Культ. Глава1⁠⁠

Дорогая моя сестрёнка,

Если ты читаешь это письмо, значит, я всё же решился уйти — и пути назад нет.

Не переживай за меня и не ищи. Я отправился туда, где моё место, — в мой новый дом. Пусть это звучит странно, но здесь, чувствую себя чужим.

Не обижайся на меня. Да, я не всегда был хорошим другом, не был и хорошим братом… Порой был резок, порой — невнимателен. Но помни главное: я всегда любил тебя — искренне, без оговорок, всем сердцем.

Хочу, чтобы ты знала всё, что со мной произошло, пока меня искали. Каждая деталь, каждый миг – описаны в этом письме. Только я прошу, оставь всё в тайне. Не делись ни с кем тем, что прочтёшь: спрячь письмо подальше… А ещё лучше — сожги без остатка. Пусть оно обратится в пепел.

В ту ночь я возвращался домой. Городские огни постепенно остались позади, и дорога, словно тёмный тоннель, ныряла в глубь Марийских лесов — бесконечной лентой асфальта, исчезающей во мраке.

Я остановился на заправке, чтобы выпить кофе. Горький, чуть дымный аромат ненадолго оттеснил усталость. Я сделал глоток, на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями, и почувствовал, что готов ехать дальше.

Завёл двигатель, ещё немного посидел, размышляя о предстоящем разговоре с Аней. В голове крутились фразы, которые я хотел ей сказать, — но ни одна не казалась подхлдящей и правильной. Глубоко вдохнув, я вбил маршрут в навигатор — и наконец тронулся в путь.

Ветер глухо стучал в стёкла, фары выхватывали из тьмы чёрные силуэты деревьев, а мокрые ветви, казались призрачными руками, тянущимися к машине. Воздух пропитался свежестью и запахами ночного леса, хвои и еще чего‑то едва уловимогою Запахом тревоги и безысходности. В зеркале заднего вида таяли огни заправки, а впереди только ночь, дорога и неясное предчувствие неизбежного.

Через каких‑то пару километров навигатор начал сбоить и монотонно, навязчиво повторять:

— Поверните налево… Вы ушли с маршрута. Прямо 300 метров, затем развернитесь… Вы ушли с маршрута… Через 500 метров поверните налево…

— Да заткнись ты уже! — выпалил я и раздражённо выключил навигатор, с силой ткнув пальцем в экран.

В тот же миг радио само включилось — и на всю громкость загрохотала песня группы «Пикник»:

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь,

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль, не светит в пути звезда,

Нарисована что ли, нарисована что ли? Да…

От неожиданности я вздрогнул и инстинктивно потянулся к регулятору громкости. В этот момент машину резко повело в сторону — я едва успел схватиться за руль. Ослепительный свет встречных фар ударил в глаза, сердце ухнуло в груди. Я резко дёрнул руль вправо — и в последний момент, с леденящим свистом шин, увернулся от несущегося навстречу КамАЗа.

Не успел я перевести дух, как прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник силуэт —неподвижно стоявший посреди дороги. Я снова рванул руль, машину занесло, она заскользила, теряя сцепление с мокрым асфальтом. С жутким грохотом меня швырнуло в кювет — удар, скрежет металла, фары погасли, двигатель заглох.

По лицу заструилась тёплая струйка крови, в глазах помутнело и мир поплыл, распадаясь на фрагменты. Последнее, что я увидел, — тёмный, силуэт, шагающий в мою сторону. А потом— меня окутала тьма. Где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, донёсся скрип открываемой двери. Но я уже не мог пошевелиться. Сознание ускользало, растворяясь в этой тьме.

***

Я услышал голоса, а потом чьи‑то осторожные прикосновения. Постепенно я начал ощущать собственное тело. Лицо согревали тёплые лучи солнца, темнота медленно расступилась, и я открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомом мне месте. На бревенчатых стенах, на полках – везде были иконы. Но что‑то в них казалось странным, непривычным — лица на них были чересчур живые, словно смотрели прямо на меня… От этого становилось не по себе. В воздухе витал аромат сушёных трав, с примесью мёда и лесных ягод.

— Проснулся? — раздался приятный голос.

Я повернул голову и увидел молодую девушку в голубом летнем платье. Она стояла у окна, улыбалась и неторопливо перемалывала что‑то в деревянной ступке. Лучи солнца обрамляли её силуэт, придавая ему неземное сияние. Я подметил что у нее невероятно красивые черты лица.

— Где я? — прошептал я и закашлялся: в горле пересохло, словно я не пил несколько дней.

— Ты у нас в деревне, — спокойно ответила девушка. — Отец нашёл тебя в лесу без сознания и принёс сюда.

— Я… я не помню, — с трудом выдавил я. Боль в голове вспыхнула с новой силой, я невольно скорчился, стиснув зубы.

Девушка, заметила мои муки и мягко сказала:

— Постарайся не напрягаться. Тебе нужен покой.

— Ничего не помню, — с горечью прошептал я. — Даже как меня зовут, не помню…

— Бедный, — вздохнула она с ноткой печали и добавила: — Меня зовут Маша.

Она подошла, присела рядом, бережно приподняла мою голову одной рукой, а другой поднесла к губам чашку, от которой исходил лёгкий пар. В воздухе разлился тонкий ягодный аромат.

— Что это? — спросил я настороженно, вглядываясь в её глаза.

— Отвар из лесных ягод, дикого мёда и трав. Пей.

Я с недоверием сделал первый глоток. Тёплая, чуть терпкая жидкость коснулась языка — и вдруг жажда стала настолько невыносимой, что я уже не мог остановиться. Жадно, залпом осушил всё содержимое чашки.

— Вот и молодец, — улыбнулась Маша. — Вечером придёт отец и всё тебе расскажет, а пока ты должен отдыхать.

Она встала, поправила одеяло, заботливо укрыв меня поплотнее, и указала на стул у кровати, на котором стоял небольшой колокольчик с деревянной ручкой. Металл украшали узоры, напоминающие славянские руны — тонкие линии переплетались, будто ветви древнего дерева, хранящего вековые тайны.

— Я буду в соседней комнате или в огороде. Окно оставлю открытым, а если тебе что‑то понадобится, звони в этот колокольчик.

Шум в голове постепенно утих, веки отяжелели, мысли замедлились. Я глубоко вдохнул аромат трав и мёда — и провалился в глубокий сон, без сновидений, спокойный и целительный.

***

Меня разбудили голоса, доносившиеся из‑за двери. Машин — уже знакомый, лёгкий и мелодичный, — и второй: низкий, басистый, но удивительно приятный, словно убаюкивающий, монотонный гул, похожий на отдалённый звон колокола.

Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату вошёл старик крепкого телосложения. Седая борода спускалась почти до груди, а в руке он держал массивную палку — не трость, а скорее посох, потемневший от времени, с заметными следами долгой службы. Взгляд у него был твёрдый, испытующий, но в глубине глаз теплилась доброта.

Он грузно опустился на стул рядом со мной и приложил ладонь к моему лбу. Ладонь была огромная — такая, что могла бы целиком обхватить мою голову и раздавить одним движением. Но касание вышло осторожным и даже бережным, почти отеческим.

— Жар прошёл, и то хорошо, — пробасил он, внимательно изучая моё лицо. — Я Игнат. Ну а с дочкой моей ты уже знаком.

«Дочка?» — промелькнуло у меня в голове. Я невольно окинул взглядом дверь, будто надеясь увидеть в проёме кого‑то ещё. Маша казалась слишком молодой, слишком светлой, чтобы быть дочерью этого сурового, изборождённого годами человека с глубокими морщинами. Но я промолчал и лишь слегка кивнул.

Старик усмехнулся, будто прочёл мои мысли.

— Да, дочка, — подтвердил он, слегка постучав посохом по полу. Звук получился глухим. — У меня одна она. И слава богу, скажу я тебе.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на рукояти палки и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалась не просто заинтересованность — казалось он пытался разглядеть что‑то за пределами моего лица, в самой глубине моей памяти.

— Ну, рассказывай, — наконец произнёс

— Что помнишь?

Я попытался собрать обрывки воспоминаний, но в голове клубился туман. Перед глазами мелькали вспышки, дождь, слова из какой‑то старой песни и чей‑то силуэт, надвигающийся на меня… Образы возникали и тут же растворялись, как дым на ветру.

— Ничего, — выдохнул я. — Ничего не помню.

Игнат кивнул, будто это и ожидал услышать.

— Бывает, — сказал он. — Память — штука хитрая. Придёт, когда будешь готов. А пока лечись, набирайся сил. У нас тут прям санаторий, и время течёт совсем по‑другому. Игнат улыбнулся и вышел из комнаты уводя с собой Машу.

За окном щебетали птицы, в комнату проникал луч уходящего солнца. Он осветил пылинки, кружащиеся в воздухе, превратив их в золотые искорки. В этот момент я вдруг почувствовал невероятное облегчение — будто тяжесть, давившая всё это время, начала понемногу рассеиваться.