Потрясающая логика: «Исконно русская имперская мощь, которой мы обязаны... британскому инженеру Уильяму Линдлею». Примерно так же в Империи строили и всё остальное — от Зимнего Дворца (итальянец Растрелли) до Исакиевского Собора (француз Монферран) и железных дорог.
Картина для «имперцев» совсем неудобная:
Варшава («Фильтры Линдлея»): Спроектировал британец Уильям Линдлей-старший, а строил в 1883–1886 годах его сын, тоже британец, Уильям Хирлейн Линдлей. Кстати, достраивали и модернизировали станцию в конце 1920-х — 1930-х годах уже в независимой Польше по проекту канадских инженеров.
Лодзь («Подземные соборы»): Тот же британец Линдлей-младший спроектировал систему в 1901–1909 годах, но власти Российской империи просто зажали на неё деньги. В итоге «имперские» резервуары построили польские инженеры (под руководством Стефана Скрызвана) уже в независимой Польше — с 1920-х по 1950-е годы.
Самара: И снова британец Линдлей-младший (проект 1906–1908 годов, старт стройки в 1909 году). Причем оплатил этот праздник жизни австрийский пивовар Альфред фон Вакано, потому что у самой Империи на самарскую канализацию средств тоже не нашлось.
Так что гордиться тут стоит разве что тем, что у царских чиновников хватило ума нанять англичан и не мешать австрийцам вкладывать деньги. Только в СССР выучили собственных инженеров и архитекторов, в в этой эпохе много реальных достопримечательностей, даже попавших в мировой рейтинг. И именно советские специалисты с нуля спроектировали и построили знаменитые «подземные дворцы» Московского и Ленинградского метрополитенов
Тут на днях ЮФУ отпраздновал очередное ДР - целых 111 лет! И маркетологи ЮФУ изящно рапортуют в праздничных пресс-релизах: «Многое изменилось, но неизменным осталось главное - стремление узнавать, исследовать, создавать и двигаться вперёд». За этой красивой и бесконечно пустой чиновничьей формулировкой скрывается попытка сшить воедино то, что сшить невозможно ни исторически, ни ментально.
Если отбросить праздничную мишуру и взглянуть на сухие факты юридических реестров, то ЮФУ в его нынешнем агрегатном состоянии — собранном в 2006 году из РГУ, пединститута, таганрогского «Радика» и архитектурной академии — отпразднует в ноябре всего лишь двадцатилетие. Откуда же взялись еще девяносто лет благородной академической седины?
Всё дело в удивительной концепции административной реинкарнации. Чтобы почувствовать себя по-настоящему древними и статусными, в Ростове принято отсчитывать хронологию от октября 1915 года. Именно тогда в наш южный город эвакуировался Императорский Варшавский университет. Эвакуация эта, к слову, не была размеренным переездом. Шла Первая мировая война, Российская империя под натиском германских войск терпела жестокие поражения и стремительно теряла территории Царства Польского. Варшавский генерал-губернатор до последнего запрещал даже паниковать, уверяя, что город — неприступная крепость. В итоге, когда припекло, профессуре и студентам дали на сборы всего 11 часов. В Москву, а затем и в Ростов поезда шли в спешке, увозя с собой уцелевшие библиотеки, приборы и, главное, уникальный преподавательский состав.
Принято считать, что Ростов тогда сорвал куш, но справедливости ради: мы были в этой раздаче вторыми. Первую и самую жирную долю варшавского интеллектуального пирога забрал Новочеркасск. Еще в 1905–1907 годах, когда Польшу сотрясали студенческие бунты против русификации, имперские власти просто закрыли Варшавский политехнический институт и директивно перевели его личный состав и финансирование на Дон. Так родился Донской политехнический институт (ныне знаменитый ЮРГПУ (НПИ) им. Платова в Новочеркасске) — первый технический вуз юга России. #Ростов же в 1915 году забрал именно гуманитарные и естественно-научные остатки. При этом медицинский факультет варшавцев, развернувшийся на базе Николаевской больницы, впоследствии отпочковался в самостоятельный РостГМУ. В состав ЮФУ он не входит, но вуз всё равно смело записывает всю варшавскую историю на свой личный баланс.
Но главный парадокс даже не в географии или дележе факультетов. Главный вопрос: о какой вообще «преемственности» может идти речь, если сама философия передачи знаний за этот век изменилась до неузнаваемости?
Давайте сравним три эпохи:
Варшавская имперская школа. Это была классическая немецко-европейская модель образования. Её фундаментом являлось фундаментальное академическое знание и системно-аналитическое мышление. Польские профессора, хоть и читали лекции на русском языке по требованию имперской цензуры, оставались носителями строгой европейской традиции. Студент того времени — это не просто «обучающийся», это будущий ученый или государственный муж, которого учили мыслить категориями мировых систем, латыни, римского права и чистой математики.
Советская высшая школа. При всей своей идеологизации она унаследовала и развила этот глубокий аналитический подход. Советское образование было фундаментальным. Задача университета была не в том, чтобы научить человека нажимать на конкретные кнопки, а в том, чтобы сформировать у него инженерный или исследовательский каркас мышления. Базовые дисциплины преподавались годами, формируя способность находить решения в абсолютно незнакомых условиях.
Современная система РФ. Именно здесь произошел ментальный тектонический разлом. После перестройки, внедрения Болонской системы и последующих судорожных реформ образоdание превратилось в сферу услуг. Системное мышление было заменено так называемым «компетентностным подходом» и «проектной деятельностью». Современный студент часто ориентирован не на глубокий анализ, а на быстрое закрытие дедлайнов в личном кабинете, получение нужных сертификатов и соответствие изменчивым KPI. Вместо фундаментальной базы — модульные курсы, вместо аналитики — умение гуглить и собирать презентации.
Пытаться доказать, что между нынешним ЮФУ с его бесконечными отчетами, эффективными контрактами и цифровыми платформами и Императорским Варшавским университетом есть прямая ментальная связь — это очень тонкое, почти гротескное филологическое искусство.
Если обратиться к общемировой практике, то на Западе к академической истории относятся куда более прагматично и строго. Какой-нибудь Оксфорд, Сорбонна или Болонский университет отсчитывают свои века не по количеству пережитых слияний и поглощений. Там история вуза — это неразрывное триединство: неизменное имя, преемственность научных династий и, самое главное, физическое пространство. Их стены, библиотеки и аудитории веками стоят на одном и том же месте, бережно храня дух основателей. Никому в Европе и в голову не придет закрыть один университет, перевезти его столы и профессоров за две тысячи километров в другую страну, слить через сто лет с тремя другими институтами и продолжать утверждать, что это «тот самый» вуз. История там не переписывается в угоду красивым юбилейным датам.
Впрочем, иметь две даты рождения — это очень по-ростовски, с легким купеческим размахом. С одной стороны — солидный имперский багаж со шлейфом варшавского гонора, с другой — юношеский задор федерального проекта 2006 года. И пока администрация пишет отчеты о «неизменности стремления двигаться вперед», мы просто тихо порадуемся этому академическому казусу. В конце концов, далеко не каждый университет умеет стареть по документам и молодеть по сути одновременно.
В канун католического Дня всех святых (1 ноября) весь западный мир отмечает Хэллоуин. Поэтому у нас для вас небольшая историческая зарисовка о переезде из мира живых в мир мертвых.
Если вы думаете, что социальное неравенство заканчивается у гробовой доски, то вы просто никогда не были в викторианской Англии. В середине XIX века Лондон столкнулся с деликатной проблемой: город рос как на дрожжах, а старые городские кладбища были переполнены настолько, что начали отравлять сточные воды и буквально угрожать выживанию живых. Решение нашли чисто британское — масштабное, рельсовое и строго сегрегированное.
В 1854 году в 40 километрах от столицы открыли гигантское кладбище Бруквуд, а возить туда клиентов решили на поездах. Но обычные железнодорожные компании встали в позу: они панически боялись, что живые пассажиры начнут обходить стороной паровозы, которые вчера перевозили покойников. Пришлось строить под это дело отдельную, полностью независимую железнодорожную ветку. Местные циники тут же окрестили её «Стиффс Экспресс» («Экспресс для жмуриков») или «Поезд для мертвечинной плоти».
Главный абсурд заключался в том, что британцы умудрились запихнуть свою любимую классовую систему даже в загробный мир. Билеты покупали все. Причем для мертвых они стоили значительно дешевле, но тоже делились на первый, второй и третий классы:
Первый класс гарантировал покойнику отдельное купе, роскошный дубовый гроб и максимальную деликатность грузчиков при транспортировке.
Второй класс обходился попроще, но тоже выглядел достойно.
Третий класс предназначался для бедноты и тех, кого хоронили за счет общины — их везли скопом в общем грузовом отсеке.
Более того, вагоны и даже залы ожидания на вокзале делили не только по кошельку, но и по вероисповеданию. Англикане сидели отдельно, «неверные» (нонконформисты, католики и прочие) — отдельно. Не дай бог правоверный англиканский призрак пересечется в ожидании отправления с душой какого-нибудь методиста. На самом кладбище поезд тоже делал две разные остановки: Северная станция — для диссидентов от религии, Южная — для истинных приверженцев официальной церкви.
С этой дорогой связано немало диких историй. Например, на кладбищенских станциях работали вполне официальные бары. Пока шла подготовка к погребению, скорбящие родственники так активно заливали горе элем и виски, что гробовщики периодически напивались до беспамятства вместе с гостями. А еще этот маршрут облюбовали хитрые лондонские гольфисты: они переодевались в черные траурные костюмы, покупали дешевые билеты на похоронный экспресс и ехали до Бруквуда, рядом с которым располагались отличные поля для гольфа. Профит!
Иногда железная дорога выполняла и «оптовые заказы» государства. Когда в Лондоне прокладывали новые дороги или строили здания, старые склепы в центре города безжалостно вскрывали, а вековые останки тысячами грузили в вагоны и увозили на перезахоронение. В июле 1938 года здесь вообще случился аншлаг — на похороны одного известного индийского деятеля приехало столько скорбящих со всей Британии, что поезда перевезли за сутки 5 тысяч человек, среди которых, к слову, был и молодой Махатма Ганди, учившийся тогда в Лондоне.
Конец этой загробной логистике положила Вторая мировая. В апреле 1941 года во время немецкого авианалета Люфтваффе разбомбили лондонский терминал. После войны восстанавливать «вокзал для мертвых» не стали — к тому времени вовсю развивался автомобильный транспорт, да и кремация стала куда популярнее. Но выражение «билет в один конец» в Лондоне еще долго вызывало у людей вполне конкретные ассоциации с железнодорожной кассой.
Семибоярщина выбирает нового клиента. Москва, 1613 год, холст, масло, православие
Предыдущий пост про День народного единства ожидаемо взорвал комментарии. Парадокс в том, что многие до сих пор искренне верят в парадные сказки из школьного учебника. Мол, в 1612 году было исключительно бескорыстное народное ополчение, которое победило злых оккупантов, а потом на честном и прозрачном конкурсе выбрало святое семейство Романовых на царство.
Давайте сбросим шоры государственной пропаганды и посмотрим на реальные исторические источники. Там разворачивался такой политический триллер и циничный «договорняк», перед которым блекнет любой сериал от HBO.
Кто такие «интервенты» и как они оказались в Москве? Начнем с того, что поляки в Кремле сидели не как захватчики, прорвавшиеся с боем. Их туда официально пригласило легитимное на тот момент русское правительство — Семибоярщина.
Василий Иванович Шуйский. Парсуна XVII в., гравюра 1740 г. Штенглин И.
А заварил всю эту кашу боярин Василий Шуйский. И его фигура — это эталон политического шлюхования. В 1591 году именно Шуйский расследовал смерть маленького царевича Дмитрия в Угличе и уверял всех, что мальчик сам упал на ножик в припадке (хотя, скорее всего, сам Шуйский это убийство и режиссировал). В 1605 году, когда выживший Дмитрий взошел на престол, Шуйский прилюдно переобулся: «Я соврал, убили подставного ребенка, а царь — настоящий!» Но Шуйский хотел русский трон и готовил заговор и убийство Дмитрия: тогда не смог, в другой раз получится! После провала Шуйского Дмитрий проявил излишнюю доброту и помиловал интригана прямо на плахе. Но чистокровный Рюрикович Шуйский люто ненавидел конкурентов (он даже успел насильно постричь папашу Михаила Романова в монахи) и в благодарность за спасение жизни устроил новый переворот. Он объявил, что убил царя, а с телом сотворил дичь, которой никогда не было в истории: сжег, смешал прах с порохом и выстрелил из пушки в сторону Польши. Зачем? Да потому что труп был чужой, опознать его было невозможно, а настоящий царь скрылся! Гордая польская княжна Марина Мнишек никогда в жизни не стала бы признавать мужем и рожать ребенка от безродного бродяги — она прекрасно знала своего мужа в лицо, когда он вернулся возвращать трон.
Сам Дмитрий, к слову, был невероятно прогрессивным правителем, который опередил Петра I на целый век. Он первым принял титул Императора, открыл границы для свободного въезда и выезда, работал руками вместе с мастерами и планировал ввести всеобщее обучение, открыв в Москве университет. При нем люди жили не тужили. Но когда власть узурпировал Шуйский, в стране началась тотальная кровавая бойня. Всех, кто любил и поддерживал Дмитрия, Шуйский вырезал и сжигал целыми деревнями, уничтожая лояльных царю князей вместе с их крестьянами.
Марина Мнишек, императрица Московии, и Император Московии Дмитрий
Кстати, Семибоярщина как истинное кадровое агентство вовсю рассматривала и шведский вариант — была идея пригласить на престол принца Карла Филиппа. Шведы поначалу очень хотели пристроить своего парня, но когда поняли, что воевать одновременно с Россией и Польшей у них нет ни денег, ни армии, резко включили прагматичный план «Б». Для Швеции главным было не допустить, чтобы Москва с её ресурсами досталась их злейшему врагу — Речи Посполитой. Поэтому шведы чисто из холодного геополитического расчета начали настоятельно рекомендовать Москве выбирать царя «из своих», чтобы Россия оставалась суверенным буфером. Получается исторический анекдот: злейшие враги-шведы из своей военной выгоды ратовали за независимость России больше, чем собственная боярская элита, торговавшая страной направо и налево! В итоге, устроив геноцид собственного народа, бездарный Шуйский довел страну до ручки, и перепуганные московские бояре Семибоярщины, спасая свои шкуры от казачьих отрядов возвращавшегося Дмитрия, пошли на легитимное предательство. Они сами заключили официальный договор, ночью открыли ворота и впустили польский гарнизон в Кремль для своей защиты. Бояре присягнули королевичу Владиславу и чеканили монеты с его профилем. Поляки сидели в столице по контракту.
Картина «Захарий Ляпунов и Василий Шуйский»,, художник Николай Васильевич Неврев, 1886 г.
Генеалогический баттл: Рюриковичи против Валдиса Пельша И вот тут открывается самый сочный исторический факт, который обычно замалчивают. Если судить по закону и крови, то у польского королевича Владислава прав на русский престол было ГОРАЗДО больше, чем у Романовых! И у польского Владислава, и у шведского Карла Филиппа в жилах текла пускай дальняя, но реальная, законная кровь Рюриковичей. А у Романова — только воспоминания о том, что его родственница когда-то была замужем за Иваном Грозным.
Конный портрет Владислава IV . П.П. Рубенс (1624)
У династии польских королей Ваза была прямая, законная кровная связь с Рюриковичами через браки с русскими княжнами. Великий князь Александр Невский, Иван Калита, Дмитрий Донской, Василий I — это всё прямые предки Владислава по женским линиям. Дочь Василия I, Анна Васильевна, вышла замуж за князя Бельского. В их роду шло постоянное перекрестное скрещивание двух главных княжеских династий. Рюриковичи и Гедиминовичи варились в одном общем котле и постоянно женились друг на друге, поэтому у польско-литовской элиты генеалогическая связь с Русью была колоссальной. В жилах Владислава Вазы текла реальная кровь Рюриковичей, пускай и через бабку Екатерину Ягеллонку.
Первый Романов на престоле царь Михаил Федорович
В 1613 году Земский собор присягнул 16-летнему Михаилу Федоровичу. Худ. Алексей Кившенко
А что у Романовых? У 16-летнего Миши Романова с Рюриковичами по крови был полный Валдис Пельш. Романовы вообще не были кровными родственниками царской династии. Ноль процентов. Вся их «легитимность» держалась на том, что первая жена Ивана Грозного, Анастасия, была родной теткой отца Михаила Романова. Всё! То есть Романовы были родственниками Рюриковичей исключительно через постель. Они просто удачно пристроили свою девицу царю за полвека до этого, а в 1613 году заявили: «Ну, раз по крови никого не осталось, теперь мы тут главные». К слову, по мужской линии эти «исконные» Романовы выродились уже к 1730 году, а с 1762 года на престоле сидели чистокровные немцы из династии Гольштейн-Готторп, оставив бренд «Романовы» чисто для пиара.
Кому на Руси жить хорошо: мотивы Ополчения Когда «гости» начали наводить в Москве свои порядки, провинция поняла, что её жестко кинули. Ополчение собирали региональные элиты, и у каждого лидера был свой шкурный или прагматичный интерес.
Кузьма Минин представлял богатый региональный бизнес (нижегородское купечество). Из-за Смуты и хаоса торговля встала, купцы теряли колоссальные деньги. Они просто скинулись, отдав треть имущества, и наняли профессиональную армию, чтобы вернуть стабильность для бизнеса. Князь Пожарский был честным, но задвинутым на обочину воякой из захудалого рода — он просто наводил порядок на поле боя, на трон не претендуя. А вот князь Дмитрий Трубецкой, руководивший казаками, сам спал и видел себя царем, рассчитывая въехать в Кремль на казачьих саблях.
Ополчение сделало всю грязную работу, заблокировав в Кремле и поляков, и пригласивших их предателей-бояр. Но сливки с этой победы сняли совсем другие люди.
Демидов В.К. Освобождение Москвы князем Пожарским и гражданином Мининым. Из коллекции Музеев Московского Кремля.
Главный бенефициар и финал «многоходовочки» Победила в этой возне группировка Романовых, а точнее — отец будущего царя, митрополит Филарет. Этот святой человек успел посидеть на коленях вообще у всех: сначала служил «тушинскому» царю Дмитрию, а потом лично возглавил посольство к полякам, чтобы договориться о воцарении католика Владислава! Религия и принципы ему вообще не мешали.
Но на Земском соборе 1613 года Романовы разыграли гениальный пиар-ход. Пока Филарет сидел в почетном польском плену, его соратники в Москве устроили жесткий договорняк. Они переманили на свою сторону казаков (которые помнили Филарета по Тушинскому лагерю), технично кинули князя Трубецкого и продавили кандидатуру малолетнего Миши. Старая боярская аристократия согласилась, потому что парень был глуп и управляем. В летописях так прямо и записано: «Миша-де Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Сам Миша, к слову, всю осаду благополучно просидел внутри Кремля вместе с поляками, а вышел оттуда «освобожденным» царем.
А самого князя Трубецкого, который проливал кровь за Москву, Романовы технично осыпали пустыми почетными титулами и навсегда сослали подальше от столицы наместником в Сибирь, где он и умер, а его земли царь забрал себе.
Но самый сок в том, что Владислав Ваза еще 20 лет после этого официально именовал себя «Царем Московским» и плевать хотел на легитимность Миши. Знаете, как Романовы решили этот вопрос? Банально купили! В 1634 году по секретному протоколу Поляновского мира русская казна выплатила лично Владиславу огромные отступные — 20 000 рублей серебром (космические деньги, когда корова стоила рубли) за то, чтобы он наконец отказался от русского титула и признал Михаила царем. Романовы буквально выкупили престол за мешки с деньгами.
Ну а закрепили они эту сомнительную легитимность еще в 1614 году чудовищным детоубийствами — публично повесили у Серпуховских ворот трехлетнего сына Дмитрия и Марины Мнишек. Малыш был настолько легким, что петля не затянулась, и ребенок несколько часов умирал на морозе.
Вот вам и «День народного единства», выросший из верхушечного кумовства, предательства, интриг и детоубийства четыре века назад. Стоит знать реальную историю, а не парадные методички. Так что с прошедшим праздником вас, дорогие 4-ноябряне.
Пост-ответ: О польских корнях, архитектурных двойниках и ментальной слепоте
В комментариях к предыдущему посту развернулась удивительная по своей абсурдности дискуссия. Мой оппонент выдал пространный комментарий, который наглядно иллюстрирует крылатую фразу: «Смотрю в книгу — вижу фигу». Когда человеку нечего возразить по существу, он начинает спорить с тезисами, которые сам же и выдумал.
Давайте разберем по пунктам этот сеанс саморазоблачения.
1. Логический тупик и спор с тенью
Оппонент с менторским видом заявляет: «Политех кстати никогда не входил в состав Варшавского университета».
Простите, а где в моем тексте утверждалось обратное? Мой пост был посвящен как раз тому, что интеллектуальное наследие Варшавы на Дону было разделено на два абсолютно разных потока:
1) техническая база (Варшавский политехнический институт) ушла в Новочеркасск в 1907 году, заложив основу ДПИ (ныне ЮРГПУ (НПИ));
2) гуманитарная и естественно-научная база (Императорский Варшавский университет) эвакуировалась в Ростов в 1915 году, дав начало РГУ (ныне ЮФУ).
Оппонент доблестно опроверг тезис, которого я не выдвигала. Но гораздо забавнее его попытка заявить, что в Новочеркасске «никакого жирного куска европейских традиций не получается», потому что преподавательский состав был «в основном русским». По этой «логике», если в Сорбонне начнут читать лекции на английском, она мгновенно перестанет быть носителем французской академической традиции. Речь шла не о национальности в паспорте, а о преемственности европейских академических моделей образования.
2. Архитектурный Двойник: Варшава на Дону
Утверждать, что НПИ не унаследовал европейскую и польскую культуру — это значит проявлять полную слепоту, в том числе визуальную.
Проектирование главного комплекса зданий Донского политехнического института в Новочеркасске было официально поручено Брониславу Станиславовичу Рогуйскому.
Кто такой Рогуйский (Bronisław Wawrzyniec Rogoyski)? Это выдающийся польский архитектор, уроженец Царства Польского, выпускник Львовской политехнической школы и Высшей школы изящных искусств в Париже. И — какая «неожиданность» — именно Бронислав Рогуйский до этого спроектировал и построил комплекс зданий Варшавского политехнического института в Польше!
Когда Рогуйский приехал на Дон, он взял за основу планировки свой собственный варшавский проект. Принцип организации пространства в Новочеркасске абсолютно идентичен варшавскому: центральным элементом является масштабный, залитый светом внутренний крытый двор (атриум). Рогуйский лишь немного изменил стилистику — если в Варшаве здания тяготеют к строгому классическому барокко, то для казачьей столицы он спроектировал роскошное необарокко.
С 1907 по 1918 годы Рогуйский возглавлял кафедру «Строительное искусство» в Новочеркасске, став основоположником всей донской архитектурной школы. Студенты НПИ буквально каждый день ходят по коридорам, которые спроектированы польским мастером по образу и подобию главного технического вуза Польши.
И здесь рождается потрясающий исторический оксюморон: сегодня под этими величественными европейскими сводами Крытого двора регулярно устраивают Казачьи кадетские балы, на которые съезжаются сотни кадетов и казаков со всего региона. В пространстве, созданном умом польского гения, теперь марширует казачество. Тонкая историческая ирония, для улавливания которой требуется чуть более широкий кругозор, чем тот, что демонстрирует мой оппонент.
3. Польские имена в истории Донского Политеха
Да, это был Императорский вуз, где официальным языком был русский. Но костяк и дух высшей школы формировали люди, глубоко интегрированные в польскую и европейскую научную среду.
Давайте вспомним конкретные имена, которые стояли у истоков ДПИ (НПИ) или выросли из него:
Профессор Георгий Феодосьевич Вороной — величайший математик с мировым именем (его «диаграммы Вороного» сегодня используются во всем мире — от компьютерной графики до астрофизики). Он был ординарным профессором Варшавского университета и Варшавского политеха. Именно он в тяжелейший учебный год (1907/1908) перевелся в Новочеркасск, чтобы запустить учебный процесс на новом месте.
Профессор Станислав Шафранович — известнейший ученый-химик польского происхождения. Переехав из Варшавского политеха, он стал одним из «отцов» химического факультета в Новочеркасске, создав уникальную технологическую лабораторию. Профессор Витольд Крейер — выдающийся инженер-архитектор с польскими корнями, который долгие годы преподавал в НПИ гражданскую архитектуру и строительное искусство, закладывая фундамент европейского подхода к строительству на Юге России.
Тадеуш Урбаньский (Tadeusz Urbański) — студент той самой первой «эвакуационной» волны. Он начинал учиться химии именно в Новочеркасске в 1919 году. Позже он вернулся в Варшаву, стал профессором, членом Польской академии наук и всемирно известным химиком в области взрывчатых веществ. Корни его научной карьеры лежат на Дону.
4. А что же Ростов?
Раз уж наш диванный историк заговорил о личном составе, давайте взглянем на Ростов, куда переехал Императорский Варшавский университет. Оппонент уверен, что поляков там не было, потому что университет официально считался «русским». Это демонстрация потрясающей исторической наивности. Царские чиновники действительно насаждали русский язык, но вычеркнуть из науки польские умы они были не в силах. Именно «польский след» дал мощнейший толчок южной медицине и гуманитарным наукам
Вспомним профессора Иосифа Фомича Пожарского — выдающегося ученого, представителя старинного польско-литовского шляхетского рода. Переехав в 1915 году из Варшавы в Ростов, он совершил настоящий научный подвиг: на базе ростовской Николаевской больницы создал первый в стране по величине и оборудованию Патологоанатомический институт. Он основал в Ростове мощнейшую школу патологоанатомов, из которой выросли отцы-основатели будущего РостГМУ.
Но еще сильнее этот «польский след» проявился на историко-филологическом факультете, базы которого впоследствии и унаследовал Ростовский педагогический институт (РГПУ). Филологическую элиту Варшавы, приехавшую в Ростов, знали во всем мире.
В Варшавском университете долгие годы гремело имя профессора Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ (Jan Niecisław Baudouin de Courtenay) — величайшего польского лингвиста, создавшего уникальную языковую школу. На её основе позже строилось всё филологическое образование Ростова.
Вместе с университетом на Дон эвакуировались и преподавали выдающиеся польские ученые: декан историко-филологического факультета, историк-медиевист профессор Викентий Иванович Кржеменицкий (Wincenty Krzemienicki), историк права профессор Игнатий Рафаилович Окиншевич и знаменитый филолог-славист Казимир Феликсович Жямайтис.
Эти люди привезли с собой строгую европейскую культуру работы с текстом, языком и архивами. И именно их кафедры, учебные программы и уникальные библиотеки легли в основу Ростовского пединститута, когда в 1930 году советская власть выделила его из состава университета.
Ну и финальный аккорд оппонента в этой части — рассуждения о том, что Ростовский Пединститут в 1930 году выделили из РГУ, а в 2006 году вернули, и это якобы «возврат в родную гавань».
Включаем логику: Пединститут действительно отпочковался от СКГУ (бывшего Варшавского университета) во время советской реорганизации 1930 года. Ему даже отдали старый Главный корпус варшавцев на Садовой. Пединститут и РГУ — это и была одна и та же классическая имперская школа Варшавы! И их формальное слияние обратно в 2006 году — это единственное, что хоть как-то поддается исторической логике.
Но называть «родной гаванью» весь проект ЮФУ — это верх наивности. О каком историческом триединстве и «111-летии» может идти речь, если в эту солянку до кучи закинули еще два абсолютно чужеродных элемента?
Во-первых, Таганрогский радиотехнический («Радик») — прагматичный советский оборонный вуз, основанный Сталиным в 1951–19521 годах с нуля под нужды секретного завода «Прибой».
Во-вторых, Ростовскую архитектурную академию (РААИ) — сугубо творческий вуз, который в 1988 году отпочковался от РИСИ (Ростовского инженерно-строительного института). А сам РИСИ — это ведь тоже чисто сталинский вуз, созданный директивно в декабре 1943 года для экстренного восстановления разрушенного фашистами Ростова. Более того, самого «родителя» (РИСИ-РГСУ) в ЮФУ даже не взяли — его позже слили с ДГТУ. Но ЮФУ смело забрал его бывшую «дочку» себе на баланс и теперь гордо считает её годы частью своей «111-летней» ментальной истории.
Пытаться доказать, что между имперской гуманитарной профессурой Варшавы 1915 года, секретными сталинскими инженерами-радиотехниками 1952 года, военными строителями РИСИ 1943 года и советскими архитекторами конца 80-х есть «неизменная ментальная связь» — это не история. Это обыкновенная чиновничья эквилибристика, призванная оправдать банальное укрупнение юридических лиц ради красивых отчетов.
5. Административные судороги 1930-х и великий стадион НПИ
Дальше наш доморощенный критик триумфально жонглирует датами: «Он был разделен в 1930 на 7 институтов и заново собран из трех институтов в 1933». И преподносит эту советскую административную чехарду как какой-то «аргумент». Чему он радуется?
В 1930 году советское руководство в пылу индустриализации решило провести «разукрупнение» вузов по всей стране. Донской политех директивно разрезали на узкопрофильные кусочки: энергетический, авиационный, геологоразведочный, химико-технологический и другие. Результат? Полный хаос, усложнение академической работы и катастрофическая разобщенность.
Уже к 1933–1935 годам власть осознала, что натворила глупость. Эти «осколки» в экстренном порядке собрали обратно в единый мощный кулак под вывеской Новочеркасского индустриального института (НИИ, позже ставший НПИ). Никакой «потери традиций» не произошло — люди, лаборатории и стены остались прежними.
Более того, архитектурный проект Рогуйского изначально создавался как неделимое целое. Любой, кто бывал в Новочеркасске, знает: учебные корпуса НПИ (Главный, Химический, Горный, Энергетический) образуют грандиозный, величественный прямоугольник. А внутри этого закрытого академического городка располагается огромный зеленый массив и легендарный университетский стадион.
Архитектура вуза сама сопротивлялась административному бреду. Нельзя разорвать на 7 частей университет, который физически спроектирован как единый замок науки с общим сердцем-стадионом в центре. Как только безумный эксперимент по разделению свернули, все факультеты просто вернулись домой, на свою уникальную территорию.
6. Финал преемственности: от школы мышления к сфере услуг
И вот здесь мы подходим к главному итогу, который мой оппонент со своим избирательным зрением и гуманитарным снобизмом так и не смог отрефлексировать. Он скатился до банального высокомерия, выдав фразу про «пренебрежение к фундаментальной университетской науке, которая всегда была основой по отношению к прикладной инженерно-технической».
Унижать инженерную науку, считая её «второсортным придатком» к классическим университетам — это признак дремучего невежества. Для справки: в советской системе высшей школы НПИ входил в десятку сильнейших технических вузов СССР, занимая там почетное 8-е место и обходя в рейтингах многие классические университеты (включая тот же РГУ).
Высшая политехническая школа всегда держалась на железобетонном фундаментальном каркасе. Высшая математика, теоретическая механика, квантовая физика, химия — в НПИ эти дисциплины преподавались на таком глубоком уровне, который гуманитарным факультетам даже не снился. Более того, вуз до самого распада Союза напрямую транслировал ту самую европейскую модель: НПИ официально обменивался студентами с Германией, а будущие инженеры на занятиях переводили сложнейшие оригинальные немецкие научно-технические журналы. Без мощнейшей фундаментальной теории невозможно создать ни один самолет, ни одну ракету, турбину или космический корабль. Инженерное мышление — это не умение крутить гайки по инструкции, это способность управлять фундаментальными законами природы.
Советская высшая школа бережно сохранила и развила этот системный подход. И советский НПИ, и классический РГУ в их аутентичном состоянии были плоть от плоти наследниками великой образовательной традиции.
А что мы имеем сегодня? Программы обучения во всей стране, включая НПИ и ЮФУ, перекроены под современные образовательные стандарты, компетентностные подходы и бесконечные модульные курсы. Живая система, учившая мыслить глобальными категориями, окончательно заменена набором KPI и дедлайнов в личных кабинетах.
В наши дни, увы, говорить о ментальной преемственности с тем старым Императорским Политехом или Варшавским университетом уже не приходится. Всё, что у нас по-настоящему осталось от той эпохи — это старинные, величественные стены. Оболочка, которая до сих пор хранит память о европейской науке, пока внутри неё идет совсем другая игра.
ИТОГ
Пытаться вычеркнуть европейскую идентичность из истории НПИ и ЮФУ — это демонстрация дремучего провинциального мышления.
Донская земля в начале XX века приняла уникальный интеллектуальный дар: европейскую университетскую модель, передовые лаборатории, уникальные книжные фонды и даже саму архитектуру Варшавы. И если кто-то не в состоянии понять смысл написанного, либо сознательно его извращает ради того, чтобы настрочить очередную простыню, — лучше просто пройдите мимо. Учите историю надлежащим способом.
