Серия «Культ»

Я остановился на заправке, чтобы выпить кофе. Горький, чуть дымный аромат ненадолго оттеснил усталость. Я сделал глоток, на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями, и почувствовал, что готов ехать дальше.

Завёл двигатель, ещё немного посидел, размышляя о предстоящем разговоре с Аней. В голове крутились фразы, которые я хотел ей сказать, — но ни одна не казалась подхлдящей и правильной. Глубоко вдохнув, я вбил маршрут в навигатор — и наконец тронулся в путь.

Ветер глухо стучал в стёкла, фары выхватывали из тьмы чёрные силуэты деревьев, а мокрые ветви, казались призрачными руками, тянущимися к машине. Воздух пропитался свежестью и запахами ночного леса, хвои и еще чего‑то едва уловимогою Запахом тревоги и безысходности. В зеркале заднего вида таяли огни заправки, а впереди только ночь, дорога и неясное предчувствие неизбежного.

Через каких‑то пару километров навигатор начал сбоить и монотонно, навязчиво повторять:

— Поверните налево… Вы ушли с маршрута. Прямо 300 метров, затем развернитесь… Вы ушли с маршрута… Через 500 метров поверните налево…

— Да заткнись ты уже! — выпалил я и раздражённо выключил навигатор, с силой ткнув пальцем в экран.

В тот же миг радио само включилось — и на всю громкость загрохотала песня группы «Пикник»:

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь,

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль, не светит в пути звезда,

Нарисована что ли, нарисована что ли? Да…

От неожиданности я вздрогнул и инстинктивно потянулся к регулятору громкости. В этот момент машину резко повело в сторону — я едва успел схватиться за руль. Ослепительный свет встречных фар ударил в глаза, сердце ухнуло в груди. Я резко дёрнул руль вправо — и в последний момент, с леденящим свистом шин, увернулся от несущегося навстречу КамАЗа.

Не успел я перевести дух, как прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник силуэт —неподвижно стоявший посреди дороги. Я снова рванул руль, машину занесло, она заскользила, теряя сцепление с мокрым асфальтом. С жутким грохотом меня швырнуло в кювет — удар, скрежет металла, фары погасли, двигатель заглох.

По лицу заструилась тёплая струйка крови, в глазах помутнело и мир поплыл, распадаясь на фрагменты. Последнее, что я увидел, — тёмный, силуэт, шагающий в мою сторону. А потом— меня окутала тьма. Где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, донёсся скрип открываемой двери. Но я уже не мог пошевелиться. Сознание ускользало, растворяясь в этой тьме.

***

Я услышал голоса, а потом чьи‑то осторожные прикосновения. Постепенно я начал ощущать собственное тело. Лицо согревали тёплые лучи солнца, темнота медленно расступилась, и я открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомом мне месте. На бревенчатых стенах, на полках – везде были иконы. Но что‑то в них казалось странным, непривычным — лица на них были чересчур живые, словно смотрели прямо на меня… От этого становилось не по себе. В воздухе витал аромат сушёных трав, с примесью мёда и лесных ягод.

— Проснулся? — раздался приятный голос.

Я повернул голову и увидел молодую девушку в голубом летнем платье. Она стояла у окна, улыбалась и неторопливо перемалывала что‑то в деревянной ступке. Лучи солнца обрамляли её силуэт, придавая ему неземное сияние. Я подметил что у нее невероятно красивые черты лица.

— Где я? — прошептал я и закашлялся: в горле пересохло, словно я не пил несколько дней.

— Ты у нас в деревне, — спокойно ответила девушка. — Отец нашёл тебя в лесу без сознания и принёс сюда.

— Я… я не помню, — с трудом выдавил я. Боль в голове вспыхнула с новой силой, я невольно скорчился, стиснув зубы.

Девушка, заметила мои муки и мягко сказала:

— Постарайся не напрягаться. Тебе нужен покой.

— Ничего не помню, — с горечью прошептал я. — Даже как меня зовут, не помню…

— Бедный, — вздохнула она с ноткой печали и добавила: — Меня зовут Маша.

Она подошла, присела рядом, бережно приподняла мою голову одной рукой, а другой поднесла к губам чашку, от которой исходил лёгкий пар. В воздухе разлился тонкий ягодный аромат.

— Что это? — спросил я настороженно, вглядываясь в её глаза.

— Отвар из лесных ягод, дикого мёда и трав. Пей.

Я с недоверием сделал первый глоток. Тёплая, чуть терпкая жидкость коснулась языка — и вдруг жажда стала настолько невыносимой, что я уже не мог остановиться. Жадно, залпом осушил всё содержимое чашки.

— Вот и молодец, — улыбнулась Маша. — Вечером придёт отец и всё тебе расскажет, а пока ты должен отдыхать.

Она встала, поправила одеяло, заботливо укрыв меня поплотнее, и указала на стул у кровати, на котором стоял небольшой колокольчик с деревянной ручкой. Металл украшали узоры, напоминающие славянские руны — тонкие линии переплетались, будто ветви древнего дерева, хранящего вековые тайны.

— Я буду в соседней комнате или в огороде. Окно оставлю открытым, а если тебе что‑то понадобится, звони в этот колокольчик.

Шум в голове постепенно утих, веки отяжелели, мысли замедлились. Я глубоко вдохнул аромат трав и мёда — и провалился в глубокий сон, без сновидений, спокойный и целительный.

***

Меня разбудили голоса, доносившиеся из‑за двери. Машин — уже знакомый, лёгкий и мелодичный, — и второй: низкий, басистый, но удивительно приятный, словно убаюкивающий, монотонный гул, похожий на отдалённый звон колокола.

Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату вошёл старик крепкого телосложения. Седая борода спускалась почти до груди, а в руке он держал массивную палку — не трость, а скорее посох, потемневший от времени, с заметными следами долгой службы. Взгляд у него был твёрдый, испытующий, но в глубине глаз теплилась доброта.

Он грузно опустился на стул рядом со мной и приложил ладонь к моему лбу. Ладонь была огромная — такая, что могла бы целиком обхватить мою голову и раздавить одним движением. Но касание вышло осторожным и даже бережным, почти отеческим.

— Жар прошёл, и то хорошо, — пробасил он, внимательно изучая моё лицо. — Я Игнат. Ну а с дочкой моей ты уже знаком.

«Дочка?» — промелькнуло у меня в голове. Я невольно окинул взглядом дверь, будто надеясь увидеть в проёме кого‑то ещё. Маша казалась слишком молодой, слишком светлой, чтобы быть дочерью этого сурового, изборождённого годами человека с глубокими морщинами. Но я промолчал и лишь слегка кивнул.

Старик усмехнулся, будто прочёл мои мысли.

— Да, дочка, — подтвердил он, слегка постучав посохом по полу. Звук получился глухим. — У меня одна она. И слава богу, скажу я тебе.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на рукояти палки и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалась не просто заинтересованность — казалось он пытался разглядеть что‑то за пределами моего лица, в самой глубине моей памяти.

— Ну, рассказывай, — наконец произнёс

— Что помнишь?

Я попытался собрать обрывки воспоминаний, но в голове клубился туман. Перед глазами мелькали вспышки, дождь, слова из какой‑то старой песни и чей‑то силуэт, надвигающийся на меня… Образы возникали и тут же растворялись, как дым на ветру.

— Ничего, — выдохнул я. — Ничего не помню.

Игнат кивнул, будто это и ожидал услышать.

— Бывает, — сказал он. — Память — штука хитрая. Придёт, когда будешь готов. А пока лечись, набирайся сил. У нас тут прям санаторий, и время течёт совсем по‑другому. Игнат улыбнулся и вышел из комнаты уводя с собой Машу.

За окном щебетали птицы, в комнату проникал луч уходящего солнца. Он осветил пылинки, кружащиеся в воздухе, превратив их в золотые искорки. В этот момент я вдруг почувствовал невероятное облегчение — будто тяжесть, давившая всё это время, начала понемногу рассеиваться.

Солнце освещало её силуэт, очерчивая золотистый контур вокруг фигуры. Солнечные лучи нежно заигрывали с её волосами, выхватывая то один шёлковый локон, то другой, превращая их в сияющий нимб. На мгновение мне показалось, что это не Маша вошла в комнату, а ангел спустился с небес.

— Привет, — ответил я и осторожно попытался сесть.

Вопреки ожиданиям, острая боль не пронзила тело. Она исчезла бесследно. И мне без труда удалось принять сидячее положение.

— Чувствую себя отлично, — произнёс я. — прогуляться бы, если ты не против.

— Не против, но сначала — нужно сначала тебе нужно поесть, ты потерял много сил, — улыбнулась Маша и исчезла в дверном проёме, оставив после себя едва уловимый аромат полевых цветов.

Через минуту она снова вошла в комнату, но уже с рубашкой и брюками в руках. Ткань была мягкой и слегка поношенной, будто уже давно и верно служила кому-то другому.

— Одевайся и приходи за стол, — сказала девушка. — Всё уже готово.

В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, густой каши с молоком и знакомого травяного чая — тёплого, успокаивающего. Запах пробудил во мне настоящее чувство голода, и я вдруг осознал, насколько давно не ел по‑настоящему. Желудок отозвался тихим урчанием, а во рту мгновенно скопилась слюна.

Стол ломился от изобилия. Тут тебе и пышные блины с мёдом, и печёные румяные, яблоки, с карамельной корочкой, и кадка с творогом, усыпанная дроблёными орехами. А в центре стола величественно стоял кувшин с парным молоком.

Маша поставила передо мной тарелку с густой геркулесовой кашей, ещё дымящейся, и налила молока в чашку. И без слов было ясно: всё здесь своё, домашнее, без консервантов и добавок — настоящее, живое.

— А где… — я замялся. Как‑то неудобно было называть её отца просто по имени.

— Папа? — подсказала девушка с лёгкой улыбкой.

— Да… не знаю, как по отчеству.

— Игнат Ярославович, — кивнула Маша. — Его так никто не называет — не любит. Просто Игнат. Или, на худой конец, дед Игнат. — Она села напротив и добавила: — Он сейчас помогает на пастбище с лошадьми. Ночью что‑то или кто‑то их сильно напугал — они разнесли конюшню и разбрелись.

Я невольно поднял глаза на Машу. Мой взгляд скользнул по её лицу, потом — чуть ниже… и остановился. Я словно зачарованный, не мог отвести глаз от её груди. Но когда осознал, куда смотрю, засмущался и тут же резко опустил взгляд в тарелку с кашей, чувствуя, как щёки заливает жар.

Утренний двор, залитый солнечными лучами, окончательно заставил меня забыть о том, что со мной произошло, и о том, что я здесь всего лишь гость. Я чувствовал себя как дома. По двору деловито сновали куры, слышалось блеяние коз, а над головой раскинулось чистое, безоблачное небо — ни единого облачка.

— Ну что, пойдём? — сказала Маша, выходя из сеней.

Я послушно кивнул и пошёл за ней. Мы вышли за ворота и двинулись по насыпной дороге. Шли довольно долго, и я не переставал удивляться: ни машин, ни мотоциклов на пути не встретилось, лишь гужевые повозки, покрытые лаком и украшенные резными узорами, такими же как и на всём в этой деревне.

С нами постоянно кто‑то здоровался, приветливо улыбался и махал рукой.

— Мы все друг друга знаем, — сказала девушка, будто прочитав мои мысли.

Я шёл и даже не пытался вспомнить хоть что‑то. «Память сама придёт, когда будет готова», — вспомнились слова Игната.

— Пришли, — объявила Маша, когда мы вышли из посадки и оказались на вершине холма.

Вид захватывал дух: под нами плавно текла широкая река, её поверхность отливала серебром в солнечных лучах, а вдоль берегов тянулись густые заросли ивняка.

— Аккуратнее, — предупредила она и сделала шаг к обрыву. Там, в склоне холма, оказались импровизированные ступеньки и небольшие сиденья, вырубленные прямо в земле.

Мы уселись и просто болтали обо всём на свете. Маша рассказывала, как убегала сюда в детстве, когда злилась на отца. Но он всегда её находил — и никогда не ругал. Приходил сюда, приносил печёных яблок с мёдом, и молча сидели глядя на закат.

Она рассказала, что её мама пропала в лесу, когда ей, Маше, исполнилось десять лет. На мой осторожный вопрос о её возрасте девушка сильно засмущалась и поспешно сменила тему.

Весь день мы гуляли, заглянули и в конюшню. Лошадей уже собрали и привели обратно.

— О! — раздался знакомый бас. — А вот и наш незнакомец. — сказал Игнат, вытирая руки о рубашку, и направился в нашу сторону.

Тот, кому он только что помогал управляться с лошадью, тут же выпустил животное из рук. Как только Игнат отошёл, лошадь встала на дыбы, громко заржала и начала бегать по кругу.

— Ну ты и валенок, Ваня! — крикнул ему Игнат и добродушно рассмеялся.

На вид Ване ему было лет двадцать, невысокий парень с детскими чертами лица и очень большими, удивлёнными глазами. Он не сразу понял, что произошло, но как только оцепенение спало, бросился вслед за лошадью.

Игнат подошёл и крепко пожал мне руку. Рукопожатие оказалось настолько сильным, что у хрустнули косточки, но я не подал виду.

— Как ты?

— На удивление, очень даже хорошо.

— Ну вот видишь, а прошло-то всего два дня.

Именно это меня и удивляло: ещё вчера я чувствовал себя полностью разбитым, а, по словам Игната, когда меня нашли, я был почти мёртв. Но уже сегодня я чувствую себя полным сил.

— Я же говорил: у нас время по-другому идёт. Здесь всё по-другому, привыкай.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а потом добавил:

— Вот бы ещё знать, как звать тебя. Негоже человеку без имени.

— Я так и не вспомнил, — пожал я плечами.

— Что ж… Пока будем звать тебя Даниилом, если ты не против?

Я кивнул, давая понять, что не против.

Маша выскользнула из моих объятий, и её образ растаял, — а я снова оказался в комнате с иконами.

Мне показалось, что в одной из икон я узнал Игната. Ещё я заметил, что вместо крестов на всех иконах изображено подобие палки с перевёрнутым треугольником на верхушке. Символ был странным, чужим, словно пришедшим из тех религий, о которых я не знал. Я поморщился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

В окне отразились отблески огней.

Я выглянул. Вдоль забора шли ровным строем люди. Они двигались, опустив головы так низко, что лица их скрывались в тени. Кто‑то нёс факелы — неровное пламя которых отбрасывало пляшущие тени на забор. Другие высоко поднимали над головой иконы и в свете огня лики на них казались живыми.

Я невольно сглотнул.

В горле запершило, я вышел из комнаты взял ковш и зачерпнул из бидона, но как только поднёс его ко рту, как во дворе что‑то грохнуло. От неожиданности я окатил себя ледяной водой — капли побежали по шее и груди, охлаждая кожу.

Я осторожно подошёл к двери, прислушался — тишина. Медленно открыв дверь, я вышел во двор

— Не спится? — раздался Машин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Уф, напугала!

— Прости, — виновато сказала девушка. На ней было такое же белое платье, как и в моём сне, — только вместо венка на голове чёрная плетёная верёвочка. И этот аксессуар делал её облик ещё более загадочным и притягательным.

— Я услышал звук, а потом смотрю — люди с факелами, — объяснил я. — Подумал, что кто‑то пробрался в огород… А тут ты.

— Мы идём почтить духов, — спокойно ответила Маша. — Мы делаем это каждый месяц, на полную луну. У нас такая традиция. — Она слегка засмущалась и добавила: — Я бы пригласила тебя, но пока не могу.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Понимаешь, — она заговорила тише, будто доверяя мне свою тайну, — чтобы участвовать, должно быть родство с усопшими. Хотя бы по самой дальней линии. А у тебя его нет. — Она на мгновение замолчала, улыбнулась и тихо добавила: — Пока нет.

Её слова повисли в воздухе, наполняя ночь новым смыслом. Я не успел их осмыслить, как Маша продолжила:

— Возвращайся в дом и ложись спать. Завтра я тебе кое‑что покажу. — Она улыбнулась, взяла меня за руку и легко, почти невесомо, поцеловала.

От этого поцелуя всё внутри сжалось — тепло разлилось по телу, а сердце забилось чаще. Я стоял, заворожённый, не в силах вымолвить ни слова.

Маша отступила на шаг, улыбнулась и молча направилась вдоль аллеи, к мерцающим вдали факелам. Её силуэт на мгновение замер в отблеске луны, а затем растворился в ночи.

***

На завтрак были драники со сметаной — пышные, золотистые, с аппетитной корочкой. Я не понимал, когда она успела наготовить всё это. Стол снова ломился от еды — рядом дымилась каша, лежали ломти свежеиспечённого хлеба, а в центре стояла миска с мёдом и ягодами.

Перед завтраком я решил умыться из бочки. Струи стекали по лицу, пробуждая окончательно ото сна. В ряби воды я поймал своё отражение и замер: мне показалось, что я выгляжу на много моложе чем должен.

Я окинул взглядом свой торс. Не помню, чтобы я всегда таким был. Чётко очерченные мышцы, кубики пресса и чистая, без единого прыщика, кожа.

Я попытался вспомнить свой возраст, но тщетно.

Ни имени, ни возраста — человек без прошлого и с неизвестным будущим. Эта мысль неприятно кольнула. Внутри что‑то сжалось. Но я тут же отмахнулся. Может и к лучшему? Кто знает, от чего я бежал?

После завтрака мы отправились в лес. Маша хотела показать мне святыню, скрытую в самой его глубине. Она говорила, что ведёт меня к священному месту, куда местные ходят просить об урожае или здоровье — кому что нужно. В её голосе звучало что‑то тёплое и почти детское — будто она предвкушала показать мне какую‑то особенную, тайную часть своего мира.

Я слушал и кивал, но мыслями был далеко. Всё это казалось мне странным и одновременно обыденным. Два мира, столкнулись во мне.

Я помнил город, интернет, машины, обрывки новостей — но абсолютно не помнил свою жизнь. Кто я? Кем был? Где жил? Казалось, я видел тот мир, только по телевизору, но сам жил в этом мире. В мире с Машей, Игнатом, странными иконами и песнопениями по утрам.

— Ты вообще слушаешь? — обиженно спросила Маша.

— А, прости. Задумался о прошлом, — я попытался улыбнуться.

— Вспомнил что‑то?

— Интернет, — хихикнул я, пытаясь разрядить напряжение.

— Мы почти пришли.

И вдруг на лице Маши возник неподдельный, дикий ужас. Я проследил за её взглядом — и сам чуть не потерял равновесие от увиденного.

Перед нами раскинулось кроваво‑красное озеро. Вода отливала густой, зловещей краской, будто в неё добавили, красный неестественный пигмент. Деревья над нашими головами сомкнулись так плотно, что стало темно, почти как ночью. Из алой воды торчал череп. Зловещий. Обтянутый мышцами и облитый кровью. Его ярко‑жёлтые глаза, горящие холодным, нечеловеческим разумом, смотрели прямо на нас.

Маша схватила меня за руку, а второй рукой судорожно пыталась нащупать что‑то на голове.

— Повязка… — дрожащим голосом прошептала она. — Я забыла повязку…

Тварь медленно выползла из воды. И как только полностью оказалась на суше, мы увидели: трёхметровое человекоподобное существо, абсолютно голое, обтянутое пульсирующими мышцами и покрытое красными сгустками.

— Бежим! — закричала Маша, и мы рванули в сторону деревни.

Лес изменился. Привычные деревья превратились в искривлённые подобия рук — их ветви извивались, словно живые, а кора покрылась буграми и наростами. Над сомкнутыми ветвями просвечивало небо — но это не было похоже на привычное нам небо. Кроваво‑красное, затянутое чёрными тучами, оно давило, подавляло, лишало надежды на спасение.

Сзади послышался громкий, с нотками металлического скрипа, отчаяния и боли –– утробный вой.

— Уже близко! — крикнула Маша, не выпуская моей руки.

Вдруг что‑то прыгнуло мне в ноги. Существо, похожее на кота, но куда крупнее обычного. Его покрывала жёсткая чешуя, отливавшая красным — в отблесках кровавого неба. Короткие шипы торчали вдоль хребта, а длинный хвост, толщиной с мою руку, мгновенно обвил мои ноги.

Не успев среагировать, я споткнулся и упал на влажную землю, ударившись коленом. Перед глазами на мгновение потемнело. Маша по инерции пробежала ещё пару метров, затем, поняв, что я остался позади, развернулась и бросилась ко мне на помощь.

Я оглянулся. Существо из озера уже вплотную приблизилось и потянуло ко мне длинные когтистые лапы… Я зажмурился.

И… ничего не произошло.

Когда я открыл глаза, монстра уже не было. Лес вернулся в привычное своё состояние. А рядом с Машей стоял Ваня — тот самый парень, что помогал в конюшне. Он хмуро смотрел на нас, скрестив руки на груди.

— И сколько же тебе? — спросил я.

Маша опустила взгляд:
— Восемьдесят.

Я замер. Но странное дело — меня это ни капли не напугало. За эти три дня я успел привязаться к ней так сильно, что уже не представлял свою жизнь без неё. Или это всё чары проклятой деревни? Я не знал.

В ту ночь я спал уже не один. Трудно было не потерять голову рядом с ней. Трудно было не потерять голову, вовсе.

Во сне, я брёл по ночному лесу, в сопровождении существ, которые меня чуть не убили.  Они с любопытством разглядывали. На деревьях всё те же руны, точно такие же, как на иконах. Лес расступился, и передо мной появилась дорога.

Сзади раздался шорох, я обернулся и увидел Машу. Всё в том же белом платье и плетёной повязке на голове.
— Ты уходишь? –– Спросила девушка и по ее щеке скатилась слеза.

Я не успел ответить — она развернулась и растаяла в темноте между деревьями.

— Возвращайся домой, –– послышалось из леса.

Но я не хотел возвращаться домой, мой дом здесь, а хотел быть рядом с ней, с Машей. Я вернулся в лес, но это уже был обычный лес. Я бродил по нему, в надежде найти хотя бы что-то, что выведет меня в деревню. Но нашел лишь тропу, которая снова вывела на дорогу.

— Вставай, засоня! –– Раздался знакомый голос.

Кто‑то нежно гладил меня по лицу. Я открыл глаза и увидел улыбающуюся Машу. Она водила пером по моим щекам. Сердце заколотилось, я схватил девушку, притянул к себе и поцеловал.

Я не стал рассказывать про свой сон, решив для себя, что мой дом теперь здесь — в деревне. Пусть и проклятой –– но рядом с Машей.

Время текло неспешно, Маша знакомила меня с обычаями деревни, с древними традициями, с жителями — и с каждым днём я всё больше прикипал к этому месту. В воздухе витало дыхание осени: листья на берёзах начинали желтеть по краям, а по утрам на траве оседала холодная роса, искрящаяся в первых лучах солнца.

Близился конец лета, а с ним –– день почитания Марены. Маша говорила, что это богиня смерти и зимы, её проводы — это масленица. Но здесь её почитали в конце лета — вспоминая о приходе холодов и длинных ночей.

Деревня готовилась к празднику: на улицах пахло дымом, женщины выносили вышитые рушники, мужчины проверяли все ли руны нанесены в правильном порядке. А я всё ещё не был допущен к таким обрядам. Маша объясняла, что это случится, когда мы поженимся и у меня появится родство с духами. А пока я терпеливо ждал, потихоньку вливаясь в новый мир — слушая шелест листвы, вдыхая запах печного хлеба и наблюдая, как деревня готовиться к большому празднику.

Всё изменилось, когда я случайно стал свидетелем одно из таких обрядов.

Так же, как и в день почитания духов, жители уходили в лес — с факелами, молитвами и иконами. Пламя трепетало в вечернем воздухе, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, а голоса, тянущие древние песнопения, сливались в тягучую, почти осязаемую мелодию.

Маша забыла дощечку, которую долго вырезала для праздника — искусно украшенную завитками и рунами. И я решил незаметно отнести её к месту обряда. Выждав, пока последние фигуры скроются в лесу, я направился за ними.

Лес наполнился запахами огня, спелых ягод и мёда, смешавшись с терпким ароматами хвои и влажной земли. Я был счастлив, потому что уже принял эту жизнь — и ничто не заставило бы меня вернуться в прошлое. Даже если бы я о нём помнил.

Когда добрался до места, раскрывать своё присутствие не стал, чтобы не подставить Машу.

На поляне стоял стол, укрытый белоснежной скатертью, вышитой по краям таинственными символами. Вокруг — уже знакомые символы, воткнутые в землю через равные промежутки. А в изголовье стола возвышался самый большой из них, отливавший тусклым металлом в свете огней. Его поверхность была испещрена рунами.

Люди собрались вокруг и монотонно бормотали молитву.

Вдруг я услышал крики. Из темноты вывели парня и девушку — совершенно голых, связанных грубой верёвкой. Они были напуганы, кричали и просили отпустить. Но никто даже и глазом не моргнул.

Игнат дочитал молитву, медленно повернулся к ним и сказал:
— Это большая честь для вас. Проявите уважение.

Иван подошёл и завязал им рты. Потом их привязали спиной друг к другу у изголовья стола.

— Прими наш дар в качестве искупления, — произнёс Игнат. В его руках блеснул нож.

Взмах — удар. Из горла парня хлынула почти чёрная кровь. Маша спокойно подошла к парню и подставила кувшин. Меня чуть не вырвало, я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Потом всё то же самое повторилось с девушкой.

Я смотрел на это безумие и не мог пошевелиться. Кровь стекала в кувшин, факелы трепетали, отбрасывая на лица людей жуткие, искажённые тени.

Маша принялась разливать содержимое кувшина по стаканам. Люди пили кровь и что-то шептали.

Я не выдержал. Как можно тише, отошёл на безопасное расстояние чтобы меня не услышали и рванул что есть сил.  Ноги скользили на влажных листьях, ветки хлестали по лицу, но я бежал, не разбирая дороги. Не помню, как добрался до дома

Вернувшись, я немного успокоился, глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. «Хоть бы не заметили», — думал я, прислушиваясь к звукам снаружи.

Главное — не подавать вида. Вести себя как обычно, улыбаться, участвовать в разговорах. А когда все уснут — выкрасть оберег и бежать. Бежать без оглядки, пока лес не останется позади.

Я подошёл к печи, чтобы разогреть остывший чай — пусть это будет обычным вечерним ритуалом.

Как вдруг распахнулась дверь.

Маша вздрогнула, на лице появился испуг только от одной этой фразы.

— Я попросила отца, — тихо сказала она. — Когда я увидела тебя… словно что‑то вспыхнуло внутри. Будто в глубине души разожгли огонь. Я не хотела, чтобы тебе причинили вред. А сейчас не хочу, чтобы ты уходил… но и держать тебя не буду. Не хочу, чтобы ты жил в моей клетке. Потому что я… — она запнулась, будто боясь произнести слова вслух. — Потому что я люблю тебя.

Она сняла с головы повязку — ту самую, что оберегала её.

— Если хочешь уйти… уходи. Вот. — Она шагнула ближе, протягивая повязку. — Без тебя мне не место в этом мире.

По её щекам потекли тихие, отчаянные слёзы.

Я не знал, что сказать. Я тоже успел полюбить её так сильно, что не представлял, как жить без неё — без её улыбки, без её прикосновений. Но в ту же секунду перед глазами вспыхнуло воспоминание о страшном ритуале: о людях с факелами, о ликах на иконах, о невинных, которых они так безжалостно убили. Что‑то внутри меня больно щёлкнуло.

И я, сам не понимая, на кого злюсь — на неё или на себя, — выпалил:

— Ты… такая же, как и все в этой деревне. Вы же монстры, похлеще чудовища из озера.

Я выхватил повязку из её руки и резко вышел за дверь, оставив Машу одну в тёмной комнате.

Шёл через лес почти неслышно, стараясь не попасться жителям, которые сейчас проводили свой жуткий обряд. Обогнув поляну, я выбрался к озеру. На этот раз оно было обычным — спокойным, тёмным, отражающим луну. Лунный свет освещал тропу, и я без труда мог различить путь.

Мысли метались, как напуганные вороны. Куда мне теперь идти? Что будет дальше? Что станет с Машей?

Может, вернуться? Сделать вид, что ничего не произошло, и всё хорошо? Что Маша — просто Маша, а не… то, что я увидел?

Но ноги сами несли вперёд.

Через несколько минут я вышел на пустырь. Он был завален, будто сюда годами свозили всё, что осталось от исчезнувших людей: рваная одежда, детские игрушки, чемоданы, ржавые автомобили, стоящие рядами, как забытые могилы.

Меня передёрнуло.

Сколько же людей пропало в этих местах? Неужели все они стали жертвами проклятой деревни?

Я прошёл ещё немного, и вдруг вдалеке раздался протяжный звук. Поезд? Сердце ухнуло.

На ближайшей станции я вошёл в маленькое помещение, где сидел дежурный. Пахло пылью, потом и креозотом. Рассказал, что заблудился, ударился головой и ничего не помню. Долго меня расспрашивали, звонили куда‑то, сверяли данные.

Наконец дверь открылась, и в кабинет вошёл высокий, молодой капитан. Он сел напротив и стал пристально меня изучать.

— У меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Нашли вашу сестру, она едет сюда.

У меня перехватило дыхание.

— Вас зовут… — капитан заглянул в папку. — Малашев Ярослав Андреевич, девяносто второго года рождения.

Он поднял глаза и прищурился.

— И что же, вы совсем не помните, где были целый месяц?

Он спрашивал слишком настойчиво, слишком внимательно изучая каждое моё движение.

— Нет, — выдавил я. — Не помню. Пришёл в себя у железной дороги… дошёл до станции… и вот я здесь. До этого — пустота.

А перед глазами стояла Маша, протягивающая мне повязку.

Капитан постучал ручкой по столу.

— Понимаете, в этих местах часто пропадают люди. И вы — единственный, кто пропал, а потом чудесным образом нашёлся. И более того, сам пришёл на станцию.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть растерянным.

— А это у вас что? — капитан кивнул на повязку, которую я всё это время сжимал в руке.

— Оберег, — коротко ответил я и убрал её в карман, давая понять, что расставаться с ней не собираюсь.

В этот момент за дверью раздался женский голос. Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетела девушка — высокая, стройная, брюнетка. Она остановилась на секунду, будто не веря своим глазам, а потом бросилась ко мне.

Она обнимала меня, целовала в щёки, слёзы катились по её лицу.

— Яр… Яр, где ты был… Я думала, что не найду тебя… Все тебя уже похоронили… А я… я верила… искала…

Мне стало неловко. Я тихо сказал:

— Я… я не помню ничего.

Она отстранилась, но не отпустила, держала меня за плечи.

— Не помнишь, что произошло?

— Вообще ничего.

Она испуганно посмотрела на капитана, потом снова на меня.

— И меня… тоже не помнишь? — спросила она дрогнувшим голосом.

Я покачал головой.

Она грустно улыбнулась сквозь слёзы.

— Я Лиза. Твоя звёздочка.

Потом снова прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Я твоя сестрёнка, Яр…

Возвращение оказалось куда тяжелее, чем я мог представить. Первые дни я жил будто в чужом мире, среди чужих вещей, в чужой жизни. Всё казалось неправильным — запахи, звуки, даже собственное имя. Я повторял его про себя, как заклинание: «Ярослав… Ярослав…» Но оно не отзывалось внутри. Пустота.

Память возвращалась рывками: фотографии, лица, какие‑то события. Но всё это было пластиковым, без эмоциональным, будто я вспоминал не себя, а персонажа из книги.

Моя девушка Аня была рядом, но не со мной — рядом с образом из прошлого, который помнила. Она много говорила. Очень много и очень громко:

— Ты хоть понимаешь, что мне пришлось пережить? Я одна всё тянула! А теперь ты ещё и память потерял… Ты хоть что‑то можешь вспомнить?

Она требовала, давила, обижалась. Но ни разу не спросила: «Как ты всё это переживаешь? Что ты чувствуешь?» Ни разу не обняла. Ни разу не посмотрела так, как смотрела на меня Маша.

И каждый раз, когда Аня начинала очередную тираду, я ловил себя на том, что думаю о Маше. О её голосе. О её руках. О том, как она смотрела на меня — будто видела не глазами, а душой.

Капитан звонил почти каждый день:

— Может, что‑то вспомнили? Любую мелочь. Где вы были? С кем? Как вы выжили?

Он говорил слишком настойчиво. Слишком внимательно слушал. Слишком часто повторял: «В этих местах люди пропадают, и нам важна любая информация…»

А я отвечал одно и то же:

— Ничего не помню. Пустота.

Хотя внутри меня была не пустота. Там была Маша.

Город давил серостью дней. Люди спешили, толкались, ругались. Все жили ради денег, ради себя и ради бесконечной гонки за навязанными ценностями.

В новостях — убийства, войны, катастрофы. В соцсетях — злость, зависть, пустые улыбки и ненависть.

Я смотрел на всё это и думал: «А может, монстры — это мы?»

В деревне я чувствовал себя живым. А здесь… здесь все живы, но будто мёртвые внутри.

Утром я сказал Ане, что хочу, чтобы она простила меня. Сказал, что, если вдруг снова исчезну — не нужно убиваться, не нужно рвать на себе волосы. Я говорил искренне, по‑человечески, потому что не хотел, чтобы она страдала. Но её ответ…

— Хорошо.

Просто.

Пусто.

«Хорошо».

Это «хорошо», словно брошенный в воду камень, окончательно поставил точку. Внутри что‑то тихо оборвалось.

Я понял: между нами, ничего нет. И, наверное, никогда не было.

Сел за стол, взял лист бумаги. Руки дрожали — но не от страха, а от того, что наконец решился.

«Знаешь, сестрёнка.

Я вспомнил всё. И это навело на мысль, что кроме тебя, меня здесь ничто не держит. Я здесь чужой. А у тебя своя жизнь, свои заботы, муж. Я не хочу быть грузом, который тянет тебя в свою тьму. А ещё… я постоянно думаю о Маше, которая любила меня по‑настоящему. Любила таким, какой я есть. Не за удобство, не за роль, не по привычке. А просто… меня, человека. И я предал её.

Надеюсь, ещё не поздно всё изменить. Надеюсь, она примет меня, и тот огонь, который вспыхнул когда-то между нами, ещё не погас.

Я ухожу туда, где всё понятно. Где, какими бы ни были жители деревни, они человечнее нас. В мире, где есть проклятие, но есть и искренность. Где страх соседствует с любовью, а не с равнодушием. Прости. Прощай. И не унывай, звёздочка. Может быть, когда‑нибудь мы ещё встретимся.

Люблю. Целую. Твой Яр».

Я сложил письмо, оставил на столе и вышел из квартиры в последний раз. Дверь тихо щёлкнула, оставляя прошлое за спиной.

Город встретил меня привычной суетой. Машины гудели, люди спешили, витрины сверкали неоновыми огнями, но всё это больше не имело ко мне отношения. Я шёл, и с каждым шагом мне становилось легче — будто сбрасывал с плеч невидимый груз.

До вокзала добрался быстро. Купил билет до ближайшей к деревне станции.

В поезде я закрыл глаза и представил Машу. Её глаза, полные боли и любви, когда она протягивала мне повязку. Её голос, дрожащий от слёз: «Без тебя мне не место в этом мире».

«Я вернусь, — мысленно пообещал я. — И на этот раз не убегу. Я приму и проклятие, и правду, и тебя — всю, без остатка. Потому что ты единственная, кто видел во мне человека, когда я сам себя не видел».

Поезд набирал ход. За окном мелькали огни города, постепенно сменяясь тёмными силуэтами леса. Я смотрел, как отдаляется этот мир — с его фальшивыми улыбками, вечной гонкой и равнодушием. И впервые за долгое время почувствовал, что дышу полной грудью.

Где‑то там, в глубине леса, ждала Маша. И теперь я знал точно: я еду домой.

Культ. Глава1

Культ. Глава 2

Культ. Глава 3

Культ. Глава4