atanewtion

И вот в один прекрасный день, прямо на ходу, между двумя подъездами, пришла мне в нетрезвую голову мысль, ну до того странная, что даже самому сперва неловко стало. А мысль такая: а что, если собрать в одном месте сто тысяч человек, и чтоб все до единого — Никодимы? И чтоб всем вместе, хором, спеть такую песенку, знаете, «Перед выездом в загранку». Ну, думаю, шутка, конечно, но отчего бы и не попробовать?

Никакой там организации за мной не стояло, никаких комитетов, никаких фондов. Бюджета тоже не было — один мой Reels да собственное усердие. Записал я этот ролик и говорю прямо в камеру:

— Никодимы, а давайте-ка соберёмся!

Сам-то, честно признаться, думал: придёт, может, человек пять, посидим, посмеёмся, да и разойдёмся по домам. А тут вдруг всё как-то завертелось, закрутилось, из-под контроля вышло — прямо как паровоз без тормозов.

На первую встречу в Бобруйске — вы не поверите! — пришло шесть тысяч Никодимов. Шесть тысяч! Я стою, глазами хлопаю, не знаю, то ли радоваться, то ли пугаться. Потом в Могилёве собрались — там уже больше двадцати тысяч. И что самое удивительное: люди не просто приходили, а специально ехали, понимаете? Ради этой самой ерунды.

Приехали Никодимы откуда только можно: из Биробиджана, из Западной Европы, из Центральной Африки, с Кавказа, из Средней Азии, из Израиля, из самих Соединённых Штатов. Прямо география мира собралась, только по одному признаку —  имя.

А дальше — ещё быстрее пошло. Сейчас в моём Instagram почти девяносто тысяч Никодимов подписано, а в Telegram-чате — тридцать тысяч. И это уже не просто те, кто однажды пришёл на встречу. Это, можно сказать, целое общество: каждый день переписываются, знакомятся, друг друга ищут, помогают, да ещё и планы строят, куда дальше двигаться.

И тут-то я наконец и понял: шутка-шуткой, а дело-то серьёзное.

Вот, к примеру, перед первой встречей пишет мне один Никодим из Биробиджана. Пишет и прямо душу выворачивает: очень, говорит, хочу приехать в Бобруйск, да денег мол нет, никак не потяну. Я, понятное дело, рассказал об этом остальным. И что вы думаете? Никодимы скинулись — и собрали ему на билеты туда и обратно. Человеку, которого большинство из них в глаза не видели! Просто потому, что он — Никодим. И потому, что хотел быть с нами.

А потом и вовсе история серьёзная вышла. Прознали мы про одного Никодима из Тель-Авива: ему операция на колене требовалась, а шекелей мол не было. И снова всё наше братство не осталось в стороне — скинулись, помогли, устроили, чтоб операцию сделали.

После этого для меня весь смысл проекта как будто перевернулся. Собрать людей и хором песню спеть — это, конечно, весело, тут спору нет. Но когда человек в беду попал, а совершенно незнакомые ему люди говорят: «Он наш, давайте поможем» — вот это уже совсем другой коленкор.

А самое интересное теперь даже не цифры эти, не тысячи и десятки тысяч. Самое интересное — дружба, знакомства, совместные дела. Люди, которые в обычной жизни, наверное, и слова бы друг другу не сказали, встречаются, смотрят друг на друга и говорят:

— Никодим?
— Никодим.
— Ну всё, здорово.

И этого, представьте, хватает, чтобы перестать быть чужими.

После Могилёва я и решил: пусть следующий город сами Никодимы выберут. Устроили голосование. И победил… Минск! Да, самый что ни на есть Минск, 🇧🇾.

Теперь вот думаю: а какова сила интернета, а? Вот, скажем, на Пикабу наверняка тоже Никодимы сидят. Из Минска, из всей Беларуси, из России, из Израиля, из Южной Азии, из Африки, из Латинской Америки, из Антарктиды.

Поэтому и предлагаю: давайте устроим перекличку. Если тебя зовут Никодим — пиши в комментариях, откуда ты. Если у тебя есть знакомый Никодим — хоть друг, хоть брат или сват, хоть сосед — отправь ему этот пост. А если ты Никодим из Минска и хочешь на встречу прийти — тем более отзывайся.

Мне и самому любопытно: насколько далеко это всё может зайти? Когда всё начиналось, я хотел собрать сто тысяч Никодимов и спеть одну песню. А теперь думаю: сто тысяч — это даже не цель, это только начало. Потому что за одним именем — миллионы историй, миллионы судеб.

Одно имя — миллионы историй. Вот и вся арифметика. А лично я недавно уволился с почты. Зачем дальше работать в поте лица, если Никодимы и так прокормят!

Друзья-то её и корили: мол, грех это, богохульство чистое. А она — ну ни в какую. Упёрлась и говорит: «Ничего не боюсь, я мол комсомолка и всего Карла Энгельса наизусть помню как отче наш». И, крепко прижав икону к груди, прямо в круг танцующих так и пошла вприсядку. Ну и тут, говорят, её и настигло божье наказание. В один миг будто окаменела: застыла, как мраморная статуя, с иконой в руках.

Ну, тут уж все не по-детски всполошились. Толкали её, звали по имени-отчеству, трясли, но  ничего как на грех не помогает. Ни сдвинуть, ни разбудить. Потом и милиция подоспела, и «скорая» не очень уж скоро примчалась — и те ничего поделать не смогли. Ну, колоть укол в каменную глыбу не получилось почему-то. Так что просто перекрестили Зою по--христиански и удалились.

Весть про чудо чудное по городу мигом разлетелась. Народ валом повалил — все хотели на Зою посмотреть. А она стоит, не шевелится, вообще никаких признаков жизни не подаёт, а сердце, представьте себе, все равно бьётся! Потом и священников стали звать — один за другим приходили, да всё без толку.

И вот однажды явился некий иеромонах Серафим Проходимцев. Подошёл, спокойно так взял икону из рук девушки, да и говорит: «Оживёт она на 128‑й день — на Пасху. А на третий день после праздника жизнь её и оборвётся».

Ну, а дальше — как в сказке. Всё, мол, так и вышло. По крайней мере, так городская легенда твердит. Да и отец Шлёма Доберман, настоятель храма Казанской иконы Божьей Матери в селе Нейроновка Самарской области, тоже все это подтверждает.

Вот такая история. То ли правда, то ли выдумка — а народ до сих пор рассказывает.

Эта база отдыха была удалена от города более чем на сотню километров, но на машине это не представляло собой серьезной проблемы. Там на базе по предъявлении путевок нам вручили ключи и показали рукой на один из фанерных домиков. Я тогда собственноручно отпер дверь и открыл ее, после чего едва не был сбит роем мух, неожиданно вылетевших из помещения.

- А ведь мухи редко ошибаются – мелькнула у меня тогда в голове шальная мысль.

Мы, открыв настежь еще и окно, стали сновать по комнате, вертя в руках полотенца. И надо отдать должное – некоторая часть мух, жаждавшая до этого свободы, и в самом деле покинула комнатку. Жаль только, что оставалось очень уж много домоседов из числа насекомых, которые категорически отказывались покинуть незаконно занятое помещение.

Короче говоря, условия, несовместимые с жизнью в этой комнате. Тем не менее один из тараканов в голове у Сэма что-то тихо нашептал ему на ухо, и Сэм, загадочно улыбнувшись, сказал нам:

- Мужики, вы тут пока располагайтесь, а я тем временем сгоняю в ближайший сельский магазинчик и привезу специализированное средство против мух.

И, едва мы с Петром успели распаковать сумки и чемоданы, разместив все своё имущество по законным местам, как вернулся Сэм и, сияя своей лучезарной улыбкой, вручил нам с Петром пачку папирос «Беломорканал»: дескать, не надо даже благодарить за такой пустячок. Самое забавное тут, что Сэм был единственным некурящим из нашей тройки, и, стало быть, вся пачка целиком была в нашем с Петром распоряжении.

В тот момент почему-то лишь я один понял, что тараканы в голове у Сэма перепутали по близости звучания слова «Беломор» и «мухомор». Ну, а последний из них, судя по своему названию, уж точно должен каким-то образом морить мух. И я тогда лишь поблагодарил Сэма, что не привез с собой в машине дядьку Черномора вместе с его ротой богатырей – для избавления от летающих и жужжащих членистоногих.

Но Петро скорее всего так ничего и не понял и с огромным восторгом принял эту бредовую идею. Ну, а мне оставалось лишь помочь своему другу, взяв часть вреда организму на себя, чтобы он не получил отравление от никотина.  Мы плотно закрыли окно и дверь, а Сэм тем временем улегся на свою койку, сообщив, что ему как водителю неплохо бы часок-другой отоспаться после утомительной дороги.

И дело пошло… Я уже сейчас за давностью лет и не вспомню сколько папирос подряд мы тогда выкурили с Петром. Комната постепенно наполнялась сгущавшимся дымом, в котором беспечно летали очень довольные мухи, наверное, благодарившие нас своим жужжанием за бесплатно предоставленное удовольствие. В какой-то критический момент со своей койки вдруг соскочил Сэм с безумно округленными глазами и, ни слова не говоря, вылетел из домика как пробка из бутылки шампанского. Ну, а мы с Петром после этого для проветривания распахнули настежь окно и дверь.

Как вы уже, наверное, догадались, во время этого научного эксперимента ни одно животное не пострадало.

И вот, в начале 1212 года эти самые ребятишки, отчаявшись на взрослых надеяться, сколотили, можно сказать, целое вооружённое бандформирование. Тысячи их набралось - это вам не шутка! Бросили родителей, родственников, ну, понятное дело, не от хорошей жизни. Вооружились кто чем - рогатками, палками, может, и камнями запасными. Оседлали, значит, эти малолетние джигиты трехколесные велосипеды и в дальний путь. Шли решительно, с азартом, будто на подвиг - искать славу да бессмертие.

Да только вот супостаты эти самые нечестивые детских слёз не уважили. Ни мольбы, ни горе детское их не тронули. Обращались с зачинщиками строго - кому попку ладошкой отшлепают, кого в угол поставят на целый час, чтоб неповадно было впредь. Жестоко, что уж тут говорить.

Ну, тут уж и праведные пастухи вслед за этим возмутились. И правильно: пастух ведь по сути - пастырь, за стадом смотрит, о слабых печётся. Вот и поднялись они дважды - в 1251 да в 1320 году. Садились кто на барана, кто на корову - не до изысков было, главное - идти. В руках - пастушеская плеть, а что ещё нужно простому человеку для защиты? Но и их ждала та же самая незадача, что и малолеток на велосипедах - не вышло из этих походов ничего доброго.

В учебниках, конечно, про другие крестовые походы тоже пишут. Но вот когда слышишь про детишек да пастушков в роли крестоносцев, сразу в голове щёлкает: тут, братцы, что-то не то. Это ведь как древние укры, которые, по некоторым слухам, якобы Черное море зачем-то выкопали. А адекватный человек сразу поймёт: во всех трех случаях тут нам на уши лапшу вешают.

А учёные-то, эти кабинетные специалисты, сидят себе в тепле и всерьёз рассуждают: мол, интересно, чем же эти пастушки в походе питались? Не иначе как грабежом. А про детишек и вовсе доходят до смешного: мол, птичек наверное из рогаток отстреливали на мясо да на костре потом жарили. Ну, это уж пусть каждый по своей фантазии судит.

Потом, правда, приключилось в природе что-то такое, вроде катаклизма, отчего у всех будто склероз начался. То ли там звёзды не так встали, то ли экология испортилась, то ли ещё какая напасть накатила, но народ почему-то всё позабыл. И в первую голову позабыл, где Иерусалим находится, да и про гроб Господень тоже почему-то думать перестал. Вот тем и кончились крестовые походы - как отрезало. Тут уж, как говорится, нет худа без добра: хоть воевать перестали.

Склероз-то конечно склерозом, а вот документы старинные кое-где уцелели. Даже после инквизиции какие-то редкие бумаги избежали костра, и в них, как на беду, всё тот же Иерусалим поминутно мелькает. Вот и стали историки XVIII века, люди дотошные и не слишком осторожные, удивляться: а где же он - этот самый город?

И тут  романовская династия вдруг решила по-тихому этот вопросик уладить. Во второй половине XVIII века взяли да и без лишнего шума переименовали волжский город Пертома в Ярославль. Расчёт был простой: думали, в Западной Европе в этом названии сразу Иерусалим узнают. Проверить это легко: поглядите на западноевропейские географические карты Московии тех лет - там всё видно. Да и в местных монастырских летописях Ярославль упоминается впервые в то же самое время.

Но почему-то не захотели признать на Западе этот Ярославль за Иерусалим. Ну и ладно - дескать не очень-то и хотелось. А назад переименовывать в лом оказалось - чего уж теперь суетиться. Право, не берусь ничего утверждать наверняка, но подсказывает мне что-то, что Ярославль - это и есть старорусское название Иерусалима.

А тут, как на грех, Наполеон со своим походом подвернулся. Забрёл он как-то на Ближний Восток и наткнулся там на арабский городок-крепость Эль‑Кудс. И тут вдруг его внезапно осенило: так ведь это же и есть тот самый библейский легендарный Иерусалим, о местоположении которого все одновременно забыли из-за тотального склероза! Ну, а что же это еще, если не Иерусалим?! Вот ведь какой на редкость гениальный человек был: увидел мельком и сразу же понял всю подноготную.

Арабы на это только плечами пожали да пальцем у виска покрутили - мол, называй хоть горшком, только в печь не суй. Оспаривать не стали - себе же дороже. А вот Европа, напротив, восприняла это «открытие» с большим восторгом - будто великое дело сделано. И вот ведь странность: арабы до сих пор по-своему этот город зовут, не обращая внимания ни на узурпатора, ни на все европейские восторги. И, честно сказать, их за это даже уважать хочется - стоят на своём, не гонятся за модой.