Серия «География»

Языки её находятся под угрозой из-за стремления французского государства к унификации. Были времена, когда детей, говорящих на бретонском в школе, подвергали физическим наказаниям. Популярные СМИ разгоняли негативное представление Бретани как центра фольклора и абсурдного традиционализма. Всё чаще родители стали говорить с детьми на французском. Если в конце девятнадцатого века на бретонском могло общаться около двух миллионов человек, то столетием спустя цифра вряд ли превышала 600 тысяч. Галло труднее отличить, но и на нём наберётся от силы 200 тысяч говорящих.

Лишь в недавнее время наметились послабления. В 2021 году с подачи Поля Молака вышел закон, обеспечивающий некоторую защиту региональным языкам. Сказалась позиция Совета Европы, активным членом которого является Франция. Бретонский пришёл в школы, появилась некоторая свобода в именах, даваемых детям. В то же время, лингвистические линии между Бретанью и остальной страной продолжают размываться, особенно по мере проникновения в провинцию мусульманского населения. Молодёжь в городах заговорила на языке, который назвали необретонским. Он характеризуется множеством заимствований и далёк от народных диалектов. Галло же кое-где становится трудно отличить от стандартного французского. Очевидно, по сравнению с бретонским, ему недостаёт аутентичности. Несмотря на общее дело, бретонцы часто дистанцируются от своих собратьев, чей язык считают «слишком романским». Что ни говори – язык может предоставить мощный источник для идентичности.

Диалектные линии Германии

Германия всегда отличалась диалектным разнообразием. Через неё проходит несколько невидимых языковых линий, называемых изоглоссами. Они отделяют диалектные области друг от друга: верхненемецкую, средненемецкую и нижненемецкую. Чем ближе к морю – тем ниже. Они являются результатом медленной звуковой эволюции в южных областях, где «п» превращался в «ф», «д» превращался в «т» и так далее. На процесс повлияли массовые миграции, начиная с вторжения гуннов.

Линия Бенрата разделяет произношение таких слов, как machen. Те, кто к северу от неё, выговаривают «макен», те кто к югу – «махен». Линия Шпейера различает звуки «п» и «пф»: яблоко описывают либо как «аппель», либо как «апфель».

Кроме языковых, есть и кулинарные различия. Белые сосиски предпочитают есть к югу от экватора, там, куда в своё время не дотянулась Пруссия.

Но не надейтесь заметить резких различий, переехав из Дюссельдорфа в Кёльн, например. Просто некоторые слова выговаривают немножко по-разному, да и то в основном лишь старики. Молодёжь забывает старые говоры, что уж говорить о многочисленных мигрантах. Стандартизация немецкого языка началась задолго до объединения страны в 1871 году. Её начал уже Мартин Лютер, который перевёл Библию с общепринятого тогда латинского на немецкий. Он решил тогда адаптировать придворный язык его родной Саксонии, включив в него часть верхненемецкого словарного запаса. От Лютера эстафетную палочку принял Иоганн Кристоф Готтшед. Он установил последовательную систему письма. Современный литературный немецкий, основанный на центральных и верхних диалектах, называемый в обиходе хохдойч, был сформировал усилиями поколений немецких педагогов.

Другие немецкоязычные страны и местности, как то Швейцария или Австрия, могут похвастаться своими стандартными диалектами. Сохранились остатки немецких диалектов в Пенсильвании, частях Бразилии и Аргентины. Современность с миграцией и ростом публичных медиа приводит к дальнейшей стандартизации языков. Однако процесс этот обратим. Во времена Железного занавеса немецкие Восток и Запад стали накапливать языковые различия. Одни говорили «космонавт», другие – «астронавт». И всё же, даже здесь большинство различий сохранилось из более древних времён.

Подтверждаю. На диалекте говорят в подавляющем большинстве дремучие деды, а немецкая молодёжь вся ходит в школу, где говорит на хохдойче. Единственное, в чём можно «упрекнуть» молодых – это в их англоязычном сленге и мемах. Кёльш, платтдюч и байриш – медленно, но уверенно отчаливают в прошлое. Город Дюссельдорф, находясь к северу от своего пригорода Бенрата, в подавляющем большинстве говорит «махен», а не «макен». Так что оставим диалектные изоглоссы филологам с историками. Пусть им будет, чем заняться.

Библейский пояс

Этот термин придумал один американский журналист где-то сто лет назад для описания повышенной религиозности южан. На юге можно найти множество процветающих церковных приходов, в большинстве своём протестантских. Для облегчения политической мобилизаций консервативных христиан были созданы организации наподобие Moral Majority. Рональд Рейган был их кандидат. Несмотря на самороспуск в 1989 году, они оставили после себя ощутимое идейное наследие, послужившее восходу звезды Дональда Трампа, который смог заручиться поддержкой правых консерваторов, несмотря на два своих развода.

Библейский пояс решающим образом посодействовал принятию запретов на аборты. Религиозные южане запрещают йогу в школах и считают Соединённые Штаты результатом божественного откровения. У них нормально первым делом спросить малознакомого человека, в какую церковь он ходит.

Однако нельзя назвать этот регион однородным. Некоторые штаты вроде Флориды и Луизианы выпадают из картинки ввиду значительного католического населения. Существует и расовое размежевание. Подавляющее большинство церквей – либо чёрные, либо белые.

Ввиду роста популярности евангелического протестантства стоит ожидать расширения Библейского пояса в будущем на север и восток. Религия может стать обычным стандартом, который принято ожидать от жителя, и кто под него не подпадает, вполне может решить уехать, ещё более усилив ассоциацию территории с религией. Религиозные изменения неизбежно найдут отражение  и в политике округа, штата или всей страны.

Послесловие продемонстрировало, почему у этой книги мало шансов быть переведённой на русский язык. В нём наш автор обратился к современным политическим реалиям и попытался с одной стороны продемонстрировать единство Украины, подвергнув сомнению её этнолингвистический раздел, а с другой показать, что Украина – не Россия. Ведь она стремится к свободе, демократии, власти закона и правопорядку, и ей следует дистанцируется от коллективизма, репрессий и коррупции. Но зловредный Путин говорит, что русские и украинцы это один народ и организует «фальшивые референдумы» в областях под своим контролем.

И так далее, и тому подобное. И этот автор парой глав раньше написал о немецких диалектах и белых сосисках! Я считаю, что в заключении ему не хватило последовательности: уж если решил закрыть глаза на различия восточных и западных украинцев, то уж тем более должен закрыть глаза на различия между украинцами и русскими. Сказал А – изволь сказать Б.

В чём я могу с ним согласиться – так это в том, что геополитический разрыв между ОДКБ и НАТО важнее любого внутриукраинского географического раздела. В нём, а не в устремлении к европейским ценностям, коренится идущий конфликт. Автор спит и видит, как граница между Западом и Востоком смещается от западной границы Украины к её восточной и вспоминает в последних абзацах Хантингтона и Бжезинского, цитируя высказывание последнего:

Россия не может быть в Европе без Украины, также входящей в состав Европы, в то время как Украина может быть в Европе без России, входящей в состав Европы.

Я добавлю к этому третью возможность, которая нарождается у нас на глазах: и Россия, и Европа могут существовать без Украины.

В среде самих евреев хватает разногласий на этот счёт. Не все трактуют религиозные тексты одинаково. Не все признают «чужие» эрувы. Что уж говорить о неевреях, которые чаще всего даже и не подозревают, что живут в чьём-то эруве. Многие сопротивляются их возведению, считая их попыткой захвата территории религиозным меньшинством. В мире хватает религиозных границ, и в то время, как кто-то их не признаёт, кому-то они облегчают исповедание веры и позволяют найти свою уникальную нишу.

Ачех

Эта ниша может быть размером с добрую провинцию, если что. Несмотря на то, что индонезийская конституция декларируют страну светской унитарной республикой, одну из её провинций трудно назвать светской. Пересекая её границу, попадаешь в мир, где судят по шариату. Ачехский султанат издавна славился своей непокорностью, и голландцам стоило немало усилий, чтобы захватить его в конце девятнадцатого века. Религиозные лидеры вели партизанскую войну против колонизаторов, которые во имя умиротворения вырезали гражданское население целыми деревнями. Потом пришли японцы, а после Второй мировой Сукарно и Хатта провозгласили независимость Индонезии. Нельзя сказать, что жители Ачеха полностью разделяли энтузиазм, охвативший тогда архипелаг. Многие из них были не прочь вернуть голландцев. Потом пришёл Сухарто, который очень не любил политический ислам, и недовольных в Ачехе прибавилось. Появились сепаратисты, готовые на насилие. Полилась кровь. Добрых три десятилетия движение Свободный Ачех вело партизанскую войну против правительства страны.

Несмотря на беспорядок и кровопролития, мировой общественности провинция стала известна близостью к эпицентру землетрясения в Индийском океане 2004 года с разрушительными цунами. 170 тысяч погибших – это не шутка. Так природа посодействовала заключению мирного договора в Хельсинки в следующем году. Но, конечно, местные особенности никуда не делись. В Ачехе могут побить палками за алкоголь или измену, например. Но времена меняются, и некоторые мужские профессии становятся доступными для женщин, которые могут уже и сами взяться за палку. Полиция нравов по-прежнему сильна. От неё не укроешься ни в кино, ни на пляже, ни в отеле. Несмотря на то, что танцы являются элементом культурного наследия Ачеха, в некоторых частях провинции взрослым женщинам запрещено танцевать на публике.

Индонезия смотрит вперёд в капиталистическое будущее, Ачех идёт в свою сторону. Например, он требует, чтобы банки действовали по шариату либо уходили. В таких условиях мало кто из капиталистов захочет с ними связываться. В то время, как нельзя сказать, что цунами отбросили Ачех назад, сопротивление плюрализму продолжает оставаться фактором, сдерживающим инвестиции. Религиозный раскол продолжает расширяться. Многие из выживших после цунами гордятся тем, что шикарная мечеть была одним из немногих нетронутых стихией зданий. Всё больше и больше женщин ходят в хиджабах, а политика идентичностей приобретает общественную значимость. Политики апеллируют к местным особенностям и набирают очки на этом. Они даже приняли сепаратистское знамя в качестве символа провинции в 2013 году (потом откатили, конечно). Вводятся всё более строгие правила, и раздел между сторонами становится только глубже. Так граница порождает целый процесс.

Норт-Сентинел

Жители этого острова в Индийском океане не стремятся к контакту с цивилизацией. Они считают, что от этого будет один лишь вред. Язык у них свой, и всё остальное тоже своё. Если кто-то осмелится ступить на их остров, то он должен быть готов расстаться с жизнью. Христианский миссионер Джон Аллен Чау был не первым и вряд ли останется последним из них. У островитян есть основания не доверять пришельцам. В 1880 году одна из экспедиций похитила пожилую пару с четырьмя детьми, предположительно для исследований. После этого взрослые быстро умерли от болезни, против которой не имели иммунитета. Детей срочно вернули назад, присовокупив подарки (а также заразу, ставшую, по всей вероятности, причиной новых смертей уже на острове).

Они там неплохо справляются. Наконечники для стрел сделали из прибитых к острову остатков кораблекрушений, строят лодки и ловят рыбу. Не отказываются от кокосовых орехов, которые не растут на острове, и особенно от кастрюль. А вот свинью и куклу пронзили копьями и зарыли в земле. Это рассказали те немногие, которым удалось всё-таки войти в относительно мирный контакт с сентинельцами. Но это были исключения. Правилом является контакт враждебный.

Власти Андаманских и Никобарских островов относятся к этому с пониманием. За прошлые два столетия туземное население серьёзно сократилось из-за контактов с цивилизацией. Особенно опасны  туризм и «человеческое сафари». Браконьеры портят природу и заносят алкоголь, табак и болезни. Но, несмотря на то, что снимать на Норт-Сентинеле запрещено под угрозой тюремного заключения, а также на охрану острова силами безопасности Индии, пример Джона Чау говорит о том, что власти не всемогущи. Семи рыбакам, которые привезли его на остров, предъявили обвинение в подвергании опасности его жизни. Но самих сентинельцев ни в чём не обвиняют. Они не являются частью современного мира.

Как сказал классик, разруха бывает не только в клозетах, но и в головах. Объединение Германий и переход к капитализму не прошёл гладко в бывшей ГДР. Очень многие потеряли если не рабочее место, то значимый кусок благосостояния. Вряд ли это позитивно сказалось на отношении к политике. Усугубила это утечка умов. Результатом стало лидерство евроскептиков из партии AfD, а также более позитивное отношение восточных берлинцев к России и менее позитивное – к Евросоюзу.

Мне кажется, что зря они тогда сморозили со стеной. Она стала ранней демонстрацией поражения в соревновании двух систем. Фидель был в этом смысле более дальновиден: он позволял свалить всем, но не позволял возвращаться. Кубе нелегко сейчас, но она держится по сей день. Также не могу не отметить предвзятость автора, который перечислил достопримечательности Западного Берлина, полностью забыв о Берлине Восточном. Можно потыкать пальцем на бедных гэдээровцев, но знаменитую телебашню, которая стала символом всего города, построили именно они. И Музейный остров тоже они восстанавливали, хоть и не так быстро.  О степени же тоталитарности светофорного человечка можете судить сами:

Уральские горы

По факту, Европа – это не континент вовсе. Это, скорее, огромный полуостров. Но кое-какие различия между востоком и западом от Урала всё-таки есть. Разная геология у частей, которые миллионами лет были порознь. Как следствие – разные полезные ископаемые: больше минеральных веществ к западу больше от углеводородов на востоке. Более мягкий климат запада способствует росту не только хвойных. Также он может объяснить густонаселённость европейской России. Нельзя не заметить и особенностей Сибири, которую автор называет «неизвестной» или даже «враждебной».

Урал стали называть границей Европы в восемнадцатом веке. До того границу чертили по Дону, но потом случилась смена парадигмы. В признание усилий Петра Великого по европеизации России попавший в плен шведский картограф фон Cтраленберг и его помощник Татищев решили отделить «великую, современную, имперскую» Россию от «дикой» Сибири не только в географическом, но и в цивилизационном аспекте. Возможно, Страленберг хотел убедить европейских монархов в надёжности их потенциального восточного партнёра.

Как бы то ни было, цивилизационный раскол остаётся предметом споров и сегодня. Его олицетворяли российские западники и славянофилы. Гитлер чертил свой «лебенсраум» до Урала. До Урала, начиная с Атлантики, описывал Европу Шарль де Голль. Это не понравилось тогда Хрущёву, который упрекал генерала в желании расколоть нашу страну. Пришлось французскому МИДу пообещать не повторять эту неудачную фразу.

Вера в невидимый континентальный раздел, проходящий через Россию, остаётся укоренённой. Не все чертят линию так, как это делал фон Страленберг, но от Урала не отступают. На местах стоят обелиски, доски и прочие памятные знаки. И всё же, при всех различиях, держатся они, главным образом, в головах. Рубеж между Европой и Азией существует, но он размыт, как все культурные границы. Гораздо уместнее говорить о трансграничном регионе, охватывающем широкие пространства России и Казахстана. Ну а определять континенты лучше не по культурным, а по физическим критериям.

Босфор

Граница между Европой и Азией разделяет и одну из мировых столиц. Стамбул – это место, которое можно назвать и мостом, и барьером. Это имеет, прежде всего, историческое и символическое значение. В процессе строительства национального государства Ататюрк перелопатил практически каждый аспект общества. Переименовали город, установили демократическое правительство, отделили религию от государства, ввели элементы европейского права. Далеко не всем это понравилось тогда. И сегодня очень многие турки смотрят на Восток в духовном смысле, но при этом желают сохранить западный стиль жизни. В свете непринятия Турции в Евросоюз и войн в соседних государствах поговаривают о движении страны на восток. Поляризация общества явно возросла за последние десятилетия.

Сегодня Европу и Азию соединяют три моста и два туннеля. Мегапроекты, такие как новый аэропорт или параллельный Босфору канал подчёркивают уместность Стамбула в качестве хаба мирового сообщества. 

Однако на практике различия между Востоком и Западом видны невооружённым глазом. Европейский берег больше, современнее и популярнее среди туристов. Восточный считается более традиционным (не в последнюю очередь исламским) и славится своей кухней, ночной жизнью и прочими приятными вещами. Несмотря на чистую умозрительность большинства различий, Босфор по-прежнему считается важной континентальной границей, что выражается символическими действиями как то трансконтинентальными заплывами и марафонами, а также футбольным дерби между Галатарасарай и Фенербахче.

В итоге сложилась ситуация, что к северу от Восьмой мили, пересекающей город с запада на восток, проживали состоятельные белые семейства с автомобилем, а к югу, ближе к центру города – остальные. Сегодня чёрные могут теоретически жить, где хотят, но Восьмая линия остаётся напоминанием о былых временах. Она отделяет бедные преимущественно чёрные кварталы к югу от состоятельных преимущественно белых пригородов к северу от неё. Городские власти пытаются вдохнуть жизнь в депрессивный центр города путём строительства спортивных арен и развития общественного транспорта. В последнее время сформировался тренд на заселение ставшего дешёвым Детройта молодыми профессионалами, но вряд ли они все поедут жить в центр. Граница останется. Одним из немногих, кто пытался избавиться от неё, был рэппер Эминем, который в 2002 году выпустил автобиографический фильм «Восьмая миля». Но репутация – это такая вещь, которую быстро так не изменишь.

Парижские окраины

Миллионы считают Париж городом любви, но к его пригородам это вряд ли относится. Если в США или Великобритании пригороды любят состоятельные, то во Франции эти районы характеризуются этнической и расовой пестротой и насыщены контрастами между бетонными монстрами и бедными кварталами. Преступность и безработица являются бичом этих кварталов, которые французы называют banlieu.

История этого психологического раздела берёт начало в девятнадцатом веке, когда Наполеон III решил модернизировать старый город с узкими улочками, где так удобно было строить баррикады, поручив это дело Жоржу Осману. Так возникли знаменитые парижские бульвары, олицетворяющие силу, монументальность и эффективность. Город похорошел, в то время рабочий класс оказался вытеснен из центра (что являлось одной из целей проекта). Жить там стало попросту не по карману. С глаз долой – из сердца вон. Парижские элитарии были довольны.

Так и сегодня. Несмотря на то, что от давно устаревшей городской стены осталось лишь несколько бастионов, пересечение Периферика и сегодня сравнивают с пересечением границы. Ведь он отделяет центральный Париж от Банльё.

Парижская окраина серьёзно эволюционировала в послевоенное время. Разрушения Второй мировой, массовая иммиграция и бэби-бум привели к строительству дешёвого госжилья для бедноты по планам Ле Корбюзье. Этот модернизм пришёлся не по душе почти всем, особенно если учесть, что знаменитый архитектор предусмотрел разделение функций, и чтобы попасть в магазин или на работу, жителям новостроек требовалось сесть в автобус. Неудивительно, что те, у кого появляется достаточно средств, пытаются свалить оттуда в более приличную местность. Власти поднимают привлекательность жизни в этих районах и строят неплохое жильё, но недостаток инвестиций в инфраструктуру снижает желание селиться там.

По факту большинство пригородов потихоньку деградирует и населено в основном бедными арабами и чёрными. Кому-то из них удаётся выбиться в люди, но публичные персоны типа Килиана Мбаппе считаются чаще исключениями, нежели правилом. Слишком для многих французов Банльё служит синонимом преступности и антисоциального поведения. Правые политики сетуют на формирование параллельных обществ и собираются «достать Керхер из погреба, чтобы вернуть порядок на улицы». Атаки джихадистов только подогревают мнения о том, что эти районы не только отличаются от остальной Франции, но и не уважают пресловутые свободу, равенство и братство. По факту получилось что-то вроде детройтской Восьмой мили, только шиворот-навыворот. Простой француз всегда вспомнит о том, что там банды, наркотики и поджоги автомобилей, а тот, кто там живёт, часто испытывает кризис идентичности. Он вроде бы и парижанин, но не совсем, вроде бы и француз, но одновременно и иностранец. И в отсутствие перспектив круг бедности и разочарования замыкается.

Журналисты и политики говорят о де-факто апартеиде и иностранных анклавах. Если посмотреть новостные репортажи и некоторые фильмы, то можно даже в чём-то согласиться с этим тезисом. Жизнь в Банльё оставляет впечатление постоянной нищеты, нежели прогресса. В 2016 году был организован новый административный регион под названием Большой Париж. Одной из целей этого мероприятия является интеграция пригородов и снижение неравенства. Может быть, из этого что-то выйдет, но многие жители парижских окраин в этом не уверены: пока существует нелюбимый Периферик, разделение на Париж и Банльё будет оставаться в силе.

Линии мира

Эти линии доказывают, что наступление мира не обязательно приводит к исчезновению границ. Это особенно верно на примере Северной Ирландии. Ирландцы столетиями боролись за свою независимость, но настоящий шанс у них появился лишь в двадцатом веке. Пасхальное восстание оказалось подавлено, но это кровавое подавление окончательно дискредитировало Великобританию в глазах многих ирландцев. После войны Ирландия обрела независимость, но бывшая метрополия оставила за собой кусок территории на севере под тем предлогом, что в этих шести графствах унионисты были в большинстве.

Эта граница, прочерченная по живому, по сей день остаётся источником проблем. Конец двадцатого века вошёл в британскую историю под благозвучным названием Смуты, хоть насилия тогда хватило чуть ли не на гражданскую войну. После волны насилия британской армии пришлось в срочном порядке возводить стены между враждующими общинами в Белфасте.

За три десятилетия в конфликте погибло свыше 3500 человек. Несмотря на начало мирного процесса в 1994 году, психологию просто так не изменишь. Стены остаются на месте, несмотря на решение, от них избавиться. До сих пор находятся люди, которые протестуют против их сноса, говоря, что с ними они чувствуют себя в безопасности. Они предлагают просто прорубить в них ворота, закрываемые на ночь. Кроме того, стены мира изрисовали за всё это время, так что собирается много туристов, чтобы поглазеть на муралы.

Что тут сказать… Раздельное проживание с самого детства оставляет свой след. Снести стену гораздо легче, чем выстроить доверие или избавиться от части своей идентичности.

Замечу, что эти «линии мира» сторонники объединения двух Ирландий называют «стенами позора». Но в целом автор прав: убрав стену, трудно добиться согласия между теми, кто живёт по разные стороны Автор не рассказал о проблемах, связанных с выходом Великобритании из ЕС, когда северные и южные ирландцы, привыкшие к жизни в Союзе, поняли, что их снова разделяют.

Воюющие стороны расставили свыше двух миллионов мин на территории республики. Мины остаются фактором риска и сегодня, три десятка лет спустя после окончания войны. С тех пор свыше 600 человек погибли на минных полях, и примерно 15% из них были детьми. Разминирование – долгое и незавидное дело. Изначально планировалось избавиться от мин до 2008 года, но сроки раз за разом сдвигались, так что последней датой является 2027 год. В этом свете не удивляет, что, помимо этнонационального разделения, есть разделение между городом и деревней. Мало кто хочет жить в сельской местности. Ещё подорвёшься ненароком. Страдает и экономика страны. Вряд ли кто из туристов пожелает в таких обстоятельствах погулять по живописным местам. Оптимизм Олимпиады-84 остался далеко в прошлом.

Футбол в Буэнос-Айресе

Футбол играет существенную роль в жизни города. Буэнос-Айрес может похвастаться 24 футбольными командами (Лондон имеет всего 16). Футбол влияет и на политику, и на отношения в обществе. Из 103 связанных с футболом смертей в стране большинство случилось в столице. Территория города поделена на болельщицкие зоны, так называемые барриос, и появиться в какой-нибудь из них в чужой футболке не всегда безопасно. Это следует иметь в виду и туристам, которые часто хотят посетить стадионы крупнейших клубов: Бока Хуниорс (сине-жёлтые) и Ривер Плейт (красно-белые). Цветовая чувствительность настолько сильна, что Бока смогли уговорить Кока-Колу на чёрно-белую рекламу на своём стадионе.

Привязка клуба к своему району имеет вековую историю и связана с социально-политической динамикой города. В начале двадцатого века в городе и в стране в целом было очень много иммигрантов, и идентичность, связанная со своим районом, со своей командой, помогала сформировать нового гражданина. Барриос получали поддержку политиков, которые видели потенциал в фанатской молодёжи. В конце концов, клубы предлагали не только футбол, но и танцы, бокс, плавание, баскетбол и разные другие вещи. Они послужили основой для формирования устойчивых сообществ в самом широком смысле слова. Районная привязка только усилилась в процессе быстрого роста населения.

Местные ультрас такие же отмороженные, как и где-нибудь ещё. Перестрелки, поножовщина – всё это не редкость в стычках между фанатами разных команд. В принципе, ничего нового, но насилие стало больше организовано, начиная с пятидесятых годов, когда команды имели прямых покровителей из политиков. Тогда же стало поощряться участие ультрас в политических мероприятиях. Насилие и угрозы стали прибыльным бизнесом. Со временем многие группировки уже откололись от своих барриос и начали самостоятельную жизнь. Следствием этого всего являе

тся география города с разделением не только по футбольным пристрастиям, но и по политической и общественной позиции. И хотя за ношение неправильной футболки можно схлопотать, многие фанаты считают это даже достойным восхищения. Всегда хорошо постоять за себя и свой клуб, и ещё лучше, когда удаётся захватить какой-нибудь трофей: флаг, футболку или плакат.

Уличные банды Лос-Анджелеса

Лос-Анджелес знаменит не только Голливудом и своей едой. Есть и знаменитость другого рода. И хотя некоторые туристы специально ездят в злачные места, многие банды оперируют прямо перед носом, так что ездить никуда не нужно. Как и в Буэнос-Айресе, можно огрести проблем за неподходящую форму одежды.

Как и в Буэнос-Айресе, история эта тянется уже доброе столетие. Когда-то местным мексиканцам пришлось объединяться для отражения расистских атак. Но в фокус общественности банды попали лишь во время Второй мировой после нашумевших убийств. Молодым мексиканцам в характерной одежде пришлось тогда несладко. От белых молодчиков досталось и неграм с филиппинцами. Полиция оставалась при этом слишком часто в стороне, а иногда даже принимала участие на стороне нападавших. Ну и что прикажете делать бедному латинос? Правильно, объединяться!

Война окончилась, а банды стали только укрепляться, причём это уже были не только мексиканцы, но и чёрные группировки. По мере отъезда белого населения в пригороды они стали конфликтовать уже между собой и делить территорию. Шестидесятые стали временем эскалации насилия и битв с полицией. После появления Чёрных пантер и US Organization люди стали уходить из банд туда, но со временем эти организации стали тоже враждовать между собой. Устранение Мартина Лютера Кинга и других видных чёрных политиков ослабило политические организации, так что банды получили второе дыхание. Появились печально знаменитые сообщества Crips и Bloods. Они не являются иерархическими централизованными организациями, а представляют собой слабо связанные сети.

Хоть банды бывают этнически неоднородными, правилом является ассоциация с нацией, этносом или расой. Брутальные Mara Salvatrucha берут начало с сальвадорских беженцев начала восьмидесятых, которым тоже пришлось научиться отвечать на огонь огнём. Банды рождаются не только на улицах, но и в недрах перегруженной тюремной системы штата, особенно с тех пор, когда власти стали заниматься неофициальной расовой сегрегацией в стенах тюрем. Многие мексиканцы, попав в тюрьму, забывают о своей банде и присоединяются к северянам или южанам. Серьёзной проблемой являются белые группировки, такие как Peckerwood и Арийское братство. Со временем они стали активничать не только в тюрьмах, но и на улицах. И, хотя прибыль для них важнее всего, раса по-прежнему много значит, так что чёрным от них достаётся. Правда, Нацистские бунтари принимают в свои ряды латиносов.

Конечно, власти борются с этим злом. Но правоохранительные органы столкнулись с неразрешимой дилеммой: строгие наказания встречают сопротивление не только от членов банд, но и от общин в целом. Когда наводят порядок, страдают свободы не только преступников, но и всех остальных. Банды – дорогое «удовольствие». Причём процесс идёт по нарастающей. Бизнес начинает сторониться опасных районов из страха перед насилием и вандализмом, а жители, в свою очередь, склонны пополнять ряды группировок в стремлении к мобильности, статусу и безопасности. Попав в банду, трудно потом из неё вырваться. Свои, может быть, и оставят в покое, но вот старые враги тебя точно не забудут.

Но поезда и пароходы ходят также по международным маршрутам. А ещё есть телеграф. Прошло немного времени, и вот уже страны стали договариваться о синхронизации национальных времён. Решение этого вопроса требовало установления единой точки отсчёта – нулевого меридиана. Через год в Вашингтоне созвали конференцию, где было решено взять тот самый Гринвич и GMT (Greenwich Mean Time) в качестве стандарта. Санто-Доминго гордо отказалась, Бразилия с Францией воздержались при голосовании. Французы не переходили на GMT до 1911 года и презрительно называли его «задержанным парижским временем» аж до 1978 года. Гринвич победил по очевидным причинам: Британия была на тот момент главной морской и коммерческой державой. Также играло роль высокое качество данных лаборатории. И, наконец, американцы уже де-факто привязались к Гринвичу уже до того. Но в1942 году одна страна, лежащая на нулевом меридиане, решила отказаться от GMT в пользу берлинского времени. Да, это была франкистская Испания. Война окончилась – часы тикают так же по сей день.

Было ещё четвёртое преимущество в выборе Гринвича: в этом случае 180-й меридиан проходит по большей части по территории Тихого океана, так что смена даты при его пересечении затронет не очень много людей. Что интересно: результирующая линия при всей её важности не регламентируется никакими договорами. Важность эта наглядно демонстрируется накопившимися в течение лет изменениями её курса.

Ни одна страна не хотела быть разделённой этой линией. Этим объясняется изломанный ход, повторяющий границы между Россией и США на севере, а также загогулина, сделанная для Кирибати. По площади эта страна сравнима лишь с Бахрейном, но по морским владениям – уже с Индией. Ещё Самоа решила перейти линию в канун 2012 года, чтобы иметь одну дату с важнейшими торговыми партнёрами: Австралией и Новой Зеландией.

Одним из следствий извилистой линии перемены дат является то, что каждый день в 10:30 по Гринвичу на планете  одновременно действительны три даты:  на американском Самоа ещё вчера, а вот в Кирибати уже наступило завтра. Я рассказывал об этом здесь.

Тордесильясский договор

Люди очень любят делить «ничью» территорию. Ничего, что она оказывается уже чьей-то, но, как известно, можно делить и шкуры неубитых медведей. Первыми странами, которые стали резать уже весь земной шар на сферы влияния, были Испания и Португалия. Не успел Колумб вернуться из своего первого плавания, как он похвастался португальскому Жуану Второму своими достижениями. Жуан это так не оставил и стал угрожать испанским монархам своим превосходящим флотом. Впрочем, он предложил компромисс в виде линии, разделяющей Атлантику на испанский север и португальский юг. В ответ Изабелла с Фердинандом обратились к Римскому Папе Александру VI, который, к их удаче, был родом из Арагона.

В своей булле «Среди прочего» Александр даровал Испании эксклюзивные привилегии на новых землях, жителей которых следовало обратить в христианство. Однако он уточнил, что Африка должна остаться португальской, предложив свою линию, идущую с севера на юг в сотне лиг на запад от Азорских островов. Всё, что на запад – испанское, на восток – португальское. Жуану это не сказать, чтобы понравилось. Он решил вступить в переговоры, чтобы добиться более благоприятных условий для своей империи. Четыре месяца стороны заседали в приграничном испанском Тордесильясе. 7 июня 1494 года был подписан договор, в котором стороны согласились обеспечить безопасный проход судов через зоны друг друга, а также сдвинуть линию дальше на запад. Она прошла в добрых двух тысячах километров от островов Зелёного Мыса.

Очевидно, переговорщики не знали, что таким образом кусок Южной Америки попадает под португальцев. Уже через шесть лет они высадились на территории современной Бразилии, которая, в отличие от других стран Латинской Америки, говорит сегодня по-португальски. Как известно, до Индии Колумб не доплыл. Это сделал португалец Васко да Гама в 1498 году. Оставалось лишь обойти вокруг света. Магеллан уже побывал на Малайском архипелаге, но заветной его целью были Молуккские острова пряностей, и дойти до них он планировал с запада. Преемник Жуана Мануэл Первый, однао, не дал ему своего разрешения португальскому мареплавателю, да ещё прилюдно унизил его. Так что оставалось пойти по следам Колумба к испанскому двору. Будущий император Священной Римской Империи молодой Карл Пятый отнёсся к Магеллану благосклонно, и в 1519 году пять судов отправились на запад, планируя завершить кругосветное плавание за каких-нибудь пару лет.

До Молукков Магеллан не добрался: его убили филиппинцы после попытки обращения их в христиан. Однако это удалось его сподвижнику Элькано, который на своей «Виктории» успешно вернулся домой, первым обойдя вокруг света через португальские владения. Однако где они начинались? Ведь Земля круглая, и разрезав её с одной стороны, переговорщики забыли о другой. А главное – на чьей стороне должны были оставаться Молукки? Чтобы решить этот вопрос, в 1524 году стороны начали новые переговоры, которые завершились подписанием Сарагосского договора пятью годами спустя. Антимеридиан решили провести примерно в 1700 километрах на восток от Молукк. Согласно этой линии Португалии должны были достаться даже Филиппины, но они стали испанской колонией. Другим отступлением от линии стало расширение португальской Бразилии на запад. Однако в целом стороны придерживались уговоренного раздела.

Кто не придерживался – это другие молодые морские державы: Англия, Голландия, Франция. Их притязания обосновал голландец Гуго Гроций своим популярным принципом свободы морей. Монополия испанцев и португальцев быстро устарела, они не могли обеспечивать нерушимость своих невидимых линий. И всё же договора эти имели долгосрочные последствия. Испанцы колонизировали Америку, португальцы – Африку и Азию. И даже сегодня Чили и Аргентина обосновывают свои территориальные притязания на Антарктику и Фолкленды (Мальвины) тем самым Тордесильясским договором. Кстати Папский престол тогда долго думал, прежде чем подтвердить в 1506 году его положения в булле «Для блага мира».  Но времена папской власти не продлились долго. Под влиянием Реформации другие страны стали искать новые источники для своей гегемонии. В ходе дальнейшей истории делить мир в междусобойчике становилось всё более трудным.

Бир-Тавиль

Этот кусок негостеприимной африканской пустыни является тоже как-бы «ничьей» землёй. И всё же добраться туда нелегко, поскольку он заключён между границами двух стран. История его начинается с 1899 года, когда Великобритания и Египет заключили договор о границе с Суданом, управлять которым предполагалось совместно. Политическую границу провели по 32-й параллели. Эта параллель прошла по живому, разделив племена местных кочевников. Тремя годами спустя Британская империя решила учесть их нужды хоть каким-нибудь образом и прочертила новую административную границу. Эту границу и стал считать своей Судан, обретя независимость в 1956 году, в то время как Египет считает, что корректной является граница 1899 года.

Так и получилось, что страны конкурируют за так называемый Халаибский треугольник, в то же время не претендуя на Бир-Тавиль. Зато претендуют некоторые онлайн-персоны, включая Джереми Хитона, Суяша Диксита и Дениса Жихарева. Эти лица провозгласили на его территории каждый своё королевство, назвавшись Северным Суданом, Средиземьем и бог еще весть как. Но провозгласить – это одно, а обосновать свои права – это другое. Как минимум надо хотя бы раз побывать там. Эти господа пытались, и кто-то даже заявил, что достиг цели, несмотря на то, что, как я уже писал выше, это нелегко. Но как доказать, ведь место это не размечено на местности? Короче, свара теперь не только между странами, но и между новоявленными монархами. Но и они не особо заботятся о тех кочевниках, которые на самом деле живут там. Эти современные колонизаторы мыслят точно так же, как их духовные предки: что где-то в мире есть ничья земля, на которую можно заявить свои права. По факту ничьей земли уже давно не существует.

Бир-Тавиль – известный парадокс проблемы суверенитета. О нём рассказали и Ричардсон, и Элледж. Элементом хайпа в этой истории мы обязаны социальным сетям, в которых современные «монархи» разместили свои претензии.

Аутбэк

Этим словом австралийцы обозначают пустыню за пределами густонаселённой территории своего континента. Они, конечно, знают, что это такое, но где оно начинается – сказать трудно. Потому что трудно определиться с критериями. Кто-то говорит про населённость, кто-то про удалённость от моря, кто-то про сухой климат. Но всё это оказывается не то: стоит ближе присмотреться, как сразу находятся исключения. Слишком разнообразны его ландшафты. Фактом является то, что они мало используются человеком. Либо там пасут скот, либо добывают полезные ископаемые. Благодаря пустынности, Аутбэк может похвастаться широким разнообразием эндемичной фауны и экосистем. Так что можно было бы придумать биологический критерий его границы.

Кстати, в нём уже провели некоторые линии. Например, самый длинный в мире забор, протянутый через континент для защиты овец от динго в восьмидесятых годах XIX века. 5614 километров! Второй по длине забор тоже за Австралией, кстати. Его построили пару десятилетий спустя для того, чтобы не пускать кроликов, эму, лис и других животных на пастбища. Кроликов завезли в 1788 году, и они так размножились, что пришлось бороться с их засильем, без особого успеха. Помог миксоматоз пятидесятых годов, но популяция всё равно понемногу восстанавливается.

Несмотря на то, что там живёт лишь порядка пяти процентов населения, Аутбэк является одним из столпов национальной идентичности австралийцев. Это опять-таки «ничья» земля для возможной экспансии и место, где закаляется характер. На аборигенов мало кто обращал внимания. Однако недавно они стали отсуживать себе права на эту землю. Они даже переименовали знаменитый Эрс-Рок в Улуру и запретили туда подниматься.

Не так важны границы, как осознание их существования. В то время, как Аутбэк теряет своё население, на первый план выходит вопрос консервации его хрупких экосистем. Угроз много: пожары, сорняки, одичавшие домашние животные... Не стоит смотреть на любой кусок земли, как на источник прибыли.