В кабинетах одновременно шевельнулись тетради. На чистых листах проступили одинаковые линии, тонкие и мокрые, и чей-то шёпот произнёс имя безо рта и без дыхания.

*****

Галя пришла в школу раньше детей. В деревне так и делали: если хочешь, чтобы всё выглядело нормально, ты должен прийти раньше и сделать вид, что так и было. Дверь в коридор поддалась тяжело, будто набухла за ночь. Внутри пахло мелом, мокрой тряпкой и чем-то ещё, не школьным, не бытовым.

Она щёлкнула выключателем. Лампы загорелись не сразу, мигнули, и на секунду коридор стал серым, как на старой фотографии. Галя задержала дыхание и прислушалась. Тишина была ровной, но в ней слышалось что-то издалека, слабый плеск, который не мог быть здесь. Она пошла к своему кабинету и поймала себя на том, что ставит ногу осторожнее, чем обычно: пол казался ненадёжным, будто мог провалиться.

Она открыла форточку. Воздух не пошёл. Галя закрыла форточку и увидела на раме след от пальцев, тёмный и сухой, сажистый. Она вытерла пальцы о юбку и сразу почувствовала себя глупо: испугалась собственной тени.

На столе лежал журнал. Галя раскрыла его, чтобы заняться привычным: отметить присутствующих, держаться за буквы и цифры. Страницы были чуть влажные по краю, и бумага пахла не типографией, а сыростью. Она пролистнула и увидела в одном месте тёмное пятно, как отпечаток ладони, только ладонь была слишком тонкая, вытянутая. Галя захлопнула журнал и сказала себе, что это вода, что это дети с мокрыми руками, что это лето и форточки.

Звонок на урок прозвенел коротко и хрипло, будто его тянули по проводу. Дети вошли шумно, но шум тут же затих, когда они увидели её лицо. Она улыбнулась, потому что должна была улыбнуться, и сказала:

- Садимся. Доброе утро.

Они сели не все. Трое остались стоять у дверей, глядя в коридор. Галя проследила их взгляд и увидела только светлую стену и мокрые разводы на полу, которых не было минуту назад.

- Садимся. - повторила она.

Тогда они сели. Галя взяла мел, хотела написать тему, но мел был мягким, как мыло. Он оставил на доске жирную белую полосу и крошился, мокрый изнутри. Галя стиснула пальцы и заставила себя сделать ровные буквы. Рука дрогнула. Класс молчал, и никто не шуршал тетрадями.

- Что-то случилось? - спросила она, не повышая голоса.

Девочка на первой парте подняла глаза. Галя знала её давно, знала мать, знала бабку, знала, что у девочки всегда были аккуратные тетради и чистые ногти. Сейчас ногти были тёмные, как после огорода, и под ними сидела мокрая земля.

- Мы видели. - сказала девочка.

- Что видели? - Галя положила мел и не стала звать её по имени.

Рядом мальчишка, который обычно не мог усидеть на месте, сидел ровно и глядел в одну точку. Губы его шевельнулись, и он произнёс тихо, будто пробовал слово на вкус:

- Я здесь.

Сразу несколько детей повторили:

- Я здесь.

Галя почувствовала, что у неё по спине пошёл холод. Фраза была простая, детская, но в классе она прозвучала не по-детски, без эмоции. Галя хотела спросить, кто их этому научил, и поймала себя на том, что первое слово, которое просится в рот, опасное. Она сглотнула и спросила иначе.

- Откуда это?

Дети переглянулись. Переглянулись одинаково, будто репетировали.

- Во сне. - сказал кто-то с третьего ряда. - Там коридор и вода. И окно, а в окне круг. Он на нас смотрит.

Галя посмотрела на окно. На стекле, на уровне детских глаз, висело мутное пятно, круглое. Его не было утром, или она не заметила. Теперь оно было и не стиралось ладонью. Пятно было сухим.

Один из мальчиков потёр нос. Под носом у него осталась тёмная полоска, как от сажи. Он посмотрел на пальцы и тихо сказал:

- Вкус железа.

Галя сжала губы. Вкус железа она знала. Его не объясняют детям, его не пишут в учебниках. Она положила руки на стол и заставила себя говорить ровно.

- Вы все это видели? Один и тот же сон?

Дети закивали. Кто-то сказал:

- Там зовут. По имени.

Галя вздрогнула. Слово имя в классе было слишком громким, хотя никто не кричал. Она увидела, что несколько детей одновременно повернули головы к двери, будто кто-то на самом деле позвал.

- Никто не выходит. - сказала она. - Никто не отвечает. Поняли?

В этот момент из коридора донёсся звук. Не шаги. Мокрый шорох, как если бы по линолеуму тянули мокрую тряпку. Дети замерли. Галя почувствовала, что сердце бьётся громче, чем звонок.

Она подумала о том, что ей нужно взрослое объяснение. Не для детей, для себя. И о том, что единственный человек в деревне, который умеет говорить простыми словами, когда всем хочется молчать, сейчас не в школе. Она достала телефон, но вспомнила про туман и про то, что связь бывает не туда. Она всё равно набрала.

*****

Илья не слушал голосовое всю ночь. Он не нажал воспроизведение и утром тоже не нажал. Телефон лежал на столе экраном вниз, как что-то, что можно не видеть и от этого оно исчезнет. Он пил холодный чай и смотрел на дверь. У порога лежал клык, и от него тянуло сухим холодом. Клык был холоднее, чем вчера, и это означало только одно: кромка ближе, чем должна быть.

Телефон завибрировал и отдал дрожь в кружку. Илья поднял аппарат и увидел знакомое имя. Галина Рощина. Он не удивился тому, что она помнит его номер. Он удивился тому, что она звонит так рано.

- Серов. - сказал он.

- Илья? - в голосе Гали не было обычной учительской уверенности. Там была усталость. - Мне нужно, чтобы ты пришёл в школу. Сейчас.

Он хотел сказать: я не могу, у меня тут человек, у меня тут туман, у меня тут тишина. Но он понял, что если учительница просит прийти сейчас, значит, дело не в простуде и не в синяке.

- Что случилось?

Галя выдохнула так, будто держала воздух всё утро.

- Дети. У них одинаковые сны. И они говорят одно и то же. И в классе пахнет... - она замолчала и, кажется, посмотрела на окно. - Пахнет болотом. Я не знаю, кому ещё звонить.

Илья встал. Ноги были тяжёлые, будто он не спал неделю.

- Не говори имён при них. - сказал он и сам услышал, что говорит не врачом, а человеком, который уже знает правила.

В трубке было молчание, потом короткое:

- Я поняла.

Он сунул телефон в карман, взял сумку, кинул взгляд на клык. Клык лежал у порога как сторожевой пес, только без глаз. Илья поднял его, подержал в ладони. Кость на секунду обожгла холодом. Он положил клык в карман куртки, рядом с бинтами и жгутом, и вышел.

*****

У школы было светло, но туман стоял низко, как дым после пожара. Он держался в метре и не заходил на крыльцо. Илья поднялся по ступеням и почувствовал, что на языке снова появился металл. Не от страха. От присутствия.

Галя встретила его у двери в кабинет. Она была в белой блузке, но ткань на плечах казалась темнее, отсыревшей. Глаза у неё были красные, не от слёз, а от недосыпа.

- Спасибо, что пришёл. - сказала она быстро. - Только не зови их. Я стараюсь не звать, но это же школа.

Илья кивнул. Он посмотрел на коридор. В коридоре стояли дети из другого класса, ждали лагерный сбор, и смеялись слишком громко, будто пытались выгнать тишину. Смеялись и всё равно оглядывались.

В кабинете пахло мокрой тряпкой и чем-то сладковатым, болотным. Илья вошёл и сразу увидел на доске белые буквы, жирные и меловые. Тема была написана крупно, но под буквами по чёрному фону текли тонкие мокрые линии, будто доска потела.

Дети сидели тихо. Слишком тихо. Они смотрели на него так, как смотрят на нового учителя, но в этом взгляде было ещё ожидание, не школьное. Они ждали, что он скажет ту самую фразу, которую уже слышали во сне.

Один мальчик у окна, худой, с острыми коленями, всё время теребил шнурок на кроссовке и затянул его двойным узлом. Он шевельнул губами и сказал:

- Илюх, сюда.

В классе сразу стало холоднее. Галя резко повернулась к мальчику, но не сказала его имя. Она просто выдохнула:

- Не надо.

Илья почувствовал, что у него сжались пальцы в кармане. Он не хотел, чтобы его голос жил отдельно от него. Он не хотел, чтобы дети говорили его словами.

- Кто вам это сказал? - спросил он.

Дети молчали. Потом девочка на первой парте подняла руку, как на уроке, и сказала:

- Это не нам сказали. Это нам показали.

Она достала из кармана школьной юбки маленький предмет и положила на парту. Это было круглое, размером с ноготь, гладкое, с дыркой посередине. С виду - камешек или стекляшка. Только дырка была чёрная, без блеска, и вокруг неё шла тонкая кайма, как радужка.

Илья не тронул сразу. Он понял: такие вещи не находят - их оставляют. Галя протянула руку, будто хотела отобрать, но остановилась. Она посмотрела на Илью, и в её взгляде было то, что бывает у взрослых, когда они понимают, что детская находка уже не детская.

- Где ты это взяла? - спросила она девочку.

- На дорожке. - сказала девочка. - Там, где всегда сухо. Сегодня было сухо, и оно лежало. И я не помню, как дошла.

Илья вспомнил слова Веры: если тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Девочка сказала то же самое своими словами. Его бросило в жар, и жар не был тёплым.

- Это глаз? - тихо спросил кто-то с задней парты.

Девочка кивнула.

- Во сне он был больше. Мы все видели.

Илья достал клык из кармана и положил на край стола, не объясняя. Клык сразу стал холоднее, и Галя это заметила по тому, как онемели её пальцы на столешнице.

- Не трогайте. - сказал Илья детям. - Никто. Даже если хочется.

Он взял круглый предмет двумя пальцами. Холод прошёл по коже электрическим ударом, и в горле стало влажно, будто он вдохнул туман. Он поднял предмет к глазам и посмотрел в дырку.

Кабинет не исчез. Он стал тоньше. Свет ламп потерял тепло. В углах, где раньше была просто тень, появились силуэты, не люди и не тени, как если бы туман мог стоять вертикально. У двери, там, где линолеум был чистым, лежала мокрая дорожка, которой не было секунду назад. Дорожка тянулась в коридор.

Илья опустил предмет. Сердце билось быстро. Он понял одну простую вещь: то, что он увидел, увидело его тоже.

Дети одновременно моргнули. Несколько пар глаз посмотрели не на Илью, а за него, к двери, и улыбки на их лицах были чужие, короткие, без радости.

В коридоре прозвучал голос. Не громкий. Чёткий. Учительский.

- Тимур, выйди.

Галя дернулась, будто её ударили. Она узнала свой тембр. Илья тоже узнал: голос был её, но пауза после имени была неправильной, мокрой.

Дети начали вставать.

- Сидеть. - сказала Галя и сама испугалась того, что сказала вслух. - Все сидеть.

Двое всё равно встали. Они смотрели в дверь так, будто там стояла мать, которая зовёт домой.

Илья высыпал на пол горсть соли из маленькой аптечной баночки, которую носил на автомате, хотя ещё неделю назад считал это деревенской дурью. Соль легла полосой у порога. Воздух над ней зашипел тихо, и мокрая дорожка на линолеуме остановилась.

Голос повторился, ближе:

- Тимур.

Галя сжала руки в кулаки.

- Никто не выходит. - сказала она, и теперь в голосе было больше злости, чем страха. - Никто. Слышите меня.

Один из мальчиков всхлипнул и сел обратно. Другой шагнул к двери, и Илья поймал его за плечо. Плечо было холодное и влажное сквозь футболку, и Илью передёрнуло, будто он дотронулся до рыбы.

- Не смей. - сказал Илья тихо, не зовя по имени.

Мальчик повернул к нему лицо. Глаза у него были стеклянные, без детской подвижности. Из уголка рта потянулась тонкая слюна, и слюна пахла тиной.

Илья отпустил и сразу захотел вытереть руку. Он вытер ладонь о штаны, и пятно осталось тёмным.

*****

После урока Галя оставила детей в классе и закрыла дверь. В коридор она их не выпустила: там было хуже. Она пересчитала их взглядом и увидела пустую парту у окна. Она не произнесла имя, даже шёпотом. Она сказала, что сейчас будет игра, что сейчас они будут читать вслух, и дети согласились слишком легко, будто им было всё равно. Она вышла в коридор вместе с Ильёй, и коридор показался ей длиннее, чем утром. Доски пола скрипнули под ногой, и скрип был мокрый.

- Это что? - спросила Галя, и голос у неё сорвался.

Илья держал круглый предмет в кулаке, завернув в бумажку из её тетради.

- Это не игрушка. - сказал он. - Через него видно то, что обычно прячется.

- И почему он в школе? - Галя посмотрела на стены, на детские рисунки, развешанные по коридору. На нескольких рисунках, которые вчера были про солнце и траву, сегодня проступили тонкие чёрные линии, как корни.

Илья не ответил сразу.

- Потому что тут много имён. - сказал он. - И потому что здесь все делают вид, что всё нормально.

Они стояли у двери в кабинет, когда из туалета в конце коридора донёсся хлопок. Не дверь. Будто что-то тяжёлое упало в воду.

Галя рванула туда первой. Илья догнал её на полпути. У двери туалета пахло болотом, гнилью и хлоркой одновременно. Дверь была приоткрыта. Галя толкнула и увидела мальчика у крайней кабинки. Он стоял у унитаза и тянул шнурок на кроссовке, затянутый двойным узлом.

Он замер и посмотрел вниз, в унитаз. Там не было воды. Там была тьма, матовая, без блика.

Из тьмы поднялась рука, мокрая и тёмная, и пальцы у неё были как корни. Она сомкнулась на его лодыжке.

Мальчик дёрнулся. Рот открылся, но крика не вышло.

- Тимур? - вырвалось у неё.

Илья высыпал соль на плитку и кинулся к нему. Кристаллы зашипели, и тьма на секунду сжалась. Соль не держала - только злила.

Он ухватил мальчика под мышки и потянул на себя. Снизу тянули сильнее. Кроссовка с двойным узлом слетела и осталась у стены, сухая и чужая.

Мальчик ушёл вниз рывком, в шахту без стен, и рука исчезла вместе с ним. Плитка стала ровной, и на ней осталась мокрая полоса.

Илья схватил Галю за локоть.

- Не надо. - сказал он. - Не так.

Галя закрыла рот ладонью. Глаза её стали мокрыми, но она не заплакала. Она смотрела на кроссовку и пыталась вспомнить лицо мальчика, которого только что называли по имени. И вдруг поняла, что в голове пустота. Не память стерлась, а будто имя отрезали, и вместе с ним отрезали картинку.

- Я его... - прошептала она. - Я его знаю. Я же знаю.

Илья посмотрел в дырку глаза ещё раз, только на секунду. Внутри было темно, но в глубине шевельнулись те же пальцы, и ему показалось, что они слушают.

Он отпрянул и почувствовал, что кто-то смотрит на него из этой глубины. Не глазами. Вниманием. Он понял: глаз не открывает ходы - он показывает, где они уже готовы.

- Он ушёл. - сказал Илья. - И ход закрылся.

Галя выпрямилась. Она взяла себя в руки так же, как брала всегда, когда в классе начиналась истерика.

- Мне нужен Павел. - сказала она. - Мне нужны родители. Мне нужен журнал.

*****

Павел приехал быстро, без сирены. В школе все знали: если он приехал без сирены, значит, это не для помощи, а для тишины. Он вошёл в кабинет директора, где Галя сидела за столом и держала журнал обеими руками. Руки у неё дрожали, но она не выпускала.

- Что у тебя? - спросил Павел, не снимая куртки.

Галя открыла журнал и ткнула пальцем в строку.

- Вот. Он был. Он сидел у окна. Я слышала, как его зовут. - она проглотила воздух. - И теперь его нет.

Павел посмотрел на страницу. Илья стоял рядом и тоже смотрел. В строке была клякса, размазанная водой. Клякса закрывала имя, и под кляксой бумага была белая, чистая, будто там никогда ничего не писали.

Павел провёл пальцем по кляксе. Пальцы у него стали мокрыми, но на бумаге не осталось следа воды. Он вытер руку о штаны и посмотрел на Галю. В его взгляде было раздражение и страх, которые он прятал одинаково плохо.

- Ты понимаешь, что это значит? - спросил он тихо.

- Это значит, что я схожу с ума. - сказала Галя и вдруг рассмеялась коротко, без радости. - Или что у меня в классе пропал ребёнок, а в журнале он не числится. Выбирай.

Павел не ответил сразу. Он достал блокнот, открыл, достал ручку. Кончик ручки дрогнул, будто скользнул по мокрому. Павел начал писать, и буквы выходили ровные, служебные. Потом чернила потемнели и расплылись тиной, и строка стала нечитаемой.

Он резко захлопнул блокнот.

- Никому. - сказал Павел. - Ни слова. Родителям скажем, что ушёл сам. Пусть ищут по дворам. Если поднимем шум, сюда приедут те, кто любит "зачистку". А после зачистки у нас будет не один пропавший.

Илья знал: сначала забывают те, кто рядом. Остальные - позже.

Галя смотрела на него и понимала, что он говорит не участковым, а человеком, который давно живёт рядом с болотом и учится не кричать.

- А я? - спросила она. - Мне что делать?

Павел посмотрел на Илью.

- Ты его привёл? - спросил он.

- Я пришёл по просьбе. - сказал Илья.

Павел не поверил, но спорить не стал. Он посмотрел на Галю снова.

- Закрыть школу на неделю. Сказать про ремонт. Про плесень. Про что угодно. - сказал Павел. - И никого не звать по имени в коридоре, поняла? Это не суеверие.

Галя сжала журнал сильнее. Бумага под пальцами была холодной.

В коридоре за дверью раздался детский смех. Потом он оборвался, и в тишине прозвучало другое, очень тихое, будто в ухо:

- Я здесь.

Галя подняла глаза на Илью. Илья понял, что теперь это слышат не только дети. И что если он ещё раз посмотрит в дырку чужого глаза, туман посмотрит на него в ответ.

Фигура задержалась на секунду и прислушалась. Потом узел тумана разжался, и на месте осталась берёза с тёмной точкой в коре, слишком ровной для случайной царапины.

*****

Утро пришло без солнца. Туман висел низко, и даже двор Лены казался чужим, будто дом поставили в мокрую вату. Илья стоял у крыльца и снова тёр ладони, хотя кожа уже горела. Под ногтями оставалась тёмная полоска, не грязь, не кровь, а что-то вроде сажи, которая не смывалась водой. В горле держался металлический привкус, и от него хотелось кашлять, но кашель звучал слишком громко для этой улицы.

Лена открыла дверь сразу, не спрашивая. Внутри было прохладнее, чем снаружи, и этот холод не шёл от пола. В комнате стояла миска с солью - здесь ждали гостей, которые не войдут, если не увидят белое. Саша лежал на диване, укрытый простынёй до груди. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и из щели между губами тянулась тонкая нить, почти прозрачная, но липкая, если смотреть долго.

Илья подошёл ближе, вынул стетоскоп. Он работал автоматически, по выездной привычке: руки делают, голова считает. Сердце было, дыхание было, но между вдохом и выдохом появлялась пауза, и казалось, что Сашу держат за горло изнутри. На шее проступали тёмные точки, похожие на уколы, но кожи не прокалывали. Илья протянул пальцы к нитке, просто чтобы убедиться, что это не слюна и не травинка.

- Не трогай. - сказала Вера из угла.

Он вздрогнул. Вера сидела у окна. Куртка была мокрой по локти - словно вылезла из воды. Рядом на полу стоял пакет с крупной солью и старая сумка с ремнями. Она смотрела не на Сашу, а на его руки.

- Я врач. - сказал Илья.

- Я видела врачей в опушке. Тянут руки - а потом ищут пальцы в тине.

Лена стояла у стены и держалась за косяк, как за поручень в автобусе. Илья убрал стетоскоп и заставил себя отступить на шаг. Нить на губе шевельнулась, и от этого движения стало тошно. Она не тянулась к воздуху, она искала, за что зацепиться.

- Ты говорила, он пришёл из болота. - Илья оглянулся на Веру. - По следу?

- По следу. - сказала Вера. - И по запаху. У него на ступнях была невидимая вода, а это не берётся просто так на огородах.

Она поднялась, подошла к порогу и постучала по белой полосе соли, которую вчера провела у двери.

- Слушай. Сейчас он тихий. Тихий - значит, держат. Как только туман наберёт силу, он станет разговорчивым. И тогда ты снова полезешь к нему с вопросами.

- А ты предлагаешь что? - Илья почувствовал, что злится, и злость хотя бы не давала дрожать.

Вера посмотрела на него прямо.

- Проходку. Короткую. На кромку, где он вышел. Чтобы понять, откуда его вынесло. Если у нас там дырка, будет ещё один. Или два. - она замолчала на секунду. - И у тебя там своя дырка.

Он хотел спросить, откуда она знает, но в ответ язык сам вспомнил ночной звонок и номер в истории вызовов. Илья сглотнул, и металл во рту стал сильнее.

- Ты про... - начал он.

- Не говори. - оборвала Вера. - Не здесь. И не сейчас. Собирайся. Через час туман поднимется, и мы будем идти вслепую.

*****

На окраине деревни, за последними огородами, стоял старый сарай, который все называли базой, хотя там не было ничего кроме двух лавок и ржавого ведра. Там пахло сухими досками и бензином, но запахи перебивала сырость, которая приходила с поля. Вера разложила на лавке вещи, как в аптечке: соль в бутылке, нож, моток тонкой верёвки, бинт, сухой хлебец в пакете. Илья принёс фонарь и аптечную сумку, и сразу понял, что лишний. Здесь всё было не про лечение.

У двери появился парень с рыжими волосами и обветренным лицом. Куртка на нём была сшита из разных кусков ткани, и на каждом было своё пятно, своя история. Он просто кивнул. Ни вопроса, ни приветствия. Вместо приветствия он положил на лавку кость, длинную и жёлтую, с тёмным ободком у основания.

- Проба? - спросила Вера.

- Проба, как хотела. - сказал рыжий. - С той кромки, где вчера трясина шевелилась. Подождал, пока не зевнула - и дёрнул.

Илья посмотрел на кость и сразу понял, почему её называют клыком. Она была чуть изогнута, с острым концом, и от неё шёл холод. Не тот холод, что от металла, а более сухой, как от камня в погребе. Рыжий заметил взгляд Ильи и усмехнулся одним уголком губ.

- Ты не жмурься, доктор. Это не людской клык. Был бы людской - я б в мешке принёс, чтоб не глядел.

- Я не боюсь. - сказал Илья и понял, что врёт.

Вера взяла клык двумя пальцами, щепотью, и поднесла к своей ладони. Кость не липла и не пачкала, но кожа вокруг побелела, кровь ушла из неё. Вера провела клыком над солью, и соль хрустнула громче, чем должна была.

- Работает. - сказала она. - И цену чувствуешь?

Рыжий пожал плечами.

- Цена всегда потом. Ты же знаешь.

Вера посмотрела на Илью.

- Держать будешь ты. Если он у тебя в руке холодеет - стоишь на пороге. Если теплеет - это уже не порог. Это тебя зовут.

- Зачем мне? - Илья хотел оттолкнуть клык словами, но слова в этом месте были опаснее вещей. - У меня есть фонарь. Есть верёвка.

- Фонарь не показывает, куда не надо. - сказала Вера. - А клык показывает.

Рыжий достал из кармана маленький кусок стекла, завёрнутый в тряпку. Тряпка была мокрая, хотя он держал её в кармане.

- Это тоже просила? - спросил он.

Вера не взяла сразу. Глаза её на секунду стали пустыми, как у человека, который считает деньги и понимает, что их всё равно не хватит.

- Стекло тумана. - сказала она. - Ты где взял?

- Не важно. - рыжий опустил тряпку на лавку. - Один раз глянул - и всё. Потом оно тебя само глядит. Меня уже слышит. Шепчет на сон грядущий. А я не люблю, когда без рта разговаривают.

Илья не понял фразу про слышать, но в горле снова кольнул металл. Он вспомнил телефонную тишину, мокрое дыхание и слово, которое было не звонком, а хваткой.

- Правила. - сказала Вера и повернулась к Илье так, словно читала их ему в лоб. - Иди за мной след в след. Не называй имена. Не отвечай на голос. Не говори обещаю. Не свети в туман. Если кажется, что тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Если услышишь родное - молчи. Понял?

Илья кивнул, хотя понял не всё. Он хотел спросить, что будет, если не молчать, но ответ уже лежал на диване у Лены и шевелил ниткой на губе.

Рыжий хмыкнул.

- И ещё. - сказал он. - Провалишься - не дёргайся, дурик. Хочет - пусть ботинок забирает. Босиком дойдёшь. А без башки - сам знаешь.

*****

Тропа начиналась за последним забором. Сначала это была просто колея между кустами, сухая, с пылью на траве. Потом воздух стал плотнее, и мошка в нём не летала, а плавала. Запах сырости усилился резко, словно кто-то открыл дверь в подвал. Илья шёл за Верой след в след, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплялся за деревья, которые казались слишком ровными.

Туман стоял стеной, будто выстроился специально между деревней и чем-то большим. За стеной слышался плеск, хотя воды рядом не было. Рыжий шёл замыкающим, и шаги его звучали глухо, под подошвами была не земля, а мокрая ткань. Илья держал фонарь опущенным и светил себе под ноги, так, чтобы свет не упирался в белое.

Вера остановилась и подняла руку. Илья замер тоже, хотя остановка в тишине казалась самым плохим решением. Перед ними в тумане загорелись огоньки. Несколько точек, тёплых и спокойных, на уровне колен. Они моргнули один раз, второй, и Илья вдруг понял, что моргают в такт его дыханию.

Он попробовал дышать реже. Огоньки замедлились. Он задержал дыхание, и огоньки зависли, будто ждали. Внутри поднялась паника, сухая и детская: если они слышат дыхание, то они слышат всё.

- Не играйся. - тихо сказала Вера. - Они любят, когда ты думаешь, что нашёл способ.

Огоньки поплыли вправо, и вместе с ними в тумане проявилась полоска земли, сухая, чистая, будто кто-то недавно прошёл по ней метлой. Полоска уходила в сторону, туда, где деревья стояли гуще.

Рыжий шепнул:

- Вон она. Быстро проскочим и всё.

Илья почти согласился взглядом. Сухая тропа выглядела слишком правильной и чистой для этого места. Он уже сделал шаг, когда Вера резко бросила на землю горсть соли. Белое легло на полосу, и кристаллы потемнели за секунду, стали серыми и сажистыми. Полоса земли смазалась и исчезла. Огоньки мигнули чаще - за ними, на миг, проступила форма, будто у лица, в котором что-то забыли дорисовать.

Илью затошнило. Он зажал рот ладонью, чтобы не вырвало. Вера вытерла пальцы о штаны и пошла дальше, не ускоряя шаг. Её спокойствие было не смелостью, а привычкой выживать.

Огоньки держались рядом ещё минуту, потом отстали, будто обиделись. Но туман стал гуще, и звук плеска приблизился.

Почва под ногами изменилась незаметно. Сначала шаг стал мягче, потом земля начала отдавать назад, как губка. Илья почувствовал, что подошва уходит вниз не в грязь, а в пустоту, где нет плеска. Вера снова подняла руку, и на этот раз остановка была спасением.

Из-под земли пришёл звук. Не рычание и не шорох травы. Скребок, ровный, будто кто-то тянул по доске тупым ножом. Скребок шёл снизу вверх, потом в сторону, и тишина после него стала ещё хуже.

- Тонельник. - сказал рыжий, и в его голосе впервые появилась осторожность.

Илья хотел спросить, что это значит, но слова застряли. Он уже чувствовал, что здесь звук ведёт себя иначе. Скажешь громко - и он уйдёт вниз, и тебя никто не услышит.

Вера повернулась к Илье.

- Клык. Дай.

Он достал клык из кармана и удивился, что пальцы не хотят его держать. Кость была холодной и сухой, только что из морозилки. Вера взяла клык и опустила к земле. В тот же момент холод прошёл по её руке до локтя, и она коротко выдохнула, не матерясь и не охая. Она поставила клык вертикально, колышком, и провела рядом тонкую линию соли.

- Здесь порог. - сказала она. - Не переступать.

Илья посмотрел на землю перед клыком. Ничего не менялось. Та же трава, тот же мох. Но по краю соли воздух казался чуть темнее, как если бы там стояла вода без блеска. Он захотел проверить ногой и сразу понял, что это желание не его. Это проверка, которую тебе подсовывают, чтобы ты сделал шаг.

Рыжий привязал верёвку к своему ремню и бросил второй конец Илье.

- Держи. - сказал он. - Если меня утащит, не геройствуй. Просто тяни ровно.

Илья сжал верёвку. Она была сухой, и это успокаивало, хотя сухость здесь была обманом. Вера обошла клык слева, нащупывая кочки носком, будто играла на инструменте, который мог ответить болью.

Они прошли по краю мягкой земли, и скребок под ногами ушёл в сторону. Но вместе со скребком ушёл и звук леса. Птиц не было. Даже мошка перестала жужжать, и тишина стала такой плотной, что в ней слышно было, как Илья глотает.

Через несколько шагов они увидели следы. Босые отпечатки на мху, угольно-чёрные, не мокрые. Они шли от тумана к деревне, ровной линией, и обрывались там, где начиналась обычная земля. Илья присел и провёл пальцем по краю отпечатка. Сажа осталась на коже сразу, и кожа под ней похолодела.

- Это он. - сказал Илья, хотя и так было ясно.

- Это то, что его держало. - поправила Вера. - Он сам уже не идёт. Его ведут.

Следы уходили к чёрной берёзе, которая стояла отдельно, как столб. Кора у неё была темнее, чем должна, и на ней шли тонкие узоры, похожие на вены. Под берёзой туман не рассеивался, он висел плотным комком, и в этом комке что-то тихо капало, хотя дождя не было.

Рыжий дёрнул носом.

- Тут дырка. - сказал он. - Тут выход.

Вера не ответила. Она смотрела на узоры на коре, и Илья увидел, что узоры сходятся к месту на уровне груди, как к ране. Там в коре был зажат кусок стекла, и от него по дереву тянулись мокрые дорожки.

- Не руками. - сказала Вера и достала тряпку.

Она подцепила стекло - берёза отпустила без треска, как будто ждала этого. Стекло было не прозрачным. Мутным, запотевшим изнутри, и внутри этой мутности что-то шевелилось. Туман в куске не стоял, он двигался сам по себе, отдельной жизнью.

- Стекло тумана. - сказала Вера.

Рыжий тихо засмеялся, без радости.

- Вот и плата. - сказал он. - За то, что пришли.

Илья хотел спросить, плата кому, но в этот момент из тумана, совсем рядом, прозвучал голос. Тихий, будто кто-то стоял за спиной и говорил в ухо.

- Илюх...

У Ильи свело плечи. Он не обернулся, но всё тело рвануло назад, как на рефлекс. Вера мгновенно ударила его по запястью.

- Стоять. - прошептала она. - Молчи.

Голос повторился, и на этот раз в нём было что-то неправильное. Слишком гладкое, слишком ровное, без живой паузы. Илья понял, что слышит не брата, а запись, которую кто-то научился ставить на его страх.

Рыжий сжал тряпку со стеклом так, что побелели пальцы.

- Оно уже слышит. - сказал он. - Даже без взгляда.

Вера быстро завернула стекло обратно и убрала в сумку.

- Назад. - сказала она. - Быстро, но без бега.

Илья сделал шаг и понял, что земля стала мягче. Скребок под ногами снова пошёл, и на этот раз он был ближе. Верёвка в руке дёрнулась, снизу её тронули, проверяя натяжение. Илья потянул на себя, и верёвка ответила тяжёлым сопротивлением. За неё держало, корнями и грязью, и тянуло вниз.

- Тяни ровно. - коротко сказала Вера, не оглядываясь.

Они пошли обратно по своим следам, но следов не было. Мох выглядел целым, будто никто не проходил. Следов не было. Земля будто не помнила их ног. Паника поднималась, как пар из-под коры: тёплая, слепая. Огоньки снова загорелись в тумане, теперь их было больше. Они стояли плотной кучей, и мигали быстро, подстраиваясь под дыхание троих людей сразу.

Вера высыпала соль на землю и пошла по белой полосе, ориентируясь на неё глазами. Рыжий шёл за ней, но на секунду замедлился, и Илья увидел, что его ботинок оставил тёмное пятно, не мокрое. Пятно расползалось по коже ботинка, ожогом.

- Чёрт. - выдохнул рыжий.

Он попытался отдёрнуть ногу, и в этот момент земля под ним провалилась без звука. Не было плеска, не было грязи. Просто исчезла опора. Рыжий ушёл вниз по колено и замер, широко раскрыв рот. Он закричал, но звук не ушёл - его будто всосала почва, съела без следа. Это было страшнее самого провала.

Илья дёрнул верёвку на себя, и натяжение отдало в плечо. Рыжий был тяжёлым, и снизу держало что-то ещё, не только земля. Вера бросилась к нему, но не стала хватать руками. Она воткнула клык в мох рядом с провалом, и кость мгновенно обледенела на вид, хотя никакого льда не было. Она обсыпала клык солью, и соль зашипела коротко и зло.

- Не рви. - сказала Вера рыжему. - Отдай ботинок.

Рыжий дышал часто, и огоньки в тумане мигали в том же ритме. Он рванулся один раз, второй, и каждый рывок делал дыру шире. Илья понял, что если он потянет резко, то выдернет человека вместе с тем, что держит его снизу.

- Ботинок! - повторила Вера.

Рыжий стиснул зубы и начал стягивать обувь. Пальцы у него дрожали, но он справился. Ботинок остался в дыре, а нога вышла наружу с тихим чмоком. На носке носка была тёмная полоса, и ткань холодила кожу. Носок был сухим на ощупь, но холод в нём держался, и от него сводило пальцы.

Илья отступил назад, не выпуская верёвку. Вера подхватила рыжего под локоть и потащила его в сторону от провала. Огоньки в тумане мигнули чаще, и Илья услышал свой собственный голос. Не рядом, а где-то сбоку, из белой стены.

- Я здесь. - сказал голос Ильи. - Илюх, сюда.

У Ильи внутри всё упало. Он не говорил этого. Он вообще не говорил вслух уже минут десять. Но туман повторил его голос так точно, что на секунду захотелось ответить самому себе, чтобы доказать, что он настоящий.

Вера ударила ладонью по его груди.

- Дыши ровно. - сказала она. - Ты им даёшь ритм.

Он заставил себя выдохнуть медленно. Огоньки замедлились тоже, будто разочарованные. Или разозлённые. Но голос в тумане не исчез. Он повторил фразу ещё раз, и теперь в ней появилась чужая интонация, липкая и доброжелательная.

- Я здесь. - сказал голос. - Я жду.

Илья понял, что стекло уже взяло его, хотя он даже не посмотрел через него. Достаточно было принести вещь, чтобы туман начал учиться.

Они дошли до места, где почва снова стала обычной, и там тишина слегка отпустила. Мошка вернулась, птица где-то пискнула, проверяя, можно ли снова жить. Вера остановилась у границы и провела солью по земле тонкой чертой, и только потом дала Илье знак идти дальше.

*****

До деревни они дошли молча. Рыжий хромал на одну ногу и держал в руках второй ботинок, трофеем, который не радует. В одном ботинке идти по кочкам оказалось хуже, и он снял второй тоже, оставшись в носке. Тёмная полоса на носке его носка не исчезла, и от неё шёл слабый запах гнили, который перебивал табак. Илья чувствовал, что у него в груди что-то холодеет при каждом вдохе. Воздух стал чужим и не хотел заходить внутрь.

У сарая Вера разложила вещи обратно. Клык она положила на лавку, и кость сразу стала менее холодной, будто воздух вокруг неё потеплел. Илья смотрел на неё и думал, что так ведут себя живые вещи, которые выбирают, когда быть предметом, а когда быть знаком.

- Следы были от выхода. - сказал Илья. - Значит, он не пришёл пешком. Его вынесло.

Вера кивнула.

- Тонельник роет. - сказала она. - Сегодня выход там, завтра в другом месте. И если он роет к деревне, мы получим не одну проходку. Пойдёт волна.

Рыжий сплюнул в сторону.

- Пойдёт, если вы будете туда ходить с чужими. - сказал он и посмотрел на Илью. - Он у тебя на горле сидит. Я слышал.

Илья хотел ответить резко, но слова застряли. Он вспомнил, как туман говорил его голосом, и понял, что спорить с этим бессмысленно. Вера взяла сумку и застегнула молнию, пряча стекло глубже.

- Ты мне нужен. - сказала она Илье, и это прозвучало не как просьба. - Ты видишь людей. Я вижу тропы. Если мы не сложим это вместе, он будет лежать у Лены и ждать, когда его позовут по имени.

Илья посмотрел на свои руки. Под ногтями снова появилась тёмная полоска, хотя он её смывал. Он почувствовал, что туман стоит не только на поле. Он стоит где-то рядом с ним, в самом дыхании.

- А стекло? - спросил он.

Вера не сразу ответила.

- Стекло показывает сухой путь. - сказала она. - Но после него туман узнаёт тебя. Начинает говорить твоим голосом, звать так, как ты зовёшь близких. Это не сразу убивает. Это делает тебя удобным.

Рыжий усмехнулся.

- Удобным - значит, своим. - сказал он. - Ну, бывайте. Свои вы теперь. Хотели - получите. Только не жалуйтесь потом, что зеркало врать перестало.

Он ушёл, не прощаясь. Илья хотел спросить у Веры, сколько стоит такое стекло, но понял, что цена не в рублях. Цена уже лежала у него в горле и звенела металлом.

Вера поставила клык ближе к Илье.

- Держи. - сказала она. - На ночь положи у порога. Если он начнёт холодеть, значит, кромка ближе, чем должна быть.

- Он же притягивает. - Илья вспомнил фразу рыжего про свои-чужие.

- Всё притягивает. - сказала Вера. - Вопрос только, кто первый потянет.

Илья взял клык. На секунду пальцы онемели, как от сильного холода. Потом чувство вернулось, но вместе с ним вернулась и мысль, что эта кость теперь помнит его кожу.

*****

Деревня не спала. Свет в окнах был ровным, тусклым, как будто люди не выключали его вовсе - чтобы не остаться в темноте одни.

У дома через улицу стояла бабка в халате, с полотенцем на плечах. Она держала кружку и смотрела в туман, не моргая.

- Опять говорила, - сказала она, не глядя на Илью. - Всё повторяла одно и то же. Я ей ухо затыкала. Всё равно слышит.

- Кто? - спросил он.

- Внучка. Спит со стеклянными глазами. В сад не пускаю. В саду теперь что-то шуршит, не птица.

Бабка сделала глоток.

- Не к вам всё ходит. Мы тут тоже сидим. Слушаем. Молчим.

Илья кивнул и пошёл дальше. Она не обернулась.

*****

К Лене он дошёл в сумерках. Деревня притихла, окна светились ровно и не по-домашнему, без голосов. На перекрёстке кто-то стоял у калитки и курил, но, увидев Илью, затушил сигарету и ушёл в дом, не поднимая головы. Туман держался на кромке улицы, в канаве, и не расползался дальше, словно ждал, когда его позовут.

Лена открыла сразу и не спросила, зачем он пришёл. В комнате всё было так же: миска соли, белая полоса на пороге, тяжёлый воздух. Она смотрела на Илью так, будто он должен был принести простое слово, после которого станет легче.

- Он просыпался? - спросил Илья.

- Глаза открывал. - сказала Лена. - И дышал так, что у меня сердце в горле. Ты скажи честно. Он выживет?

Илья почувствовал, как язык сам тянется к удобной фразе. Он поймал её зубами и проглотил вместе с железом.

- Я буду делать всё, что могу. - сказал он. - Но слов таких тут не говори. И сама не проси.

Лена не поняла сразу, а потом вздрогнула, будто вспомнила что-то из детства.

- Мне просто страшно. - сказала она тише.

Саша лежал на том же месте. Простыня сползла, и на груди проступили тёмные разводы, будто кто-то рисовал по коже мокрым углём. Нить покачивалась, как усик, улавливая тёплый воздух. Илья приложил ладонь к его лбу через ткань и понял, что жара нет. Был холод, который прятался под кожей.

Саша открыл глаза внезапно. Взгляд был пустой, без узнавания. Рот шевельнулся, и вместо Сашиного голоса прозвучал голос Ильи.

- Я здесь. - сказал Саша. - Илюх, сюда.

Лена дёрнулась, как от удара. Илья сделал шаг назад и упёрся плечом в стену. Он услышал в чужой речи свою интонацию, свои паузы, и понял, что туман теперь умеет говорить им дома, не выходя за порог.

Нить на губе приподнялась и дрогнула, как усик.

- Не надо. - сказал Илья, не обращаясь ни к кому, и высыпал соль на пол, широкой полосой между диваном и дверью.

Саша улыбнулся. Улыбка не была его. Он закрыл глаза, и дыхание снова стало редким, будто кто-то считал за него.

Илья вышел на улицу и остановился на крыльце, чтобы вдохнуть. Воздух был тёплый, но в горле держалась сырость. Он посмотрел на опушку. Болото больше не звало. Оно уже разговаривало.

В тот же вечер, когда он уже был дома и пытался заснуть, телефон снова завибрировал. Экран загорелся, и на нём было уведомление о голосовом сообщении. Номер не определился. Илья слушал тишину комнаты и понял, что за окном нет ветра, но шторы чуть шевелятся, как от дыхания.

Он не нажал воспроизведение. Он просто смотрел на экран, и клык у порога медленно холодел, будто кто-то стоял снаружи и улыбался в тумане его же голосом.

Переглянувшись, девушки дружно заскрипели стульями и вылезли из-за стола. В тайне каждой из них хотелось поскорее покинуть эту темную комнату. Но в слух каждая не забыла каким-либо образом выразить свое недовольство бестактностью Лики, из-за которого портился такой замечательный вечер. Они выходили на свет и радостно щурились привыкшими к мраку глазами. Таня уже стояла с трубкой стационарного телефона у уха:

– Да, я… Привет… Да, все здесь… – в перерывах между своими короткими ответами она подолгу молчала и хмурила лоб. – Ну наверное… Не спеши, пожалуйста… Да. Ну допустим. Какую историю? Похитителей? Да, помню. Что?.. Ты в своем… Да… Подожди… Подожди… Да… Да! Все, я поняла… Поняла… Хорошо. Все. Хорошо, успокойся… Успокойся! Обязательно… Все… Пока… До завтра.

Таня повесила трубку и уставилась на остальных, тесной стайкой сбившихся вокруг нее.

– Ну что там у нее? – не выдержала Света.

– Истерика… – пожала плечами Таня. – Все бормочет про историю, которую она как-то рассказывала.

– Какую? – хором спросили девушки. Таня вздрогнула.

– Дуры что ли? Про похитителей душ помните? Что заложные покойники бродят по ночам, светом свечей людей заманивают, а они, вроде как, противится этому не могут. Как мотыльки туда тянуться. А как те похитители свечи свои задуют, так все – твоя душа у них.

– Да. Я помню, – передернулась Катя. – Я тогда до дома еле дошла от страха. Бррр…

Лена тоже отлично помнила эту Ликину историю. Она в тот вечер одержала безоговорочную победу. По праву. А Лену ничто не смогло тогда заставить шагать через проулки. Да и длинным путем она шла, постоянно оглядываясь и вздрагивая.

– И что с этой историей? – вернула разговор в прежнее русло Света.

– Она говорит, что они за ней приходили… – Таня озадаченно оттопырила нижнюю губу. – Бредит что ли…

– Кто приходил?

– Ну кто?.. Похитители, очевидно.

– В смысле?

– На коромысле, Свет! – Таня хмуро огрызнулась. – Я не больше тебя понимаю. В общем, она просит, чтобы мы все завтра к ней пришли. Вместе обязательно.

– Зачем?

– Свет, я не знаю… Короче, надо сходить. Пока она там совсем не тронулась.

……..

Лена шла по морозной улице и совсем того мороза не ощущала. Она даже застегнулась не полностью – забыла что делает на половине молнии. Все ее мысли были заняты произошедшим. Даже все страшные истории как-то выветрились из головы. Что же такое творится с Ликой? Помешательство? Горячечный бред? Не зря же она никуда не ходит – может болеет? Или она правда что-то такое видела? Не похитителей, конечно, но все же… Что-то такое, отчего она немного тронулась. Да и не мудрено это, в общем. Вон, у Ольги Заводеевой из параллельной группы старшая сестра пропала. Почти неделю уже ищут – найти не могут. Их дом как раз возле проулков стоит, кстати. Если свет горит – значит не нашли еще. Ольга рассказывала, что мать ее вообще с тех пор не спит. Все ждет. Сидит у окна за столом, и ждет. Свет специально не гасит. Чтоб дочке проще было дорогу найти. Бедная…

Лена шла, размышляя, и сама не заметила как отмахала половину проулков. Оставалось два – тот самый, радом с которым был дом Заводеевых, и еще один – самый короткий и потому самый любимый для Лены.

Выйдя на улицу, Лена бросила взгляд на Ольгин дом. Свет горел в двух окнах из трех. Лена сочувственно вздохнула и направилась дальше. У самого входа в следующий проулок Лена замерла. Сделала она это не специально – сам организм, скованный ужасом, независимо от нее отказался от дальнейшего движения. Впереди, вдоль всего проулка, расставленные прямо на утоптанном снегу, горели свечи.

Не менее двух десятков свечей, безлюдной зимней ночью, в узком, зажатом между двух высоких забором пространстве – такой картиной можно нагнать жути практически на любого. И Лена не была исключением. Первой ее мыслью было естественное желание убежать. Без оглядки. Назад, потом налево по улице, к освещенной дороге. Там машины, а значит люди. Можно даже постучаться к кому-нибудь в дом – на случай если ее будут преследовать. Но кто? Пока никого вокруг не было. Только бесшумное, недвижное, и от этого еще более зловещее пламя свечей. Да и какая разница кто это сделал и зачем? Будет ли он ее преследовать, или ограничится уже достигнутым немалым эффектом. Знать этого Лене совсем не хотелось. А хотелось только одного – убраться отсюда поскорее. Наверное никогда в жизни она ничего с такой силой не хотела. Ровно как и не могла… Ноги, да и все тело отказывались повиноваться ей. Глаза неотрывно следили за пламенем свечей, и отвести их не было никакой возможности. Язык одеревенел и сухой колотушкой болтался во рту, горло пересохло. Так что даже просто крикнуть Лена тоже не могла. Она просто стояла, в панике, и пыталась пошевелить хотя бы пальцем. Тщетно.

Вдруг в ужасающей картине произошли изменения. Одна свеча, на другой стороне проулка, отделилась от земли и медленно «выплыла» наверх. В тот же миг Ленины ноги, словно повинуясь чье-то чужой команде, сделали шаг. Еще один. Она медленно, но уверенно шла вперед, к зависшей где-то на уровне груди свече. Вскоре стало ясно, что свеча эта ни в каком воздухе не висит. Ее держал в руке какой-то человек. Его черный силуэт теперь отчетливо просматривался. Он просто стоял и держал свечу. Не двигаясь. Лена же к нему неумолимо приближалась.

Когда за спиной осталась середина проулка, человек, вдруг заговорил:

– Здравствуй, девочка. А мы тебя ждем. – голос его был негромким, но слышно его было прекрасно. Напоминал он шелест листьев на сильном ветру, когда в нем так и мерещатся какие-то слова.

«Мы?» – судорожно подумала Лена. – «Он не один?».

Сзади раздались осторожные шаги. Появился второй. Голова Лены повернулась сама собой. Ноги при этом перестали нести ее вперед. Сзади приближался еще один темный силуэт со свечой в руке. Он был уже совсем близко, когда остановился и поднял свечу повыше. Пламя осветило его лицо. Самое обычное мужское лицо – ни усов, ни бороды, легкая небритость, темные глаза, узкий нос, чуть пухловатые губы. Одет он был в черный костюм и белую рубашку с черным же галстуком. В такой мороз! Он молчал. И вдруг…уголки его рта поползли в стороны. Они ползли и ползли. Вот уже обнажились крупные, белые даже в темноте зубы. Казалось это будет продолжаться вечно. Но все прекратилось когда на его лице вышло что-то, похожее на улыбку чеширского кота из голливудского фильма. Глаза при этом тоже как-то по кошачьи округлились. Не теряя жуткого выражения лица, второй человек сказал точно таким же шуршащим голосом:

– Заждались уж. Холодно.

– Подойди. – проговорил первый.

Ноги Лены опять двинулись. Голова повернулась в изначальное положение. Перед собой Лена увидела такого же человека в таком же костюме и с такой же отвратительно-жуткой улыбкой. Он не сводил с нее своих черных круглых глаз, в которых мертво отражалась горящая свеча. Губы его, будто бы с трудом преодолевая силу улыбки, стали складываться в трубочку. При этом он как-то все равно умудрялся улыбаться. Лена была уверена, что тот второй, за спиной делает то же самое.

«…А как те похитители свечи свои задуют, так все…» – всплыли в памяти недавние Танины слова. – «Все…».

И тут ночь разрезал истошный, почти утративший человеческие интонации, женский крик. Он шел из-за забора справа. Оттуда, где стоял, не гаснущий окнами, дом Заводеевых. Человек, не теряя улыбки, резко повернулся на звук. Несколько секунд он прислушивался к не стихающему воплю. И, когда Лена уже решила, что пропала – все исчезло. Будто ничего и не было. Она же повалилась на землю без чувств.

Очнулась она уже дома. В собственной постели и любимой пижаме. Из вчерашнего она помнила только неестественные улыбки двоих незнакомцев и кроткое пламя свечи. Ну и еще крик… Что это было? Кто это кричал? Как она пришла домой? Может это вообще все ей приснилось?

Зазвонил телефон. Лена бросилась к столу.

– Алло, – каким-то чужим голосом бросила она в трубку.

– Алло, это ты? – Таня на том конце насторожилась.

– Я. Говори.

– А с голосом что?

– Потом объясню. Ты чего хотела?

– В смысле чего? Договорились же вчера! Все вместе к Лике идем.

– Но это же вечером, вроде…

– А сейчас что по-твоему?

Лена глянула на часы. Половина шестого. Она проспала весь день.

– Хорошо. Ждите меня возле ее дома. Я выдвигаюсь.

Наскоро умывшись и перекинувшись парой слов с встревоженной мамой, Лена выскочила на улицу. Куртку она застегивала на ходу, старалась особо не раздумывать, а просто двинулась по длинному пути к дому Лики. Через пятнадцать минут ее уже встречали у калитки все остальные.

– Ты чего такая взъерошенная? – с ходу приступила к распросам Света.

– Да так… Было там… – предпочла пока отмалчиваться о произошедшем Лена. – Потом, в общем. Пошли.

Девушки кучкой столпились на крыльце, и Таня нажала кнопку звонка. Вскоре за дверью послышались торопливые шаги. Дверь им открыла мама Лики. Лицо ее было мрачно и тревожно.

– Здравствуйте, девочки. Заходите. В комнате она, – слабо улыбнувшись, сказала она и пропустила гостей в дом.

Из-под закрытой двери Ликиной комнаты пробивался яркий свет. Таня постучала.

– Кто? – послышался из-за двери голос хозяйки.

– Это мы, Лик. Всем скопом.

– Сейчас открою.

В комнате что-то гулко стукнуло, заскрипело, дернулась дверная ручка и в приоткрывшуюся щель выглянуло бледное лицо Лики.

– Заходите. Только быстро, – почему-то шепотом произнесла она.

Девушки вошли. Вся комната была залита светом. Горела люстра на потолке, горел высокий торшер в углу, горели несколько настольных ламп. Даже пара небольших, но мощных бытовых прожекторов посылали свои упругие лучи в потолок со стола. Все невольно прищурились.

– Ты чего тут устроила?

– Нужен свет. Больше света, – бросила через плечо Лика, подставляя под дверную ручку стул и фиксируя его тяжелым комодом. – Так безопаснее. – она немного запыхалась. – Кажется…

Девушки переглянулись. Они испуганно смотрели на подругу. Та же, будто ничего необычного и не происходило, уверенно обошла их и, стукнув дверцами, закрылась в шкафу, где было так же невыносимо светло.

– Ли-ик… – встревоженно протянула Таня.

– Ой, простите… Привычка, – так же невозмутимо Лика вылезла из шкафа и осторожно уселась с ногами на кровать, предварительно пошерудив под ней шваброй. Подружки лицами изобразили весь спектр эмоций.

– Ты как? Нормально? – Лена, давно позабыв свои приключения, села рядом.

– Не, Лен. Не нормально, – виновато развела руками Лика. – А ты?

– Не знаю даже, Лик… А почему ты спрашиваешь?

– Есть причина, – Лика потупилась. – Вы, наверное, думаете, что я сбрендила, да?

– Нууу… – затянула Лена, думая как бы тактичнее обойти это вопрос. Но Таня ее опередила:

– Не без этого. Зря?

– Не совсем. Но крыша у меня подтекла, конечно. Но не просто так.

– А как?

– В общем… – Лика начала было, прервалась, встала и привычным действием прошлась по всем розеткам и выключателям. Словно проверила – не подведут ли они в ответственный момент. Все сопроводили это гробовым молчанием.

– Что в общем? – испуганно не выдержала Катя.

– В общем… – Лика снова уселась на место. – Я доигралась.

– Это ты о чем?

– О том самом... Вот эти все истории наши... Они не просто истории. По крайней мере одна, – она помолчала, глядя на Лену. – Помните историю про похитителей душ? Я ее рассказывала.

– Да, мы освежили вчера в памяти.

– Так вот… Я их встретила.

Все затаили дыхание. Особенно Лена. Она вытаращилась на подругу и по рыбьи разевала рот. Лика внимательно всмотрелась ей в лицо и, не отрывая взгляд, продолжила:

– Шла я как-то от Таньки. С месяц назад. А там, где я с дороги на мостки схожу, что-то светится. Средь веток мелькает. Я сначала значения не придала особо. Из-за куста вышла, а там свечи. Много. Стоят себе тихонечко, даже не вздрогнут. А не бывает так… – она понизила голос почти до шепота и, опустив голову, замерла. – Не бывает… А они светят. – голову она подняла и девчонкам показалось что ее лицо стало каким-то чужим. – Я перепугалась естественно. Бежать задумала. А не могу… Тело будто бы не мое стало. Чужое. Стою и плачу от страха. Вернее, как плачу – слезы сами текут, я даже ими не управляю. У тут впереди выходит кто-то. Я его еще не вижу, только слышу как мостки скрипнули. Думаю – сейчас помогут мне, обрадовалась. Из головы-то все эти истории как повымело. А как разглядела того кто впереди шел – так сразу все и вспомнила. Это мужик идет оттуда и свечу держит. Вернее силуэт пока вижу только, но точно мужской. А он идет так тихонечко, и, вроде как, рукой меня подозвал. Я и пошла. Вернее тело мое пошло. И я в нем. Иду, а сзади тоже скрип. Голова у меня повернулась, а там еще один. Со свечой. Мне бы хоть закричать, но язык-то тоже не мой. Голова обратно поворачивается, а тот передний, свечку к морде поднес и щерится. Лицо его этой улыбкой чуть пополам не развалило. Словно его за углы рта кто сзади тянет. А глаза черные-черные, как две дырки в земле. Стоит, смотрит на меня. И щерится, щерится… – она помолчала, глядя на ничего не понимавшую Лену, и продолжила. – А тишина такая вокруг, словно под водой мы. Вижу он свою улыбку начал в трубочку сворачивать. А я-то вспомнила про что это – свечу задует, и все… Не будет у меня души. И меня тоже не будет… Их спугнуть бы кто-нибудь мог – не любят они лишних глаз. Но кто же в эту глушь и холод бродит по улицам? Уже со всем мысленно попрощалась я. И тут, чувствую, уж не знаю как так вышло, язык отпустило мне немного, и я сказать что-то могу. Ну я и говорю кое как: «Подожди». А тот возьми и заинтересуйся. Рукой шевельнул и речь ко мне вернулась полностью. Ну я и давай его уговаривать, отговаривать, обещать, умолять… Послушал он, послушал, и говорит: «Согласен. Но если хоть что-то пойдет не так – уговору конец». И исчез. Я не помню как дома оказалась, а утром, как вспомнила все – чуть с ума не сошла. Из дома перестала выходить, сплю только при свете, в окна не смотрю, из комнаты только в туалет и душ. Мать меня в «дурку» хотела сдать, да отец отговорил. Так и живу. Только так они меня достать не смогут. А потом до меня доходить начало… Что же я наделала… Страшные вещи… Ужасные просто, девочки. Но что делать с этим теперь, как исправить – не знаю.

– А что ты им…пообещала? – едва слышно спросила Лена.

– Вас.

Пять пар глаз, кто с испугом, кто с удивлением, кто с недоумением, уставились на Лику. Она же переводила взгляд с одного лица на другое силясь найти в них понимание или поддержку. Не находила.

– То есть ты, чтобы спастись самой, пообещала этим… – Таня, сверкая гневом в глазах, сжимала кулаки. – Наши души?

– Простите, девочки… – Лика закрыла лицо ладонями и зарыдала. – Я испугалась.

– Ты не поверишь, но мы тоже теперь, – усмехнулась Света.

– То есть нас теперь, – не обратив внимания на слезы, продолжила Таня, – По одному или может даже скопом, скоро без душ оставят? Сегодня может даже, когда мы от тебя пойдем? Или… Или может ты нас специально сюда заманила?

Девушки загалдели и заметались по комнате:

– Ты что?!

– Как?

– Лика!

– Отвечай!

Лика вскрикнула:

– Нет! Нет! Я вас никуда не заманивала! – она уже не плакала, и только смотрела на всех умоляющими красными глазами. – Я просто… Просто не знаю как мне быть… Простите!

– А мы, знаешь ли, тоже не знаем, – разъярилась Света. – Как ты могла?!

– Знаешь, что с тобой надо за это сделать? – Катя потрясала в воздухе тяжелым прожектором со стола. По потолку и стенами затряслись густые тени.

– Не знаю… – Лика была в отчаянии. – Я уже ничего не знаю.

– А мы вот… – Катя поставил прожектор на место. – Сейчас возьмем… И уйдем. Разбирайся тогда с этим сама.

– Точно, – кивнула Света, – Сами запрячемся по углам, а спрос с тебя будет.

– Девочки… – Лика испуганно начала хватать их за руки. – Простите… Девочки… Я же… Простите…

– Все. Уходим, – решительно кивнула сама себе Таня, – Хватит.

– Девочки…

– Нельзя, – это Лена, давно молчавшая и только жутко округлявшая глаза, подала голос с кровати. – Можем далеко не уйти.

– Это еще почему? – спросила Таня за всех.

– Я их видела, – как-то буднично произнесла Лена. – Похитителей.

– Где?

– Когда?

– Врешь! – понеслось на нее с разных сторон.

– Я так и знала… – устала выдохнула Лика. – Но как ты?..

– Я вчера, когда через проулки шла, возле Заводеевского дома они меня зажали своими свечами. Все так – и тело будто не мое, и глаза их, и…улыбка… – Лена поежилась.

– Но как ты ушла-то от них?

– Закричал кто-то за забором. Жутко так… Долго… Они и ушли. Исчезли…

– Это Маринку Заводееву вчера нашли. Мертвую… – прошептала Света, как всегда осведомленная больше всех. – Мамка их кричала. Скорую вызвали, а на нее успокоительное не действует. Увезли, а она все кричала… Мне отец рассказывал. Он дежурил как раз.

– Она их спугнула, – обреченно протянула Лика. – Это хорошо, Лена. Слышишь? Хорошо! Они от тебя отстанут значит. Но… Но придут ко мне…

– Подожди, – Таня села на стул, голова у нее нестерпимо кружилась. – Это то, что пошло не так? И теперь договор не действителен?

В этот момент во всем доме стало темно. После яркого света темнота показалась нестерпимо тяжелой. Она словно с силой давила на глаза. Девушки почему-то шепотом принялись переговариваться и доставать свои телефоны. Шесть лучей телефонных фонариков осветили комнату. Растерянную Лену, суровую Таню, злую Катю, непонимающую Свету, перепуганную Тину и помертвевшую Лику.

– Это что, Лик? Пробки? – спросил кто-то тихо.

– Может перебои?

– Автомат выбило от нагрузки… – Лика встала с кровати. – Я сейчас узнаю, – она пошла, светя фонариком, к двери. – Девочки, можете мне немного подсветить? Если будет светло и людно, они не смогут меня забрать. Пожалуйста…

Подружки дружно переглянулись и кивнули.

Лика вышла. Ее слегка покачивало. Где-то на кухне виднелся свет фонаря. Луч дергался, затухал, разгорался. Там папа ковырялся в электрическом щите. Об этом говорила и приглушенная ругань вперемешку с причитаниями мамы.

– Па! – осторожно позвала Лика. – Что там?

Сзади столпились остальные. Света от их фонариков хватало чтобы рассеять тьму, но этого было конечно мало.

– Па! – Лика не получила никакого ответа и позвала снова. На кухне продолжалась какая-то возня. Лика осторожно пошла. Сзади за ней шли и приглушенно шептались остальные девушки. В узком коридоре, в темноте они мешались друг другу и постоянно запинались. Когда они проходили мимо приоткрытой ванны, прямо под ноги им выскочил огромный Ликин кот Вениамин. Света шла как всегда первой, не отрывая глаз от маячившей впереди спины Лики. Кота она естественно не заметила и вообще не ожидала его встретить. Споткнувшись о его дородное тело, Света выронила телефон, и сама повалилась вперед. На нее тут же посыпались все остальные. Раздался грохот падающих телефонов и девушек.

Лика замерла и обернулась через плечо. В паре шагов от нее валялись пять телефонов, светящих в разные стороны и копошилась куча из пяти ее подруг. Они уже забыли про сложившуюся страшную и сложную ситуацию и радостно, с всхлипываниями хохотали, ругали кота, себя и саму ситуацию. Лика хотела уже вернуться назад, помочь девчонкам подняться, вместе с ними посмеяться и порадоваться, но ее отвлек какой-то звук… Это было похоже не то, будто кто-то аккуратно постучал пальцем в окно. Будто бы привлекая кого-то там за этим окном, но без постороннего внимания. Окон в коридоре не было и Лика не могла понять откуда же идет этот звук. И только когда он вновь повторился, ей, вдруг, показалось, что исходит из ее собственного телефона. Его она по-прежнему держала перед собой, освещая себе путь. Лика посмотрела на темный экран, приложила палец к датчику и разблокировала устройство… С экрана на нее смотрело жутко улыбающееся лицо похитителя душ. В его огромных черных глазах мелькали озорные огоньки и отражалось надвижное пламя свечи.

Время будто замерло. Загустело как кисель. В ней вязли звуки, движения, свет. Лика оказалась будто в вакууме наедине со своим ужасным визави. Сзади ей что-то кричали девчонки, мяукал Веня, спереди в лицо ударил луч папиного фонаря… Но Лика уже этого всего не замечала. Для нее существовал только тот, кто пялился на нее через телефон.

Он же не двигался и ничего не предпринимал. Словно выжидал. Или же просто наслаждался ужасом, который Лика буквально источала. Наконец похититель еще раз постучал в экран со своей стороны, поднес палец к губам, издевательски призывая жертву к тишине, озорно подмигнул и, сложив губы трубочкой, дунул… Пламя свечи затрепыхалось, словно сопротивляясь, брызнуло искорками и погасло…

Конец.

Часть 2 - Хобби (часть 2)

Это было давно. Во времена СССР еще. Когда студентов, и даже работников предприятий или учреждений посылали в колхозы – помогать с уборкой урожая. И послали одного паренька из одного НИИ в такую вот поездку. Он лаборантом там трудился, после института. Обычный такой паренек. Володя зовут. Любитель выпить и попеть песен под гитару. Все его, в общем, только по этим двум приметам и знали в основном. Работой и учебой он как-то не выделился, но прозвище Володя-гитарист носил по праву. Еще в институте, если где-то собиралась большая компания, то там тут же появлялся Володя со своей гитарой. И даже если изначально в компании не было выпивки, то она сразу как-то сама собой появлялась. Лилось вино, лились песни, и Володя был счастлив.

В колхоз он естественно приехал с гитарой. Его можно было видеть с ней в поле, в столовой, просто на улице и даже в бане. Заметить же работающего Володю было гораздо сложнее. Но от него никто ничего такого и не требовал – не мешает, да и ладно. А с музыкой хоть повеселее.

Поселили их группу в здании старой школы. Утром за ними приезжал автобус и отвозил в поле. Там они завтракали из полевой кухни, работали, обедали само собой, а вечером тот же автобус увозил их обратно с заездом в колхозную столовку, и потом они уже были предоставлены сами себе. Кто-то ходил в клуб на танцы или на показы фильмов, кто-то посещал лекции, организуемые местным активом для дорогих гостей, кто-то не вылезал из библиотеки, а кто-то просто пытался отдохнуть и выспаться. Володя же больше всего полюбил ежевечерние посиделки на скамейке возле клуба.

Каждый вечер, когда заканчивались танцы, фильмы, лекции и люди постарше расходились по домам, молодежь начинала свои гуляния. Ну если позволяла погода, конечно же. Парни и девушки стайками ходили по улицам, собирались на скамейках, пели песни, шутили, смеялись. Ну и выпивали, конечно. Володя был в этом всем как рыба в воде. Хоть и не местный был, а быстро стал для всех вроде как своим. Ну а что? На гитаре играет, поет, за словом в карман не полезет – душа компании. Да и на девок местных особо не заглядывался, все больше на выпивку. За что особое уважение заслужил у местных парней. Влился, в общем, в коллектив.

Самая большая компания всегда собиралась у клуба. Место там было очень удобное – рядом был разбит небольшой сад, со скамейками и укрывающей от лишних глаз тенью плодовых деревьев. Закуска опять же над головой. Приезжих только немного смущал, расположенный в дальнем конце сада и порядочно заросший, небольшой памятник. Там, еще в двадцатых годах, были похоронены трое комсомольцев. Они тогда приехали в деревню налаживать советскую власть и были зверски убиты местными кулаками прямо в здании сельсовета, располагавшегося в теперешнем клубе. Тут их и похоронили – прямо в недавно разбитом по их инициативе саду. Местные вроде бы на это не обращали внимания, но на приезжих городских такое соседство действовало строго отталкивающе. Петь песни рядом с братской могилой было для них как-то неуместно. Для всех кроме Володи. Единственное что его смущало – как-то рано отсюда все начинали расходиться. Ни разу никто из местных не досидел до полуночи. На уговоры продолжить веселье не поддавались, на вопросы – отмалчивались.

Наконец Володя смог разговорить одного из самых болтливых парней – тракториста передовика Колю:

– Николай, – шагая рядом и пьяно кося глазом, дергал его за рукав Володя, – Чего вы все разбегаетесь-то? Веселье же только начинается!

– Ну а тебе чего? Веселья мало? – хитро щурился Коля. – Вон иди, у реки парни собираются тоже. Там и веселись. Или за магазином.

– Ой, да там… – Володя сморщился как от кислого. – У речки холодно. И комарья полно. За магазином от ферм несет… А тут – благодать! Чего не сидится-то?

– Вот он нежный! – усмехнулся Коля, толкая в бок своего молчаливого друга Леху. – Воняет ему! Иди спать тогда, раз воняет! А с комсомольцами нашими не шути. Ежели собой дорожишь.

– Что? Ты о чем, Николай? Какие комсомольцы?

– Да те самые – в саду. Видал же их там.

– Памятник?.. Ну да… Видал… – Володя непонимающе шевелил бровями. – Но все же сидят там… Поют каждый вечер… Ничто не мешает.

– Так то вечер! А вот ночью подобных мероприятий проводить в том саду не рекомендуется.

– Почему? Везде же можно…

– А потому, Вова, что комсомольцы те, как говорят, были сами не прочь повеселиться, да песни попеть. И вот если кто загуляется в их вотчине, забудется, то и они тут как тут – с горячим участием. И коль сможешь ты, по их мнению, веселиться да гулять, то домой уйдешь. Пусть может и потрепанным. А коль нет – пиши пропало.

– В каком смысле…пропало?

– В том самом. Всех, кто, видать, не сдюжил, мы больше не встречали. Пропали они.

– Да ладно, Коль… – приостановился Володя. – Смешно ведь…

– Вот тебе и ладно. Вот тебе и смешно. Информацию я тебе передал, а верить или нет – решай сам, – развел руками Коля и скрылся вместе с Лехой в темноте.

Володя еще немного постоял в ночи, растерянно покачивая гитарой, почесал затылок, да и пошел к магазину.

– Навыдумывали небылиц… Дурачье суеверное… – расстроенный снова неудавшимся весельем, бормотал он под нос. – Сами даже и не пытались проверить, наверное. Да и что это за дикость вообще! Двадцать первый век на носу, а у них ту призраки! Комсомольцев!

Постепенно распаляясь, он говорил все громче и все сильнее жестикулировал. Внезапно ему страшно захотелось обернуться… Будто жгло что. Он встал прямо посреди улицы, помедлил немного, и повернулся всем телом назад. Там вдали, под тенью садовых деревьев кто-то был… Единственный фонарь над крыльцом клуба еще светил, но его свет слабо доставал до этого места. Только еще сильнее сгущались от этого тени. Три нечетких темных силуэта недвижно стояли в ряд. Вдруг они словно поменялись местами, перетасовались как карты в колоде. И снова замерли. Будто кому-то из них было плохо видно, и сосед уступил ему свое место. А смотрели они прямо на Володю. Ну, по крайней мере, ему так казалось. Он испуганно зажмурился и затряс головой, в надежде на галлюцинации. А когда снова открыл глаза, то никого в том месте не увидел. Только деревья и тени от них. А через несколько секунд погас и фонарь.

– Померещилось… – подбадривающе ущипнул он себя в кармане за бедро. – От этих басен и местного самогона и не такое увидишь… Дремучее местечко… А де-ло-вы-е все!..

К магазину, впрочем, он уже не пошел. И через четверть часа мирно спал на своем месте в старой школе.

В следующие несколько дней зарядили дожди. Не выходило нормально ни поработать, ни отдохнуть. Володя изнывал. Пару раз он порывался найти себе компанию на посиделки, бродил, пряча гитару под плащом, по деревне. Но никто, естественно, компанию ему не составлял. В школе ему играть тоже не позволяли, чтобы не мешал другим. И он, чтоб хоть как-то себя развлечь и потренировать память, записывал тексты и аккорды своих любимых песен в общую тетрадь. История же с призраками как-то подзабылась.

Но настали солнечные деньки, пошла бродить по улицам молодежь, и Володя расцвел. Тут же замаячил он со своей гитарой средь деревенских пейзажей. То в поле побренчит, то возле коровника попоет. И конечно же в первые же посиделки в саду при клубе без него не обошлись. Истосковавшийся по празднику, Володя был в ударе. Шутил, балагурил, пели и играл с каким-то неистовством, сам удивляясь свои способностям. Песни лились одна за другой. Воспоминание о жутковатой байке если и всплывали в его разгоряченной голове, то кратко и отрывисто. Володя на это только посмеивался сам себе: «Нечего меня тут стращать. Вот ни за что сегодня отсюда не уйду пока самому не надоест». И заводил очередной шлягер. Он спел и про клен, и про Комарово, и про то, что не надо печалится, и про школьное окно. Успех его у публики был неимоверный. Если бы не сдержанная деревенская степенность, то его наверняка бы понесли на руках.

Понемногу темнело. Люди приходили, пели, уходили. Приходили другие, тоже пели, и тоже уходили. Казалась, что вся деревня сегодня отметилась в этом саду. А Володя все пел и пел. Он мало что замечал в своем артистическом неистовстве. В какой-то момент ему показалось, что он остался один. Он не прервал своего исполнения, но колючая мысль шаркнула по нервам: «Испугались! Разбежались! А ну не просто так?». Володя чуть сбавил жар и покрутил головой. Ан нет! Вон же! Паренек сидит на другом конце длинной садовой скамейки. А вон еще один. От ближайших кустов идет. Видать по нужде отходил. Ничего! Не все еще потеряно! Не все еще заморочены суевериями и бабкиными сказками! Есть еще люди в селениях!

Володя довольно ощерился и на прежнем кураже, с вывертами закончил петь песню про черного кота. В конце он задорно и звонко вдарил по струнам и неспеша, с важной деловитостью бывалого гитариста заглушил их ребром ладони.

– Ну что, ребята? – обратился он к уже троим парням на скамье. – Отдыхаем?

Парни переглянулись и как-то очень быстро оказались рядом с Володей. При этом они не вставали, не переходили в его сторону. Володя не приметил даже чтобы они хоть как-то перебирали ногами по земле. Словно бы все трое подъехали к нему по скамейке как по маслу.

– Отдыхаем, чего ж не отдохнуть? – хрипло каркнул первый, тот который оказался ближе всего к Володе, с правой стороны. Буквально впритык к нему. – А ты, я вижу, большой весельчак?

Только сейчас Володя заметил, что эта троица была ему совсем незнакома. Не то чтобы он так хорошо знал каждого жителя деревни, но молодежь видел всю. Хотя бы один раз, но повстречался с каждым. На лица помять имел он хорошую. И вот этих троих видел точно впервые. Были они все какие-то странные… Помятые, бледноватые, и одежда какая-то…не та… Словно бы не местные, что ли. Местные-то все как один были загорелые, бодрые, плечистые. Да и одевались пусть не по последней моде, но весьма сносно. А эти… Кого-то они Володе напоминали… Но кого?..

– Веселюсь понемногу, – немного растерянно кивнул гитарист, мучительно выводящий в голове причину, вынуждавшую его начать побаиваться этих парней. – Это дело привычное.

– Вот ведь совпадение! – скрипуче «гыгыкнул» дальний от Володи парень. – И мы ведь тоже не прочь гульнуть!

– Могем такое! – хлопнул себя по коленям третий, тот что сидел в середине… Вернее…раньше сидел… Или Володе так просто казалось в темноте… Просто теперь этот третий плотно подпирал его справа. Ровно там, где, вроде бы, сидел первый, с каркающим голосом. Спутать их было нельзя – этот был и поплотнее, и говорил ровно, слегка даже высоковато.

– Могем! – подтверждающее карканье раздалось неожиданно слева. Оттуда, где только что никого не было. Уж в этом-то Володя был полностью уверен. Теперь же его плотно подпирали и оттуда. И как только он так незаметно пересел? Володя недоуменно смотрел на блестевшие из-под жутко старомодной кепки глаза каркающего. Худое и бледное лицо его будто бы источало холодный свет и было совершенно бесстрастно. Никаких эмоций, никакого движения мышц. Словно посмертная маска. Володе даже на миг показалось, что у парня отсутствует рот – настолько плотно были сжаты его тонкие, в ниточку, губы. А сами глаза казались сделанными из какого-то блестящего, переливающегося минерала.

– Ну чего смотришь? Играй, – каркнул незнакомец и его лицо пересекла широкая и тонкая улыбка. Словно там, где на лице только что не было ничего, провели острой бритвой, оставляя тончайший, чуть расходящийся разрез. – Играй, играй… – легонько подоткнул его локтем каркающий.

– Ага. А мы послушаем, – скрипучий голос, безусловно принадлежавший второму незнакомцу, сидевшему от Володи дальше всего, прозвучал спереди.

Володя с трудом оторвался он жутковатого лица каркающего и посмотрел прямо перед собой. Чуть выше уровня его лица, практически глаза в глаза с ним, стоял маленький, не больше полутора метров ростом, паренек – обладатель скрипучего голоса. Лицо его было так же бледно, но совсем не мертво. На нем постоянно что-то двигалось, дергалось, шевелилось. Создавалось впечатление, что все его составляющие постоянно меняются местами. Все, кроме правого глаза. Он попросту на этом лице отсутствовал, оставив вместо себя давно зарубцевавшуюся рану. В руках скрипучий вертел сверкавший в свете фонаря нож.

– Или ты может нашей компанией брезгуешь? Не ко двору мы тебе может пришлись? – скрипучий не сказал, а как-то выбросил эти фразы из дергающегося рта. – Так ты скажи. Мы ж к тебе со всей нашей пролетарской прямотой обращаемся. И от тебя того же ждем.

– Ага. С ней самой. Обращаемся, – дружно кивнули каркающий и высокий голоса, и Володю еще плотнее зажало на скамейке между двух незнакомцев. Жалобно тренькнула гитара.

С пролетарской прямотой… Мысли в Володиной голове, хаотично роившиеся во время этого разговора, вдруг замерли и подобно дохлым мухам попадали вниз. Осталась только одна. Даже не мысль… Смутное воспоминание: «…комсомольцы те, как говорят, были сами не прочь повеселиться, да песни попеть…». Эти слова Николая заслонили собой все. И Володя, сам себя не помня, запел. Ему было нехорошо. Тошнило, кружилась голова, глаза застилала какая-то пелена и само сознание вот-вот готово было покинуть его. Но он пел и пел, весь свой, уже не раз повторенный за вечер репертуар. Неведомо откуда в памяти всплывали и другие, казалось навсегда уже забытые и отпущенные из души и сердца песни. Он пел даже те, которые толком и не знал. Они сами как-то возникали на языке, а пальцы сами по себе ставили нужные аккорды.

Давно уже погас фонарь на крыльце клуба, уже  никто не поджимал Володю с боков, а песни все шли непрерывным потоком. Гитарист не замечал ни усталости, ни боли пальцах, ни одолевавшего сна. Все его мысли были только о том, как дотянуть до утра. Чтобы не кончился репертуар, не сорвался голос, не порвались струны.

Троица незнакомцев, постоянно меняясь местами, сначала наседала на него. То нависая над ним, то выстраиваясь спереди, то возясь сзади. Словно давя на него, пугая. Но постепенно они как-то поотстали от непомнящего себя Володи. Расслабленно прохаживались рядом, пританцовывали, даже иногда что-то подпевали. Но никуда не уходили. Лишь только когда за деревьями проблеснул первый солнечный луч, а где-то в дальнем конце деревни загорланил петух, троица вдруг куда-то засобиралась.

– Молодец, артист! – каркнул первый. – Уважил.

– Добро, добро… – высоким голосом подхватил другой и похлопал не смолкавшего Володю по плечу. – Отдохни, отдохни…

Володя с трудом смог заставить себя прекратить играть и изумленно уставился на свои разбитые о струны руки.

– С комсомольским приветом объявляю тебе благодарность, – проскрипел третий и хлопнул своей пятерней по раскрытой Володиной ладони. И все трое не торопясь, но и нигде не задерживаясь, немного вразвалочку скрылись в зарослях вокруг братской могилы.

Володя проводил их немигающим взглядом и вдруг понял, что в его ладони что-то лежит. Пугаясь, он скосил на нее глаза. Потускневший и местами тронутый коррозией комсомольский значок рубиново блеснул в зарождавшихся солнечных лучах.

Володю нашли работники клуба. Он сидел на той же скамейке среди обломков гитары, с безумным немигающим взглядом и знаком РКСМ на груди.

…….

– А что такое РКСМ?.. – тихо, стараясь подавить легкую дрожь в голосе, спросила Катя.

– Российский коммунистический союз молодёжи… Комсомол… – хмуро ответила Таня. – ВЛКСМ это потом будет.

– Спасибо… Я голосую, – так же тихо и со вздохом сказала Катя. От вздоха затрепетало пламя свечей, а одна, ближайшая к ней, даже погасла.

– Классно, Тина, – Лена таращила на «отчитавшуюся» глаза, заново зажигая свечу. – Я даже замерла.

– Весьма… – согласилась и Таня. В этот вечер она все больше хмурилась. Лене казалось, что это все от того, что ей сегодня выходило читать последней в круге, а все истории как на подбор хороши. Это создавало угрозу обычному Таниному первенству. Впрочем, это малодушие Лена ей прощала. Ведь, наконец-то, настала ее очередь наводить на всех ужас.

Продолжение следует...

Часть 4 - Хобби (часть 4)

Часть 1 - Хобби (часть 1)

– Один человек задержался допоздна в гостях. Это были какие-то его малознакомые товарищи. Друзья друзей. И жили они в малознакомом ему районе. Из новых, куда не так часто ездишь, живя в центре города. Ну, без особой надобности. Идет он, значит, по картам в телефоне дорогу проверяет. Время-то позднее, транспорт не ходит, а на такси дорого. Ну не то чтобы прям уж сильно…но у него небольшие финансовые проблемы. В общем… Решил он прогуляться немного – расстояние для такси сократить. А там и подешевле будет. Идет он идет, на экран поглядывает. Не только на карту – просто еще что-то смотрит, читает. Скучно же. И решил через парк срезать. Ну или не парк, а аллею. Темное место в общем, с деревьями. А телефон ярко светит в темноте, слепит немного. Как поднимешь глаза от него, так не видно ничего. И тут раз…глаза он поднимает, а перед ним ребенок стоит! Мальчик, лет шести. Бледненький такой, неподвижный и весь какой-то…неестественный что ли… Словно фигурки картонные, которые у дорог ставят для водителей. Чтоб они не расслаблялись и внимательнее были. Мужик даже подскочил от неожиданности. В телефоне заерзал, фонарик включил, подсветил – нет никого… Думал померещилось. Обман зрения, все дела… И правда ведь, чего только не почудится, когда после яркого света в темноту глянешь. Пошел он, значит дальше. Вроде как забыл про то что произошло. И тут телефон зазвонил…

Мужик дернулся от неожиданности. Он как раз пролистывал статью про всякую нечисть – на вечеринке зашел разговор про потустороннее. Про призраков, домовых, упырей... Вот он и уточнял детали. Впечатлила его эта тема. А ночь же, темно, тихо. Боязливо ему. А тут этот звонок… Телефон выпал, в общем, светит из травы. Номер неизвестен. Мужик вдохнул-выдохнул, репу почесал, щеки потер, успокоился вроде как. А телефон все звонит. Долго так, безостановочно. Уже должен был прерваться вызов по времени. Есть же там какие-то ограничения. А не прерывается. Звонит. Ну он его поднял. Принял вызов. И молчит, слушает. А там тихо так – ни треска, ни шороха, ни дыхания. Как будто телефон нерабочий вообще. Он на экран глянул – соединение есть, часики тикают. Опять к уху приложил – тишина. Хотел сбросить и дальше пойти, но оттуда голос. Вроде бы детский, только замученный какой-то, тусклый:

– Дяденька.

Мужик опешил. Глаза таращит. Думал, что послышалось. А оттуда опять:

– Дяденька.

Мужик чуть язык не проглотил. Рот открывает – ответить хочет. А не может. Пересохло все во рту, спазмом горло свело. Мычит что-то, кряхтит, кашляет.

– Дяденька. Вам нужна помощь, – голос громче стал и настойчивей. И мужика как раз отпустило:

– Мне? Нет не нужна мне помощь. Кто это?

– Нужна. Он идет.

– Ч-что? Кто это говорит?

– Я, – повисла пауза. – Повернись. Направо.

Мужик поворачивается, смотрит. А там темно, хоть глаз коли. Он телефоном подсветил, экраном, и видит – стоит чуть поодаль мальчишка. Еле-еле видно его в неверном свете. Бледный какой-то, одет странно, в лохмотья какие-то древние. Стоит и молчит, не двигается. И самое главное – никакого телефона нет у него, руки расслаблено вдоль тела висят прутиками тонкими. А из телефона, хоть мужик и у уха его не держит, а слышится:

– Пойдем, дяденька. Я помогу. Он идет.

Мужика будто холодом побило. Закоченел как будто он. Двинуться не может, сказать ничего не может, только глаза дико таращит. Не понимает ничего. А все светит на пацана, звонок не сбрасывает. Чувствует только, что от ужаса сейчас сознание потеряет. А мальчик руку поднял, и пальцем его к себе манит:

– Пойдем. Времени мало, – это в телефоне опять раздается.

Выходит, что этот мальчик мужика зовет, что это он с ним разговаривает. Но и рот-то у него не открывается! Губы не шевелятся! А голос-то идет!

– Он уже близко. Нам нужно уходить.

– К-куда? Кто он? – только и смог мужик выдавить, а сам чувствует – голова плывет, сейчас грохнется.

– Он, – пацан руку, которой мужика манил, в сторону отвел, и пальчиком тычет. – Там. Посмотри.

Мужик туда глядь, и не видит нечего. Тьма. Вдалеке только, где аллея кончается, фонари уличные поблескивают. Он и так, и сяк глаза напряг – ничего. И, вдруг, видит – что-то в темноте будто шевелится. Будто движется кто-то. И точно, с того края откуда он сам пришел, входит в парк какая-то фигура. Черная. Вот только что не было там никого, а теперь уже есть. Словно из тьмы соткалась она. И тут же погасла та ниточка фонарей, что улицу у края аллеи подсвечивала. Аллея не широкая сама по себе, но длинная. Между двух частей улицы зажата. Вдоль длинных сторон дома стоят, вдоль коротких – просто дорога. И фонари по всему периметру, ну как всегда на улицах. И вот по мере приближения этого черного, все фонари по обеим сторонам, и даже окна ближайших домов, гаснут. Чик, и темнота. Словно кто линию черным фломастером прочертил. И эта линия движется…движется… Прямо к мужику этому. И как-то холодом каким-то с той стороны тянет. Сырым таким и затхлым. Словно из подвала или погреба. А мужик-то будто к месту прирос, сойти с него не может. Только на пацана поглядывает, да на то как свет гаснет все ближе и ближе.

– Ты так же погаснешь, – это пацан опять из телефона ему вещает. – Нужно идти. Я – ухожу.

И шаг назад делает. Его и так видно было плохо, а тут вообще как будто полупрозрачным стал – еще шаг сделает и растворится во тьме. Но руку опять к мужику тянет, будто с собой приглашает. Мужика аж пробило. Дошло до него, что дело тут нечисто, что сейчас сгинет он в темноте этой А этот вот мальчонка – его единственный шанс на спасение. Бросился он к пацану, словно сквозь преграду какую невидимую, за руку того схватил, и сам не понял как побежал. Вот только что будто изваяние стоял, а тут несется, не разбирая дороги. Вернее мальчик этот бежит, и его за собой тянет. И бежит-то он как-то странно – быстро, ловко, словно зверь какой, а не человек. И словно видит он в темноте не хуже чем днем. А уж мужика тянет – как будто не рукой за руку его держит, а к мотоциклу привязал. У мужика только кусты да деревья по сторонам мелькают. И уж и парк должен был кончиться, а все нет ему конца. Бегут они и бегут. По началу хоть свет еще мелькал то там, то тут. Теперь и этого не стало. А они все бегут… Когда же вокруг какие-то постройки стали появляться деревянные, мужик уж совсем подумал, что умом тронулся. То дом мелькнет с садом заросшим, то колодец покосившийся, то телега какая-то полуразваленная. Но этого-то всего никак не могло быть там! Они же даже из парка городского не выбежали! Или выбежали?.. Выбежали, а он и не заметил? Хотя это решительно было невозможно. Но, даже если так, то где они тогда? И зачем? А пацан, знай, его за собой тянет.

– Эй! – попробовал мужик окликнуть его. – Эй! Куда ты меня ведешь?

Но тому все нипочем. Будто не слышит. А тут мужик и вообще забыл, что спросить что-то хотел – вокруг кресты замелькали … Это был уже совсем перебор. Если раньше он относился ко всему как-то рационально – может, пропустил что, не заметил, не обратил внимания, неправильно воспринял. Но кладбища-то даже близко тут быть не могло. Ближайшее находилось в совершенно противоположной части города. Пробежать такое расстояние за столь короткое время было нереально. Где-то внизу живота, тянуще заворочался страх. Он быстро, липкими волнами распространился по всему телу, покрыл его холодным противным потом, сжал сердце и сдавил легкие. Самым страшным было то, что своих ног мужик уже давно не чувствовал, но продолжал бежать. И вдруг они остановились…

Мужику еще какое-то время казалось, что все вокруг убегает назад, будто он продолжает движение, но это быстро прошло. Такой темноты как в том парке уже не было. Сверху, с ясного и чистого неба на него светила яркая полная луна. Впереди, спиной к нему стоял все тот же мальчик и все еще держал его за руку. Слева, справа, сзади, впереди, и вообще куда доставал глаз, из земли торчали кресты. Старые, покосившиеся от времени, изъеденные гнилью и насекомыми, они словно бы собрались здесь, чтобы посмотреть на то, что будет дальше происходить. Мужик посмотрел вниз. У самых его ног, справа, была могила. Рядом находились кучи вырытой земли и валялся такой же потрепанный временем крест.

– Мы пришли, – неожиданно, не оборачиваясь сказал мальчик. Мужик первый раз услышал его голос не через телефон. – Успели.

– Ч-что? Куда мы пришли? – от ужаса мужик сам не понимал как и что он говорит. Свой собственный голос ему будто со стороны слышался. – Почему мы здесь? От кого мы бежали? Кто ты такой?

– Мы пришли домой, – мальчик пожал плечами. – Если бы мы оттуда не ушли, то он забрал бы тебя. Как забирает многих.

– Кто? Куда забирает? – мужик пытается храбриться, успокоить себя. Но самому страшно до чертиков. Оглядывается постоянно. А бежать не знает куда и как – кресты его будто обступили.

– Колдун. Попасть к нему – большая неудача для человека. Он похоронен был там. Давно. А теперь его потревожили. Вот он и блудит.

– Что? Какой колдун? Ты о чем? И… Ты-то кто сам? И почему у тебя здесь дом?..

А малой все так же спиной стоит, не поворачивается. Так с ним и разговаривает:

– Я? Упырь.

– Упырь? – мужик руку к пацану протянул. Повернуть к себе хотел. А рука дрожит так мелко-мелко. – Но почему же ты мне помог? Для чего? Ты же ведь тоже… – он хотел сказать «нечисть», но осекся.

– Я? Для себя, – тихо сказал мальчик и повернулся к мужику лицом. Последнее, что тот увидел, было бледное детское личико, которое пересекала жуткая пасть в несколько рядов мелких и острых зубов.

……

Света закончила и облегченно выдохнула. Эффект был неплох – Лена глупо улыбалась, Тина нервно грызла ручку, Катя часто моргала, и даже Таня была как-то подозрительно молчалива и сосредоточенна.

– Неплохо… – наконец сказала хозяйка. – Голосуем.

Девушки молча переглянулись и что-то записали в своих листочках для голосования. Их перед каждым сборищем распечатывала на принтере Таня. Саму форму и устрашающий дизайн листков придумала тоже она. Следующей на очереди была Тина. Она серьезно зыркнула на всех поверх очков, спрятала погрызенную ручку и развернула свою тетрадь.

Продолжение следует...

Часть 3 - Хобби (часть 3)