Серия «Историко-правовое (Россия)»

Белевский следственный изолятор – старейшее учреждение уголовно- исполнительной системы на территории Тульской области. Белёвская городская крепость была построена в начале 16 века по приказу первого удельного князя Василия Романовича. Крепость была дубовой, с башнями и бойницами, окруженная земельным валом. В 1613 году крепость была сожжена Литовцами и частично восстановлена лишь в 1620 году.

За крепостными стенами стояла тюрьма, левее находился острог, куда помещали воров. Была в крепости и церковь- Успенский собор. В середине XVIII века, во времена Екатерины II, в Белёве вместо деревянной тюремной избы на средства купцов – меценатов было построено здание уездной тюрьмы.

Тюрьма находилась на стыке трёх губерний: Тульской, Орловской, Калужской, поэтому здесь содержались арестанты из всех трёх губерний. Ежедневно администрация тюрьмы отправляла арестантов на работы для нужд города. Стены камер - метровой толщины. Из Белёвского тюремного замка не было совершено ни одного побега.

Известен случай, когда заключенные фактически спасли город. Поступок связан с именем Екатерины Афанасьевны Протасовой (урожд. Бунина; единокровная сестра поэта В.А. Жуковского; дочь майора, дворянского предводителя в Белёвской дворянской опеке, надворного советника Афанасия Ивановича Бунина).

Описала случай её внучка:

«Случился в Белёве однажды огромный пожар; бабушке он был не страшен; её дом был почти за городом, но она же пошла по городу, чтобы посмотреть, нельзя ли помочь кому-нибудь. Проходя мимо церкви, она увидала солдата на часах, спросила у него, что он тут делает:

- Караулю порох, который в церкви (пожар подходил уже близко).

- Да ты взлетишь на воздух.

- Знаю, но не смею сойти.

Бабушка пошла в острог, сказала смотрителю: - Отпустите мне всех заключенных, я даю вам слово, что всех приведу назад. И таково было доверие, которое имели к ней, что смотритель острога отпустил с ней человек сорок арестантов.

Выведя их, бабушка сказала им: - Я поручилась за вас, что вы воротитесь, не оставьте меня в славе; я веду вас на доброе дело, мы будем спасать город: бежать, вы знаете, некуда, вас опять поймают, я обещаю заплатить вам за работу и верно смягчат ваше будущее наказание, если вы сами придете сесть в тюрьму.

Они обещали ей все, что она требовала. Пришед к подвалу, они сбили замки, выломали двери и скатили 400 пудов пороху в реку, тут же под горой. После этого бабушка во главе своей команды воротилась в острог, и все сели опять без ропота на прежние места свои. Церковь загорелась скоро после этого; городничий с ужасом вспомнил о порохе и ждал страшного взрыва; ему донесли, что город спасен и верно ему совестно было сознаться, что его дело сделано бедной беспомощной вдовой».

В 1920–1930-е годы изолятор использовался для содержания репрессированных, в частности, здесь находились представители духовенства Белёвской епархии перед их расстрелом или отправкой в лагеря:

- Игнатий (Садковский) - епископ Белёвский, один из идеологов «Белёвской епархии», неоднократно находился под следствием в этих стенах;

- Исаакий (Бобраков) - последний настоятель Оптиной пустыни, содержался в Белёве перед расстрелом в 1938 году;

- Пантелеимон (Аржаных) - архимандрит, настоятель Макариевской пустыни;

- Мария (Лактионова) и Агриппина (Лесина) - монахини Белёвского Крестовоздвиженского монастыря, проходившие по групповым делам против «церковников».

В годы ВОВ, а именно с 1944 года в Белёвскую тюрьму была переведена тюрьма № 7 из города Лихвин (ныне г. Чекалин Суворовского района Тульской области). В середине 60-х годов XX века Белевская тюрьма была реорганизована в следственный изолятор.  

С 1944 по 1974 год это учреждение возглавлял Иван Никитович Сорокин. Во время Великой Отечественной войны он воевал в партизанском отряде в составе разведгруппы вместе с легендарным партизаном Героем Советского Союза Александром Чекалиным.  

До девяностых годов здесь в разное время ждало суда около ста человек. В конце 20 века количество арестантов выросло в несколько раз: в камерах было столько человек, что спать им приходилось по очереди.

В 2018 году в СИЗО №3 в Белеве находилось около 40 арестантов, из них три женщины. Максимально в изоляторе могли разместиться 78 подозреваемых. Учреждение обеспечивало содержание лиц, находящихся под следствием, из Белёвского, Арсеньевского, Одоевского и Суворовского районов.

С января 2019 года вместо СИЗО-3 в Белёве действует исправительный центр, где отбывают наказание осужденные за совершение преступлений небольшой или средней тяжести, либо совершившие тяжкое преступление впервые.

Для губернии это было чрезвычайное событие. Секретарь консистории был фактически главным администратором епархиального управления: через него проходили кадровые решения, дисциплинарные производства, бракоразводные дела, финансовая документация и переписка с Синодом. У Комарова было немало недоброжелателей – его должность неизбежно делала его участником конфликтов между духовенством и просителями.

Следствие практически сразу сосредоточилось на братьях Скитских. Основанием стали не найденные доказательства, а версия о том, что между ними и Комаровым давно существовали напряжённые служебные отношения. Обвинение утверждало, что именно личная неприязнь стала мотивом убийства. Однако уже на стадии предварительного расследования возникла главная проблема: против обвиняемых не существовало ни одного прямого доказательства.

Не было свидетелей самого преступления. Не нашли орудия убийства. Не обнаружили следов крови, одежды или иных вещественных доказательств, которые можно было бы связать со Скитскими. Никто из обвиняемых не признал свою вину. Всё обвинительное заключение строилось исключительно на цепочке косвенных обстоятельств: предполагаемом мотиве, отдельных противоречиях в показаниях, предположительном маршруте передвижения обвиняемых и выводах следователей о том, что именно они «могли» совершить преступление. Сегодня подобный набор обстоятельств назвали бы исключительно косвенной доказательственной базой.

Следствие настойчиво утверждало, что мотивом преступления была месть. По версии обвинения, молодой реформатор Комаров приехал в Полтаву наводить новые порядки, чем ущемил интересы «старожила» консистории – казначея Степана Скитского.

Однако епископ Иларион, будучи непосредственным начальником обоих, на допросах дал четкие показания: никакой вражды или серьезных служебных конфликтов между Комаровым и Скитскими не было. Владыка охарактеризовал Скитских положительно, заявив, что они были исполнительными чиновниками, и полностью отверг версию о «смертельной ненависти» в коллективе.

Первый судебный состав вынес решение, которое впоследствии было отменено Сенатом из-за существенных нарушений. При повторном рассмотрении дело вновь вызвало многочисленные вопросы и снова не стало окончательным. Лишь в мае 1900 года Особое присутствие Судебной палаты в Полтаве приступило к третьему, последнему рассмотрению дела. Сам факт трёх судебных процессов по одному убийству был исключительным явлением для судебной практики Российской империи.

К этому моменту защиту братьев возглавил Николай Платонович Карабчевский – один из самых известных российских адвокатов своего времени. Он сразу обратил внимание суда на главный недостаток обвинения: оно предлагало признать людей виновными не потому, что их вина доказана, а потому, что следственная версия казалась наиболее вероятной. Карабчевский подробно разбирал каждую улику, показывая, что сама по себе она ничего не доказывает, а соединение нескольких предположений не превращает их в доказательство. Позднее именно это дело стало одним из классических примеров различия между житейской вероятностью и юридической достоверностью.

Особенно важным эпизодом третьего процесса стал выезд суда на место преступления по ходатайству защиты. Осмотр местности позволил проверить версию следствия непосредственно на месте убийства. После этого выяснилось, что ряд выводов предварительного расследования не согласуется с реальной обстановкой, а некоторые показания свидетелей невозможно совместить друг с другом. Для российского уголовного процесса конца XIX века подобная активность защиты была весьма необычной и сыграла важную роль в исходе дела.

За процессом внимательно следила вся страна. В Полтаву приехали крупнейшие журналисты Российской империи. Среди них был молодой корреспондент московской газеты «Курьер» Леонид Андреев. В своих судебных очерках он назвал происходящее настоящим «апофеозом косвенных улик», показывая, как обвинение фактически пытается заменить отсутствие доказательств системой предположений. Позднее эти репортажи стали одной из самых известных страниц русской судебной журналистики.

19 мая 1900 года суд вынес оправдательный приговор. После его оглашения у здания суда собралась огромная толпа. Современники вспоминали, что защитников встречали овациями, а оправдание Скитских стало одной из самых обсуждаемых новостей в стране. Настоящий убийца Алексея Комарова так и не был установлен, а уголовное дело фактически осталось нераскрытым.

Сегодня дело братьев Скитских рассматривается не столько как история одного убийства, сколько как важнейший пример развития российского уголовного судопроизводства.