ответив, что всё хорошо, хотя очевидно это было не так, я натянул штаны и взглянул на то, что оставил в унитазе. В унитазе плескалось какое-то черно-красное жидкое месиво. Это было очень нехорошо, подумал я, смывая это.
Доходя до кушетки, я сообщил медсестре, что у меня кровавый понос. Замечу, что подробно описываю моменты с туалетом, так как в данном случае они имеют огромное значение для постановки диагноза. Например, в моём случае не нужно было бы смывать за собой, а показать туалет медсестре, тогда бы она по виду кала могла сделать приблизительный диагноз, что ускорило бы процесс. Однако мне пришлось объяснять ей, какого цвета и какой консистенции был мой туалет.
Она вышла с выражением беспокойства на лице, и через несколько минут к нам ворвался какой-то мужчина, видимо врач. Надев стерильную перчатку на руку, он приказал мне лечь на бок и спустить штаны, что я покорно и сделал. Вставив палец мне в зад, он тщательно осмотрел результат и коротко произнес: "В больницу его". Сняв перчатку, врач ушел. Медсестра спросила меня о группе крови. Я ответил, что она у меня первая положительная, добавив неуверенно "наверное". Она сказала, что нужно сдать кровь тут же, в соседнем кабинете, и помогла мне встать. Опираясь на её руку, я с трудом добрел до соседнего кабинета, плюхнулся на стул и протянул руку. Каждый раз, когда я вставал, мне становилось очень плохо, и в этот раз я тяжело дышал, стараясь не обрыгать кабинет. Медсестре, кажется, было трудно взять у меня кровь: она сильно давила на палец и долго возилась со мной. Наконец, меня снова уложили на кушетку.
Пришла другая медсестра с тонкой прозрачной трубкой в руках, заявив, что мне нужно проглотить её, и что она будет вставлять её через нос. Эта перспектива привела меня в ужас. Она спросила, какая ноздря дышит лучше, и после этого, прижав мою голову к кушетке, начала вставлять шланг в ноздрю. Я плевался, рыгал и молил о пощаде, но медсестра неумолимо продолжала свои попытки.
Медсестра прилагала множество тщательных усилий и неутомимых попыток, но ей всё же не удавалось заставить меня проглотить эту проклятую трубку. Каждый раз, когда трубка пробиралась через нос к горлу, она требовательно кричала: «Глотай!» Я же в ответ издавал болезненные хрипы, рвал и немедленно блевал, но проглотить её так и не мог, как бы ни старался. Изнемогшая, она вытащила трубку из моего носа и решительно засунула её мне прямо в горло, пропихнув её на полметра глубже, вплоть до желудка. Затем, оставив меня в покое, она строго-настрого наказала не трогать трубку ни в коем случае.
Покрытый липким потом, измученный и изнемождённый, я лежал на боку, пытаясь прийти в себя после этого кошмарного испытания. Часто дыша, я хрипел ртом, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Чёртова трубка торчала из моего горла, из которого текла слюна, а из носа — кровь, перемешанная с соплями. Глаза были полны слёз, и меня жутко тошнило; эта адская трубка в горле лишь усиливала чувство тошноты. Каждый раз, когда я пытался сглотнуть слюну, на меня накатывали мучительные рвотные позывы. Горло сжималось, пытаясь вытолкнуть трубку, и я начинал ещё сильнее хрипеть. Моя рука инстинктивно тянулась к шее, и мне приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не выдернуть эту грёбаную трубку из своего горла.
Я старался неподвижно замереть в таком положении, чтобы у меня была возможность дышать и не приходилось глотать слюну. Я позволял ей просто выливаться из моего рта, мало обращая внимания на её поток. Сложно сказать, сколько времени я так пролежал; я пытался просто дышать, чтобы меня не вырвало, и каждый раз, когда я пробовал сглотнуть слюну, это было жутким, изнуряющим испытанием.
Возможно, прошло пять минут, а возможно и пятнадцать. В какой-то момент на меня нахлынула рвотная судорога, и я не выдержал: с дикой яростью выдернул эту адскую трубку изо рта и с наслаждением начал вдыхать воздух, избавленный от этого жуткого мучения. Спустя некоторое время появились две медсестры с креслом-коляской и попросили меня сесть. В один из моментов я внезапно осознал, что уже лежу на холодном полу - видимо, в кресле я вырубился и, потеряв сознание, свалился наземь. Кто-то тут же закричал, чтобы принесли носилки. Вокруг меня началась невообразимая суета: медсёстры перекрикивались на повышенных тонах, раздавался беспорядочный топот многих ног.
Я ощущал, как меня торопливо поднимают и укладывают на носилки, а затем стремительно везут по бесконечно длинному больничному коридору. Мой взгляд был устремлён в потолок, по которому мелькали яркие, ослепляющие лампы. Надо мной склонилась голова врача в белой маске, которая что-то настоятельно говорила. «Как в проклятом кино», мелькнуло у меня в голове. В этот момент я почувствовал, как по моим щекам хлещут резкие пощёчины и подносят к носу резкий запах нашатыря, крича, чтобы я не закрывал глаза. «Хорошо, хорошо, я здесь, я ещё здесь,» ответил я, или, возможно, только подумал, что ответил. До сих пор мне интересно, почему нельзя закрывать глаза?
На лицо мне положили кислородную маску, и в правую руку начали вводить какие-то уколы. Меня ввезли в кабинет для рентгена, и, полностью раздевая, уложили на жёсткий, холодный стол, направив рентгеновскую установку прямо на мой живот.
Меня всего трясло, но это уже не была простая мелкая дрожь – мое тело билось словно в конвульсиях. Врач кричал что бы я замер, чтобы он мог сделать хотя бы снимок. Изредка, с невероятными усилиями воли, мне удавалось расслабить все мышцы и пролежать несколько мгновений неподвижно, после чего снова начиналась неуправляемая тряска всего тела. Сделав снимок, меня тут же перенесли на руках в соседний кабинет. Увидев там аппарат, я внезапно осознал, что сейчас будут делать гастроскопию, то есть введут в горло длинную, жуткую трубку.
Лежа на боку, я вновь почувствовал, как эта ужасная трубка проникала в моё горло, видимо подавая воздух, чтобы очистить путь перед камерой. Те, кто хоть раз проходил гастроскопию, знают, насколько это неприятная процедура; иногда даже принимают специальные средства, чтобы заморозить горло и облегчить процесс, но в моем случае это было невозможно. Для тех, кто не знаком с этой процедурой, трудно представить, насколько это противно и дискомфортно. Даже в хорошие дни после такого испытания чувствуешь себя полностью истощённым, залитым собственными слезами и в холодном поту. А я был в таком состоянии ещё до процедуры – снова начинались рвотные позывы, хрипы и судороги. Пара врачей крепко удерживала меня за руки и ноги, чтобы я не дёргался.
Врач, сосредоточенно изучая монитор, сказал, что мой желудок в порядке. Когда трубку наконец извлекли, меня сразу развернули и ввели другой шланг уже в задний проход. В тот момент в кабинете было где-то четыре врача, активно совещавшихся между собой. Я лежал на металлическом столе абсолютно голый со шлангом в заднице, и трясся перед ними. Единственное, о чем я мечтал, – чтобы это мучение поскорее закончилось. «Да всё в крови», донёсся до меня комментарий одного из присутствующих.
Послышались какие-то команды и выкрики, и меня вновь погрузили на каталку. Началось какое-то движение; снова надели кислородную маску и куда-то покатили. Моё тело уже не подчинялось мне, но восприятие оставалось ясным — я прекрасно понимал происходящее, прислушиваясь к окружающим звукам. Вот мы едем по коридору, доносятся какие-то выкрики и скрип дверей. Внезапно меня окутал холод — это меня выкатили на улицу, и я задрожал, когда каталка проехала по неровному асфальту. Затем снова меня завезли в какой-то коридор, и я увидел над собой белый потолок палаты. Меня вновь подхватили и перетащили на койку.
Я чувствовал себя по-прежнему плохо; не было сил даже повернуть голову, и она беспомощно лежала на подушке в неудобном положении. Возле меня находились две медсестры. Одна ставила капельницу в левую руку, другая в правую, делая какие-то уколы. Меня продолжало трясти всё сильнее.
«У него гиповолемический шок, готовьте переливание!» — услышал я комментарий одной из сестёр.
В этот момент одна из них проводит какие-то манипуляции в области моего подбородка, после чего с силой наваливается и вонзает иглу в мою ключицу. "Чёрт, кажется, не попала", слышу её глухой комментарий и чувствую, как тяжесть её тела вновь давит на меня, когда она повторяет попытку. "Надя, посмотри на цвет!" - раздаётся требовательный голос, и "Давай еще раз левее!" — звучит очередная команда. И вот, уже в третий раз, она, упираясь всем телом, загоняет иглу, — "Вот сейчас хорошо!" — с облегчением произносит она, вводя очередную капельницу.
В этот момент я ощущаю, как с меня снимают одеяло и начинают трогать ниже пояса. Внезапно волна обжигающей боли заставляет меня вскрикнуть и выгнуться дугой: в мой член вводят катетер. "Всё, уже всё", — звучит успокоительный голос, и одеяло возвращается на своё место, укрывая меня.
Холодный пакет со льдом появляется на моём животе. К моему телу подкатывают ещё одну стойку с капельницей, на которой висят пакеты с кровью. В это время на другую руку надевают манжету, измеряющую давление, а на пальцы аккуратно надевают датчики, фиксирующие жизненные показатели.
Спустя некоторое время они завершают свои манипуляции и, ещё раз проверяя все показатели, спрашивают о моём самочувствии. Я слабо улыбаюсь, мне действительно стало легче – тело перестало трястись, постепенно утихла тошнота. Узнав о моём улучшении, они покидают палату, оставляя меня в одиночестве среди капельниц и монотонно пикающих приборов. Полностью обессиленный, я наблюдаю за равномерными падающими каплями под писк приборов.
продолжение в следующем посте
