VladVolkov

VladVolkov

Писатель, поэт, философ. Пишу прозу и стихотворения в жанрах ужасов, мистики, фэнтези, фантастики.
Пикабушник
поставил 1 плюс и 0 минусов

Сообщества:

422 рейтинг 23 подписчика 28 комментариев 5 постов 3 в горячем

Лунный город

Время от времени, по ночам при полной луне, из морской глади восстаёт величественный древний город. Шпили башен его замка манят к себе в серебристых переливах небесного сияния. Но что ждёт путника, взявшего лодку и гребущего к стенам поднявшихся со дна монументов? Кто обитает на мощёных просторах средь старинных храмов и украшенных барельефами обелисков?


Кому лень читать - появилась аудио-версия от BELFEGOR:

С самого детства я всегда жил здесь, на побережье. И безоблачными ночами с окна своей спальни на втором этаже, а иногда даже втихаря забираясь на чердак, я глядел, как циклопический лик луны ниспосылает своё чарующее серебро переливающимся загадочным для меня светом на морскую блестящую гладь.


Всё это казалось мне абсолютно невозможным. Когда солнце село, когда в домах гасли свечи, когда сгущалась зловещая пелена тьмы, выпуская своих самых страшных потаённых созданий, стаями скрежета и шороха разбредавшихся по всем уголкам, небо всё ещё дарило людям свет, когда восходила яркая луна, народившись с рогатого месяца, и когда сверкали крохотные огоньки бесчисленных звёзд.


Море оставалось спокойным, отражая мириады космических светлячков, впитывая в себя мифические изображения созвездий, россыпи драгоценных камней и небесного жемчуга, невесть кем и с какой целью разбросанного где-то там, в недосягаемой бесконечной глубине непроглядного инородного нам пространства. Зовущего вдаль космоса, манящего своим миниатюрным блеском, словно крохотными маячками, но всегда остающегося лишь иллюзией бесконечности. Ведь люди не умеют летать и не способны выжить без мирских благ, без воды и воздуха, а так хотелось чудес или хотя бы надежды на сказку.


Мне чудилось, что когда ночное светило набирает свою мощь, то на протяжении всех трёх дней державшегося царствующей особой полнолуния, посреди ночи, прямо в этом таинственном косом столпе света, из глубины вздымаются могучие колонны и причудливые шпили белёсого города, подобного древнему замку, со своими башнями, мостами и вереницами лестниц, соединявшими все постройки и галереи.


Поднимавшееся в бликах лунных богинь нечто величественное и поразительное, как тянущийся к небу проросший белоснежный цветок в лёгкой дымке морского тумана, эти колоссальные строения неведомых архитекторов своим величавым ансамблем восставали из гулкой темноты на свет.


Я представлял, кто же может жить в таком городе – обитатели вод или таинственные пришельцы с Луны, спускавшиеся по её хладным лучам, возвращающиеся на планету со своих обжитых новых территорий, находящихся где-то там, в вышине, за гранью нашего понимания. Любил размышлять, похожи ли мы чем-нибудь с ними, являемся родственниками, интересна ли им людская культура, искусство, достижения наук или такие расы во всём превосходят наш род, не замечая мелочных проблем, житейских трудностей и копошения в земле, видя в нас лишь неумелое и необучаемое зверьё, муравейники глупых уставов и порядков, не тружеников и созидателей, а паразитов, вредящих природе, вырубающих леса да загрязняющих реки. Быть может, они только и ждут, когда краткий миг человечества, наконец, потухнет, и мы исчезнем, а они смогут полноценно наслаждаться этой планетой…


Никогда и никому я не рассказывал о видневшемся по ночам лунном городе. Ни родным, ни друзьям, мне не требовалось кого-либо убеждать в его существовании. Я наслаждался тем, что это - моя личная тайна, моё персональное сокровище и грандиозное открытие, которое я однажды исследую и о котором ещё обязательно напишу.


Прославиться, стать уважаемым человеком в научных кругах, совершить помпезное открытие и познавать диковинки вместе с опытными археологами, изучая необыкновенные ценнейшие древности, дожившие до наших лет, быть может, вместе с представителями иной цивилизации… Я даже не умел плавать, купаясь всегда у берега и, впрочем, за все эти годы так и не было времени научиться.


Время неумолимо шло, детские мечты сменялись мирскими трудностями и типичными проблемами. Быт одолевал свинцовой серостью похожих друг на друга невзрачных будней. Жизнь текла своим чередом и я, взрослея, перестал заглядываться на луну и размышлять о сиянии звёзд, совсем разучился поднимать голову в светлых мечтаниях. Всё вокруг стало таким обыденным, словно деревья – лишь просто деревья, море, как море – ничего особенного, а небо – просто небо над головой, будто не бездна загадок мироздания с сотнями и тысячами разных миров, а жёсткий окрашенный купол с привычным Зодиаком, где уже не найти ничего интересного.


Но однажды, допоздна засидевшись на чердаке, разгребая старый хлам, скидывая вниз запасные доски, способные пригодиться в строительстве нашей пристройки-веранды, и вынося полдня осиные гнёзда, я, выглянув наружу, устало вздохнул и просто бросил взгляд вдаль на морскую гладь.


Там, в сиянии Селены, из воды неспешно поднимался аккуратный красивый город, манящий и невероятный, такой бледный и серебристый, из мрамора, известняка, доломита, алавастора, или будто выточен из того самого лунного камня, как если бы его громадный осколок однажды угодил с небосвода в это море, а неведомые умелые создания допотопных цивилизаций своими непостижимыми для скудного человеческого ума хитрыми приспособлениями выточили в нём все арки, лестницы и коридоры, обратив монолит в величественный замок со множеством пристроек, барельефов, фресок, башен и колонн.


В верхах над шпилями кружили тени чаек, вероятно, своими хищными клювами соскабливая с остова кладки карабкающихся ракообразных и зацепившихся за стены и выступы при подъёме из воды моллюсков, выдалбливая тех из раковин и панцирей, пируя вот так каждое полнолуние.


Глядя на лунный город, я вспомнил своё детство, фантазии юности, и не мог поверить собственным глазам, что вижу играющие в небесном отблеске настоящие каменные стены. Тот самый поднявшийся со дна комплекс построек, о котором я почти позабыл. Никому не сказав ни слова, взяв с собой только фонарь, и даже не проверив в нём запасы масла, я отправился на берег и, уместившись в лодке, начал спешно грести, опасаясь, что могу не успеть, что эти величественные изящные постройки поднимаются лишь на краткий период…


Что было сил, начиная уже задыхаться от усталости и истощения, будто это небольшое путешествие вытягивало из меня всю жизненную энергию, я плыл по спокойной воде в сторону волшебного замка, стремился туда, не сводя с него глаз и опасаясь, что он развеется, как мираж, растворится в дымке тумана и спрячется от меня, как остерегаются показываться людям на глаза все лесные сатиры и пикси, заметить которых могут лишь те, кто ещё не окончательно зачерствел изнутри, став подобием видневшихся статуй.


Громадные исполины придерживали белокаменные своды и карнизы узорчатых местных зданий. Одни были широкими, украшенными вереницей колоннад, другие высотными и цилиндрическими, с остроконечными крышами в узорах зазубрин. Там не виднелось каких-либо флагов, а надписи в орнаментах, если и были, то оказывались неподвластны для расшифровки, оказываясь узорами и иероглифами совершенно немыслимого и непонятного мне языка.

Руки гребли будто сами, я был столь очарован, столь шокирован, что детские грёзы вдруг сами по себе всплыли в реальности, оказавшись явью, что я просто двигался на зов лунного света, прямо туда, в посеребрённое мерцание торчащих над водой кипенных колоколен и минаретов. Но, чем ближе становился ко мне этот причудливый замок, тем тревожнее становилось мне от его вида.


Величественные столбы покрылись вековыми трещинами, опали глыбами по мере своего возвышения, зияя чёрными дырами остроконечных осколков, будто раскрытыми хищными пастями. Город казался мёртвым. Его пагоды и дома обратились в скверные седые склепы, а все величественные обелиски стали обшарпанными могильными плитами, надгробьем для всех лелеянных надежд и захороненных мечтаний, средь которых здесь действительно сновали твари, чем-то похожие на ракообразных, но столь тошнотворного и отталкивающего вида, воистину нескладные, корявые и противоестественные, что мне было дурно дышать, глядя на них.


Каменные титаны чуждого оформления зданий имели несколько голов и множество рук, представая несуразными андрогинами и хтоническими чудовищами, напрочь лишёнными торжества увековеченной грации, изящности и красоты, как шедевры античных мастеров. Пьедесталы колонн украшались дьявольскими отметинами и запретными колдовскими символами. И узорчатые макабрические змеи с наростами шипов и грозными перепончатыми гребнями оборачивались сохранившимся ещё декором вокруг них, вздымаясь ввысь зловещей порослью вьюнков безумия древних зодчих.


А там, под могучими антаблементами испещрённых человеческими черепами перекрытий, капители этих изваяний украшали столь отталкивающие, пугающие и неприятные людскому взору лики, превосходящие весь древний ужас горгон и химер, что облик их побуждал к бесконечным ночным кошмарам, воплощая те наяву. Рукотворные изваяния, словно живые, столь пронзительно глядели леденящей кровь свирепостью прямо в душу, что я остановил вёсла, едва не выронив те из задрожавших рук, и, сотрясаясь, глядел, как светлое величие обращалось при ближайшем рассмотрении в хаотическое безобразие первобытного грубого уродства.


В лицо ударило дыхание зловонное дыхание смерти – груды обглоданных костей украшали местные улицы, и их обсасывали бледные безглазые ползуны, чьи большие округлые рты были испещрены угольчатыми зубами, уходившими в сатанинскую глубь розоватой отвратительной глотки.


От стремительной панической хватки меня начинало трясти, виды немыслимых некромантических пейзажей вызывали слёзы боли, рвоту и слетавший с губ тихий стон, будто душа сама стремилась вырваться из тела, уносясь прочь под языческие барабанные перестукивания костей куда-то в безвременье, в недра изначального пространства, как можно дальше от всего того, что представало перед моим шокированным взглядом.


Как монструозные охранные шису и комаину, как грифоны и сфинксы, на своих громадных лапах с крючковатыми орлиными когтями, здесь сторожевыми псами восседали антропоморфные гули с зубастыми прожорливыми мордами, в которых от родства с людьми практически не оставалось ни следа – какая-то извращённая немыслимая помесь льва, собаки, крокодила и человека… Они хрустели костями, избирательно находя среди объедков что-то для себя интересное, и охотясь на морские звёзды и моллюсков, чтоб показывались где-нибудь неподалёку.


А в вышине над полуразрушенными шпилями летали вовсе не чайки, а ехидно канючащие, устрашающей наружности крылатые горгульи, планируя на перепончатых конечностях. Пронзительно стенающие и гомерически гогочущие, они, словно дозорные, высматривали вокруг корабли и таких наивных дурачков, как я, которые, увидев лунный город, тут же ринутся к нему, не поверив своим глазам, желая исследовать, прикоснуться к чему-то таинственному, не ожидая, что здесь под каждой лестницей и в каждой щели копошится гнусная тошнотворная мерзость.


Глыбы строений с нового ракурса казались асимметричным нагромождением безвкусицы, а сам город – какой-то искажённой потусторонней карикатурой на некрополь, в котором захоронённые стали закланной пищей неописуемых вопиющих существ, придающихся неистовому богопротивному каннибализму, обгладывая белёсые останки.


В свете луны я узрел бессчетное множество обглоданных скелетов таких бедолаг – рыбаки, пираты, путешественники, сколько за сотни или даже тысячи лет сюда попадало несчастных, обречённых пасть обречённой жертвой в мученических схватках, стать разодранной пищей глумливым обитателям здешних могильников и подношением немыслимым в своём извращённом безобразии богам.


Над всем этим плыли по воздуху жуткого вида вопящие призраки, напоминавшие обглоданные сгнившие трупы в изодранных лохмотьях, чей гипнотический звенящий гул потусторонних голосов отдавался раскатами гадкого сотрясающего эха в вышине, словно трубный глас, созывавший на пиршество всех неживых и не мёртвых созданий, порождённых сумеречными кошмарами и лихорадочным бредом вселенской бездны.


Царство адского кладбища, возведённого из скрепленных слюной здешнего богопротивного цирка уродцев, являло мне свою истинную сущность, но оставляло при этом столько глубинных нор и подземелий, где ползали глядящие на свет неописуемые бесформенные ужасы, столько ещё сокрытых морским туманом и крыльями бездонной хладной ночи уголков, где затаились клёкотавшие и скребущиеся твари, противоположные всему природному естеству, а потому боящиеся даже выйти на свет, поджидая забредшую добычу в тёмных закоулках и подворотнях паутины местных улиц и распластавшихся щупалец местных тоннелей.


Осознав, что меня заметили, вероятно, их привлёк свет моего фонаря, и что с этой части города всё больше раздаётся чудовищных воплей и до дрожи пугающего хлопанья крыльев, я насел на вёсла и, что было сил, начал двигаться обратно. Гули, големы, членистоногие – все, восторженно клацая пастями и восторженно улюлюкая, сползались на края скальных выступов богопротивного монолита, на котором и был выстроен этот языческий варварский курган из комплекса склепов, храмов и зиккуратов.


Я видел продольные чёрные глаза горгулий с взвинченными рогами и не закрывавшимися от кривизны зубов скрежетавшими звериными пастями. Они были уже совсем рядом, их многорукие трёхпалые туши с длинными саблями заострённых, наточенных об эти камни, когтей уже собирались поддеть меня, пронзив насквозь, дабы утащить в своё мрачное смрадное логово, но небо начинало светлеть в преддверии рассвета, что им, парящим в воздухе, было совсем не по нутру.


Лунный город в слабеющем сиянии циклопического сверкающего глаза отступающей израненной ночи начинал погружаться под воду, а жуткие порождения мрака, как и положено всяческой паскудной нечисти, ринулись обратно, не желая оставаться без укрытия в дневное время.


Они суматошно ринулись в свои лишённые всякого света убежища, чтобы затаиться в непроглядных недрах катакомб с въедливыми рачками и глубинными муренами, когтями выскабливая на костяных стенах нелепые демонические печати и дурные знаки проклятой чёрной магии, выжидая следующего полнолуния в леденящих снах и извечном томительном голоде, так как подобным существам, в отличие от жалких смертных, вовсе не нужно дышать.

Уносясь в бездну морской пучины, могильный замок поднимал крупный водоворот, и я ощущал, что меня начинает туда затягивать, что я потратил слишком много сил, дабы добраться сюда, что всех внутренних ресурсов уже не хватает, дабы выползти из этой вязкой водяной ловушки обратно…


Я грёб вёслами, на краткие мгновения, оттягивая неизбежное, с безумным взором, пронизанный ядовитыми иглами отравляющего и расползавшегося паникой по всем сосудам страха. Отказывался верить в злой рок нещадной судьбы, тщетно лелея слабые надежды спастись, повиснув на иллюзорной ниточке, хватаясь за лучи восходящего солнца, словно за последнюю соломинку, но, увы, удержать человеческие руки эти, изгнавшие тёмные силы, лучи были не в состоянии…


Идя ко дну, средь холодных переливающихся брызг, сквозь воцарявшуюся гробовую тишину морской толщи, выброшенный перевёрнутой лодкой в пучину и поглощённый неистовой глоткой безжалостной тянущей воронки, я надеялся лишь умереть как можно быстрее… Поскорей захлебнуться, дабы никогда не видеть снова этот воистину монструозный свирепый город с его людоедскими жителями и не знать, какие новые ужасы скрываются где-то на дне. Иногда тьма забвения и невежества гораздо лучше и безопаснее любого света знаний… Ибо есть в мире то, что не дано понять, что не должно быть увиденным иначе сведёт с ума и не оставит больше шанса на спокойное существование. Тот древний кошмар, что неподвластен времени, тлену и гниению, а потому своим чужеродным обликом несёт нам лишь горькую погибель и мучительную смерть.

Влад Волков

Группа автора - https://vk.com/vlad_volkov_books

Лунный город Мистика, Страшные истории, Ужасы, Авторский рассказ, CreepyStory, Говард Филлипс Лавкрафт, Страх, Крипота, Монстр, Чудовище, Древние чудовища, Проза, Видео, Длиннопост
Показать полностью 1
26

Мизгирь, часть 3 (финал)

Начало: часть 1, часть 2. Окончание ниже, в этом посте. Всем приятного чтения! Влад Волков - "Мизгирь".

Мизгирь, часть 3 (финал) Авторский рассказ, Ужасы, Деревня, Проза, Деревенские истории, CreepyStory, Страх, Мистика, Древние, Древние боги, Говард Филлипс Лавкрафт, Паук, Паукообразные, Текст, Страшные истории, Длиннопост

- Знаешь, что Кузминишна и остальные там причитали? – проговорил он мне и даже голос у матёрого стража правопорядка немного подрагивал.


- Матушка что-то там? – как бы переспросил я, не уверенный, о чём конкретно он интересуется.


- Да. Не здесь, но Алтае или в Сибири, точно не помню, также называют свою богиню-паучиху. Атлащ-Наха или Атлах-Наха… Или Атлач-Нача, есть уйма вариантов произношения. «Атлащ» это что-то тоже связанное с прядением. Не «мегзти», как в старославянском, но что-то на ту же тему с другого наречия, от этого слова ещё «атлас» произошёл, который материал - ткань такая очень ценная, красивая и гладкая. А «Наха», думаю, это от того же корня, что и вампирская богиня Нахема. В общем, мать-пряха, богиня-вампирша-паучиха, в том плане, что она прядёт паутину, и пьёт жизненные соки, высасывая своими клыками, - делился он не то где-то вычитанными или услышанными знаниями, не то личными догадками на основе других редких фактов и слухов.


Голос звучал без твёрдой уверенности, но, глядя на такое, я бы и сам не поверил, если б кто рассказал. В первую очередь, потому что, кажется, живыми из такой ситуации выбраться вообще невозможно. А иссушённых, худощавых и голых стариков да старух на улицу «рожать» выползало всё больше, и все вязким немощным хором что-то причитали и бормотали. Словно, их что-то тянуло наружу, будто эти существа внутри не просто пьют кровь и прочие жидкости организма, но ещё и как-то влияют на мозг, на само сознание, что человек их вынашивает и двигается на открытое пространство, дабы те расползались…


Это что же ждёт всё ближайшие деревеньки? То необычайное прямо-таки аномальное нашествие пауков после летней прогнавшей всех птиц жары, о котором рассказывала та рыдавшая в зелёном платке, это было только начало? Надо было дать им расплодиться и занять территорию, а теперь, после убийства десятков, если не сотен восьминогих, некая местная богиня разгневалась? И посылает своих отпрысков, как кару всему человечеству?!


В голове не укладывалось, казалось, что и мой разум уже действительно оплавился и поплыл. К своему стыду я обнаружил под дуновением лёгкого ветерка, что от страха на глаза аж навернулись слёзы. Такого никогда не случалось, ни от просмотра фильмов, ни от чтения книг, разве что от утраты близких и на похоронах, когда можно позволить себе проявить чувства.


А сейчас это было всё и сразу – очнувшаяся и дремавшая внутри души арахнофобия, ужас перед гигантскими созданиями, перед болью и страданиями, которые они могут причинить, перед такой угрозой для своих близких и даже незнакомых обречённых людей, ощущение оттого себя полностью беспомощным, неспособным помочь, защитить себя и их, неспособным что-либо сделать, а также волнами налетавшие мерзкие мысли о возможной собственной жуткой смерти и боязнь за саму свою жизнь от нарастающей опасности стать, если не кормом, то тогда вот таким вот покрытым волдырями-яйцами инкубатором.


Кто не шёл в корм гигантским арахнидам, тот становился вместилищем для их потомства. Здесь ничего не пропадало зря, и это могло быть лишь началом, прежде, чем путина плотным куполом накроет следующий посёлок, а потом соседний… А мелкие паучки так и ползут во все стороны от уже не трепыхавшихся и замолчавших тел.


Их предсмертный вой «Прости нас, матушка! Ио! Атлах-Наха!» - с шипением и стенанием застыл в ушах, повторяясь вновь и вновь, словно уже их призраки, покинувшие исхудавшие замученные тела все ещё молят своего членистоногого идола-покровителя о прощении. Молят за себя и своих соседей, за ближайшие деревни и весь мир, способный пасть под натиском восьмилапых созданий.


Эти, почти лишённые жидкостей, высосанные тела, словно кукольные, как послушные марионетки, приняли свою участь под нитями судьбы жестокого кукловода. Паучья кара была действительно суровой и, быть может, увиденное нами здесь всё ещё не было самым страшным мучением, на которые способна эта самая «матушка».


Вспомнив, что я и сам сегодня убил паука, захотелось раствориться и спрятаться. Погрузиться в такие норы небытия, откуда бы не достала ни одна самая голодная преследующая тварь. Вот только разве ж можно скрыться куда от этих бесчисленных глаз? От этих охотников, чьи морды не способны ни на какие эмоции. Пауки изучают, опасаются и пожирают тебя с абсолютно идентичным взором, словно не ощущают ни любопытства, ни страха, ни удовольствия. Что они такое и зачем вообще на нашей планете? Не были ли членистоногие занесены вообще на Землю какой-то иной расой или на поверхности какого-нибудь упавшего метеорита? Чужеродные и не похожие ни на что иное создания от стрекоз и гусениц до скорпионов и сольпуг. Есть ли что-то ещё столь же далёкое от человека во всей вселенной?


На мгновение, озирая уродливый «купол» из паутины, охвативший в «Волках» каждое здание, мне показалось, что на долю секунды я увидел в тумане нечто ещё более колоссальное, нервно сглотнув и едва не рухнув на колени перед таким мегалитическим величием. Это не деревенька начнёт, вздыматься из захолустья, это местное чудовище вздымается к небесам над деревьями, нависая над обречёнными, словно игрушечными для его размеров, домиками.


Кто оно? Пра-отец всех пауков? Или та самая богиня-мать, опекающая своих детей и мстящая теперь людям за их жестокое убийство? Мелькнул лишь силуэт чудовищных лап, которые не смогли бы передвигаться, туши, которая была бы раздавлена собственным весом, однако нечто настоящее, громоздкое и асимметричное, даже не столь сильное похожее на привычных пауков, а ещё более загадочное, уродливое и тем самым наводящее истерический ужас одним своим фактом существования, скрывалось где-то в вышине среди серой мглы.


И было понятно, почему старики возводили руки к небу. Их богиня не жила на нём, она просто была столь огромной, что её застилали даже тучи. И гнев её они слышали в оскале грозы и содрогающих всё вокруг мощных раскатах, свидетельствующих о её могуществе и силе.


Она ли была занесена на планету, а потом породила всех насекомых, паукообразных и ракообразных, что мы можем сейчас наблюдать в поистине колоссальном многообразии? Или явилась сама, как кочующее божество в поисках нового мира для обитания? Найдя нашу Землю, расплодилась своими детьми, заполнила разные ниши и все уголки земного шара, может, когда-то в лучшие времена обитая даже на Антарктиде, пока та не ушла на южный полюс, замерев ларцом доисторических сокровищ под непролазной коркой льда? Может, этот мир изначально принадлежит паукам, а мы здесь чужие? Побочный вид, выводок сочного скота, изначально годный лишь для пищи и инкубации, но умудрившийся взлететь цивилизационным рассветом лишь потому, что пауки научились сами заботиться о потомстве и защищать паутиной свою кладку ооетку, без необходимости откладывать яйца в млекопитающих. Так, может, богиня-матушка пришла человечеству напомнить о том, для чего людей когда-то создали?


Узрев бесформенного членистоногого колосса лишь на мгновение в серой, как вуаль всей этой путины, туманной дымке, я будто бы ловил посылаемые мне откровения – чужие транслируемые мысли, ужас которых современный человеческий разум попросту не выдерживал.

Меня отвлекли выстрелы. Если бы не они, я бы, наверное, уже рухнул и, держась за голову, взорвался от потока немыслимых и изуродованных нашим пониманием жизни, морали и естества картин, будто нарисованных больным воображением остервенелого маньяка, с непередаваемой звериной жестокостью упивающимся мучениями собственной жертвы.


Я огляделся и действительно стоял на земле на коленях. Приходилось приподнимать взгляд на Георгия, который стрелял в крупных приближающихся пауков размером с крупную собаку, если не считать диаметр лапок. Парочка из них, получив всего одну пулю в голову, и вправду переворачивались поджатыми кверху лапками, умирая от повреждений. Всё было не так плохо, как казалось на первый взгляд, и чувство тотальной беспомощности перед силами дикой природы чуть отступило, приведя меня в чувство.


- Надо выбираться отсюда, вызвать взвод, целую армию! Пусть сравняют «Волки» с землёй, пусть выжгут здесь всё дотла! – кричал с металлическим лязгом громогласный участковый.


Я поднялся, как смог, едва не споткнулся, но потом всё же выпрямил трясущиеся колени. Страх умереть здесь и сейчас, а точнее быть лишь парализованным этими челюстями и с неделю гнить-разлагаться изнутри в питательный бульон, находил во мне последние силы бороться, а точнее стремительно отступать. Бежать куда-то вслед за участковым, который куда лучше знал местность и обратную дорогу.


Он всё ещё отстреливался, хотя пара последних патронов, мне казалось, ушли уже наугад от нервов, а их стоило бы приберечь. И то, и другое, но боеприпасы в первую очередь. Я бежал, кажется, даже обгоняя его, потом намерено сбавлял темп, дабы не терять Георгия из вида, не понимая, как я, довольно щуплый мужчина, могу бежать быстрее столь крепкого и спортивного участкового.


Отступала даже пелена вечернего тумана, потому как мы из низины выбирались наверх, где сумеречный морок был не таким густым, да и лесная чаща отступала подальше. Впереди лишь убранные поля и снова окажемся в Лузенине, где, надеюсь, всё немного поуспокоилось после нашего вмешательства.


- Товарищ подполковник, снова Паньков, да, - начал звонить участковый, - Здесь чрезвычайное происшествие. Я даже описать не могу, просто нужны вооружённые отряды. Считайте, что на деревни напал враг, а какой, вам лучше самим увидеть. Нет, без личного присутствия, прилетать сюда не надо, а вот нас бы забрать неплохо было. Даст бог, сейчас до машины у Верхнего Ута доберёмся. Да чёрт его знает, что происходит, товарищ подполковник! Я не представляю, как отчёт писать, а вы меня голосом просите обстановку доложить. Местных убивают, враг непонятный. Огнемётчиков пришлите, тут какой-то мерзостью всё… - морщился он, шагая по липкой оказавшейся на поле паутине.


Как вдруг, менее, чем за секунду, из-под земли, из какой-то прикрытой и замаскированной норы, его выхватил серый паук примерно с лошадь, и затащил к себе, да так, что даже крика Георгия Владимировича я оттуда уже не слышал, замерев на месте и не смея даже дышать от увиденного.


Я видел такое в документальных передачах. Паук оплетает вокруг входа в нору своей сетью пространство, а потом выпрыгивает на того, кто подошёл слишком близко. А мы же бежали вместе, почти рядом. Я тоже протоптался обувью по этой паутине, даже не заметив. Я мог быть вот так на его месте! Видать, его подошва оказалась более липучей что ли, или голос от телефонного разговора привлёк паука сильнее, чем вибрации наших ног… Или я каким-то чудом успел пробежать, а Георгий замедлился… Но его больше не было со мной. Его больше не было вообще! А я даже не мог сам позвонить кому-то и сообщить, что случилось!


Придя в себя, едва не задохнувшись, закашлявшись от нехватки воздуха и подавившись слюной, буквально склонившись вдвое, я стоял на месте, паникуя от издаваемых собой звуков ещё сильнее, ожидая, когда и на меня выскочит эта громадная тварь и утащит в недра заготовленной и раскопанной для меня могилы. Но мизгирь не торопился. Или не мизгирь даже вовсе, а громадный паук какой-то иной породы, норный здешний или даже пришлый из недр туши своей королевы, заполонившей здесь всё своим бесчисленным потомством!


Почему-то в давно потерянном рассудке опять проскочили какие-то логические мысли, мол, корма с одного человека пауку может хватить довольно надолго, они обычно не запасаются несколькими жертвами. Разве что тенетники, к которым попадается в паутину обилие мух и кузнечиков, могут, как на шведском столе, пировать по желанию кем хотят из пришедших к ним на трапезу жертв.


Но один ли он на этом поле? И за что Георгия-то? Он-то чем виновен был и что плохого паукам сделал? Неужто тоже когда-то убивал ползучих гадов? Я, слегка отдышавшись, начал аккуратно идти ближе к дороге. Так путь к деревне был дольше, чем бежать напрямую, но выглядел хоть чуточку безопаснее. Почему эта тварь не выскочила на нас, когда мы шли туда, ещё по пути в низину? Вся ситуация продолжала порождать вопросы, как космическая необъятная бестия производит свои отродья.


Может, в этом вся суть? Каждое поколение пауков становилось всё меньше и меньше, пока не остановилось на своих нынешних размерах. Сейчас открывают виды и удивительно маленьких паукообразных, в несколько миллиметров. А есть и птициееды-голиафы, которые хорошо закрепились в своей австралийской нише.


Не знаю, как обрывки знаний по школьной биологии и почерпнутое из документальных когда-то увиденных передач помогут мне выжить, я не знал никаких способов отпугивания пауков и не мог ничем защититься. Даже пистолет был во второй руке у Георгия, когда его, докладывавшего по телефону, затащили столь быстро, что палец даже в судорогах не успел нажать на курок…


В отчаянии я брёл до деревни, из которой ещё предстояло добраться до следующей, отыскать в сумерках брошенную машину… Да уж, стал трудолюбивым «типичным козерогом», конечно… А я вот «овен» на деле, тот ещё баран! Будь проклята эта работа и эта глухомань, этот Степаныч и его задания, эти «Волки» с любым ударением, названные уже точно не в честь серых лесных хищников семейства псовых, а именно, что в честь пауков-волков, южнорусских тарантулов, которых здесь называют словом «мизгирь». А, может, и не только здесь, меня-то это как должно волновать? Будь прокляты все эти культы и богиня-паучиха вместе с ними!


Я судорожно дошагал до таблички с названием деревни и прямо на дороге рухнул на колени. Передо мной многочисленные восьминогие твари уже опутывали паутиной обречённую Лузенину вместе со всеми её молящимися жителями, давно обречёнными быть инкубаторами для выводка новых арахнидов… И какой смысл был всем этих людям вместе с их многочисленными предками столько веков, если не тысячелетий, боготворить этих пауков, если те вот так в одночасье устроили всему населению это зверское и воистину безжалостное истребление…


Позади ад, впереди новые круги преисподней, по краям поля, кишащие ловушками с засевшими там голодными охотящимися тварями. Даже до леса не добраться, и кто знает, что ожидало бы там. Где-то позади уже раздавалось шебуршание о сухую траву бесчисленных ползучих лапок… Почему? Почему именно пауки? Так страшно мне ещё не было никогда!


А среди этого, постепенно окружавшего меня мерзкого шелеста членистоногой орды, в котором также слышалось зловещие стрекотание, словно эти создание тёрли своими хелицерами друг о друга, пронизывая меня ещё сильнее болезненными иглами дикого ужаса в преддверии неизбежного конца, был ещё один топот. Величественный, едва не содрогавший землю. Помпезный и пафосный, с каким маршировала всеми своими несметными конечностями кривая и асимметричная богиня пауков, которая знала все мои грехи, каждую убитую за жизнь букашку, и особенно сегодняшнего раздавленного мизгиря, за которого была зла сильнее всего…


Оглядываться и смотреть на них было нельзя. Воображение само от одного только этого звука вокруг рисовало всё самое страшное. Нельзя было видеть воочию ни размерено двигающее божество, ни его триумфально скрежетавшее потомство. Это мифический титан о тысячи рук и тысячи глаз. Хтоническое чудище, одолеть которое способны лишь иные боги. Это уродливое воплощение самого природного гнева, олицетворение ярости, это славянский Вий, взгляд которого хуже смерти.


Оно - и мать своим исчадьям, и генерал подручной прожорливой армии. Обоеполый бог-паук, оплетающий всё вокруг своей паутиной, готовый порождать своё ядовитое воинство вновь и вновь, от которого не спасёт ни молитвенное слово, ни древнее заклятье, ни языческий оберег, ни нательный крест. Божество безжалостное и незнающее ни сострадания, ни прощения, потому как у природы просто нет таких понятий! Есть только хищник и жертва, а жертвой в этом плане сейчас выступает само человечество.


Под хлопки крыльев пророчащей смерть ночи, под эхо клёкота своей цвиркающей бесовской «музыки», выползали те, кто жил за миллионы лет до человечества и будет жить ещё миллионы лет после. Истинные хозяева мира, верхушка пищевой цепи, с жадным хлюпаньем насмехающаяся над нашими жалкими попытками выстроить свою цивилизацию на издревле принадлежащей им планете.


Холодной гнетущей хваткой сумрак сдавливал моё сознание, заставляя понять, что я уже никогда не вернусь домой, не обниму родных и не имею будущего. Чьё-то совершенно чужеродное к нашему естеству правосудие будет вершиться здесь и сейчас, настигнув меня неотступным роком судьбы. Омут отчаяния принимал последние крупицы моего жалкого рассудка, раздавленного под свинцовой тяжестью размозжившей меня обречённости.


И если только может человек издать из самого нутра своей души неописуемый, почти звериный, идущий из древнейших времён вопль истинной беспомощности, то я, испустив его с последним дыханием жизни, в нём растворился, теряя сознание. Это было единственным способом спастись – единственным путём сбежать от реальности и не ощутить боль пронзающих клыков, выпрыскивающих растекающийся яд.


Оставалось надеяться, что уход от материальной действительности станет действительно вратами в вечность. Что я уже не очнусь наполовину переваренный и разлагающийся изнутри или с пузырями паучьих яиц у себя на спине, когда во мне будет кто-то копошиться. Раствориться во мгле, стать ветром средь забытой пыли эонов и давно заброшенных ветхих пустынь, затеряться во времени, где нет ни боли, ни самого страха, потому что даже формы перестают существовать. Оставалось пропадать в этой густой бездне забвения со скромным лучом затаившейся надежды, что военные выжгут здесь всё… И что хотя бы детей уже успели эвакуировать из поселений как можно дальше от этого воплотившегося в явь неистового и сотканного из липких нитей безумия хаоса кошмара.


Группа автора: https://vk.com/vlad_volkov_books

Показать полностью 1
42

Мизгирь, часть 2

Мизгирь, часть 2 Ужасы, Мистика, Авторский рассказ, Деревня, CreepyStory, Страшные истории, Деревенские истории, Проза, Текст, Паук, Паукообразные, Древние, Древние боги, Ужас, Длиннопост

Начало здесь. Влад Волков - "Мизгирь", часть 2


Арахнофобией я, вроде бы, не страдаю, но видя подобных опасных тварей, всё-таки предпочитаю вскочить и раздавить башмаком, что тут же и сделал, нежели мирно сожительствовать и не замечать. Видать, городской рефлекс, хоть там таких здоровых и мохнатых я, благо, никогда не видел. Стремление защитить близких и детей, чтобы на такую ядовитую дрянь не наткнулись.


А, может, всё то же, что и с боязнью уколов? Мне, в принципе, не шибко страшны там пчёлы и шмели, осы, даже скорпионы, но мысль об укусе паука или змеи сейчас внушала кую-то настоящую необъяснимую дрожь, представляя себе подобное, как настоящий кошмар наяву! Со всеми этими жуткими последствиями типа нарывов, нагноения, боли в конечностях, параличе и так далее...


- Ох, чего ты... - сокрушался о судьбе членистоногого участковый.


- Да ты его видел? Лохматый, здоровый, я думал, в России такие вообще не водятся! – заявил я, реально в глубине души всё же ощущая этот с веками заложенный первобытный страх перед кусачими тварями.


- Мизгирь, как мизгирь. Южнорусский тарантул, - произнёс в ответ собеседник. - Из семейства пауков-волков.


- Да всё равно какой! Испанский, южнорусский, бразильский! – жестикулировал я довольно активно. - Мог за руку цапнуть и на тот свет меня отправить.


- Да ну что ты, Пётр Ильич, - всё сокрушался тот. - Мизгирь, он как шершень. Поболит, опухнет, дня три и пройдёт. Не смертельно.


- Всё равно не много радости трое суток с отметинами «вампирских» клыков на руке ходить, да ещё, может, аллергическая реакция какая выступит. У многих людей вон на пчёл аллергия есть. А кто знает, что у населения страны в отношении тарантулов. Южно-русский, говоришь? Не на таком уж мы и юге здесь в Свердловской области, - отвечал я на это.


- Но места-то хорошие, а лето жаркое. Давным-давно обитают, иначе бы и такого культа предков к ним ни было, - произнёс участковый. - Мелкими паучками птахи местные кормятся, лягушки. Регулируют их численность, чтоб не расплодились.


- Ты зубищи эти видел? – всё ужасался я. - Сам серый, на нём рисунок такой светленький, словно роспись народная, глазки-бусины, а под ними… Рыжеватые в чёрную полоску, мехом покрытые громадные челюсти, пол руки оттяпает. Вот недаром же их пауки-волки назвали…


И тут меня как-то осенило, да сразу вдруг поплохело. А точно ли из-за серых волков деревеньку ту когда-то «Волки» назвали? А не из-за засилья ли здесь вокруг таких прядильщиков, которым поклоняются местные селяне, как духам-защитникам и живым оберегам? Раз из семейства пауков-волков эта тварь. Какие именно это «Волки»? Аж ехать туда расхотелось, хотя никогда прежде такой панической боязнью пауков я, сколько помню себя, не страдал.


Я не боялся их мелких домовых собратьев, когда те попадались в квартире или за городом, меня не пугали картинки из детских энциклопедий или документальные передачи, хотя сам факт этой немыслимо жуткой смерти, когда несчастную мышь или кузнечика буквально в жидкость вместе со всеми органами и мышцами растворяет изнутри паучий яд, а этот «вампир» потом просто пьёт свою жертву из кожной оболочки – способен внушить отвращение ко всем восьминогим.


А вот сейчас, когда оно минуты назад подползало к моей руке, меня за горло схватил такой ужас, что узри я подобного вновь рядом с собой, уже бы начал всерьёз паниковать и желать отсюда убраться. А потом ещё и машину бы на дезинсекцию отправил, не дай бог занести такую мохнатую ядовитую тварь в Екатеринбург!


- Убивать паука – очень плохая примета, - только и сказал на это Георгий. - Особенно в этих краях. Ладно, идём, - вздохнул он, глядя на то, что осталось от существа после моей подошвы, а я судорожно озирался, нет ли где ещё таких монстров.


Они хоть и серые, но на сухой выцветшей траве всё равно виднеются плохо, не контрастно, можно и не сразу заметить. Вот в экзотариуме при зоопарке, где я тоже никогда при виде таких существ никого из них не боялся, я видел, например, чёрного или тёмно-бурого с яркими рыжими полосочками вдоль лапок, такой был бы крайне заметен на многих наших пейзажах. А, которого раздавил, тот ещё мастер маскировки.


- Вот-вот, идём поскорее! – мне тоже не терпелось убраться, вдруг у них здесь гнездо. - Ты ж не собираешься ему могилку копать и хоронить, - усмехнулся я, пытаясь отвлечься от накрывшего меня страха перед пауками.


- Теперь точно дождь пойдёт, - как-то обречённо произнёс участковый, словно всерьёз верил, как маленький ребёнок, что погодный эффект может быть связан с убийством маленького членистоногого.


Да они же тут, небось, повсюду. Кого птица склюёт, кого лошадь копытом раздавит, кого ещё чем-нибудь пришибёт, у нас что, дождь непрерывно связан с циклом жизни пауков? Боюсь, он бы тогда шёл вечность, не переставая, а тут солнце вон так всю траву выжгло за «бабье лето», сам ещё помню эти солнечные и даже душные деньки. Даже не знаю, где было полегче их переносить, у нас в городе, или вот здесь, в сельской местности.


- Да ничего, небо хмурое, но не настолько мрачное, - был уверен я в обратном. - Просто облачный сегодня день. Ливней в сводке погоды не обещалось, - полез я заодно в телефон перепроверить.


По дороге в деревеньку Лузенину нам попадалось ещё несколько пауков. Благо, соломенных. Видя их, оставленных на полях, как стражей, я мысленно погружался уже в местную культуру, сам себе додумывая какие-то ритуальные пляски, похожие на тарантеллу, расположение домов от центра во все стороны с улочками в форме паутины и иное почитание этих созданий.


Наверняка у прях есть даже какие-нибудь напевы или молитвы к Богу-Пауку, чтобы пряжа хорошо прялась, чтоб никто не растрепал, чтоб нити не рвались, чтоб узор ровным шёл. Пауки-то в этом искусстве мастера, куда нам до всех их тонкостей. Охватывавший меня изнутри после случившегося ужас сосуществовал теперь уже бок о бок с трепетным почтением в попытках разобраться в истоках местной культуры.


Кто для них паук, если это реально здешний лохматый тарантул, почти незаметный на полях, со своим уникальным орнаментом по серой шёрстке. Он и творец мира, и реальное существо, способное забрать жизнь. Не знаю уж, что там про слабый яд говорил мне этот страж правопорядка, но в допотопные времена у людей и иммунитет был явно послабее. Пока те, кто выживал после паучьих укусов, не наплодили потомков, а те, также покусанные, своё следующее поколение, смерти ещё как могли случаться.


Не знаю уж, как менялся уклад местной жизни, если даже электричество до сих пор в ряд деревень не провели, но сельскую культуру, особенно, когда дело касается каких-то обрядов и верований, нам, городским, иногда понять попросту не суждено. Сказки и суеверия здесь вполне реальные исторические события и обязательно сбывающаяся магия.


Здесь гадают на суженных, предсказывают погоду по закату, а не по сводке из выпуска новостей. Это совсем иная жизнь, где доминирующее навязанное христианство сосуществует с давними языческими культами, где по-прежнему уважают домовых, задабривают полевых и леших, где по ночам по-настоящему страшно, но не от темноты, а от того, кого она способна скрывать.


Эта деревенская глубинка – буквально дорога в параллельный мир, где все живут в привычном укладе год за годом, столетие за столетием. И пока где-то там возводят нефтяные вышки, открывают кабельные телеканалы и запускают спутники в космос, здесь по-прежнему водят хороводы вокруг соломенных пауков и верят, что убийство живого членистоногого может привлечь неудачу и ненастье.


Становилось немного не по себе от всего этого, а день, тем временем, из-за плохой погоды уже постепенно двигался к вечеру. Не понятно, как я собираюсь возвращаться. Пару часов мы потратим на Лузенину и Волки, потом обратно до машины, до поворота на… как их там... Марийские Карши, вроде. И сто семьдесят километров обратно. Ладно уж, никаких звонков в пути, поеду на большой скорости, включу фары. Что нам, впервые что ль возвращаться из какой-то глухомани на ночь глядя? Мне-то ночь не страшна, со мной технологии. Будет свет автомобиля, под рукой всегда телефон с выходом в Интернет. Это даже лучше чем пафосная кобура с понтовым пистолетом, между прочим.


Однако же, при входе на территорию деревни задор мой весьма поубавился. От моста мы повернули в правую часть и тут же завидели сидевшую на земле старуху, молящуюся на небо, надевшую платье задом наперёд, так как когда она кланялась, были видны крупные вздутые пузыри у неё на спине из-под не застёгнутой ткани.


- Дело неладное, - сразу шепнул я участковому.


- Кузьминишна, ты что ль? – щурясь, признавал её тот, так как в каждой деревне определённо со многими общался, а то и вовсе запоминал всех и каждого, кто знает, насколько феноменальная у этого человека память.


- Пеньков! – вскрикнула она. - Беги давай отсюдова! Беда в деревне! Ах! А-а-й! – постанывала полноватая старушка с тёмно-зелёным в белый узор платком на голове, причём не как косынка, а то, что называется «завязанный восьмёркой».


- И тебя борщевик потрепал что ль? Экая напасть! – притопнул Георгий.


- Да какой борщевик, беду мы на себя накликали! Ой, неразумные! – причитала и буквально рыдала сморщенная старая женщина, задирая руки к небу и кланяясь. - Милостивая матушка, прости! Пощади!


- Да вон ж у тебя вся спина в ожогах пузыриться, - отвечал ей участковый, оглядываясь и на творящийся вокруг хаос.


Одни изуродованные бегали между домами по улочкам, что-то выкрикивая, другие, более здорового вида, будто бы их гоняли. Из-за ставней раздавалось разноголосые визгов, матерная брань и звуки битой посуды, словно в каждом доме гремел какой-то семейный скандал или даже соседские разборки. Всё это под завывания и резкий лай прикованных к будкам собак и топот творящейся снаружи беготни.


- Боже правый, - ахнул я, разглядывая эти крупные волдыри на старческой коже, аж вздрогнул, когда на мгновение показалось такое, о чём и фантазировать было немыслимо.


- Да что стряслось-то? Всё с ума посходили? – с возмущением повышал голос Георгий Владимирович.


- Тебе ли не знать, какое жаркое лето было… - кручинилась старушка, - Видать, птиц многих от наших земель отвадило, припекло. Никто паучат мелких не пожирал, расплодились мизгири серые повсюду! То ребёнка цапнет, то на скотине сидит, то к рыбаку заползёт, пока ждёт-сидит на бережке… Ну, и решили эти дураки всё в свои руки взять, наубивали пауков за весь сентябрь, а теперь расплачиваемся! – вновь задрала она руки ввысь. - Атла-Наша, матушка наша, пощади души грешные! – причитала она, не то ругаясь, не то произнося имя своей богини.


- Да вы серьёзно? – теперь уже не выдержал я. - Проказа за убийство пауков? Да, наверное, ползучие твари сами болели какой-то заразой. Вы их лупили лаптями там, сапогами, чем ещё. На себе таскали потом эту заразу, сами заболели, - взывал я к рациональному объяснению.


- Товарищ подполковник, - звонил уже своему начальству Георгий, - майор Паньков, старший участковый, да. Мне прям целую бригаду в Лузенину и, может, сразу по обе стороны. Творится чертовщина, бьют друг друга и окна в избах заодно. Надо разбираться, задерживать. Врачей сюда и санэпидемстанцию тоже бы, все в язвах, ожогах, у нас тут борщевик, ну вы про ЧП в Ачите уже наслышаны сами, да. Такое во всех деревнях к северу, - сообщал он, хотя на самом деле в двух ближайших от поворота по нашему пути, на удивление, признаков эпидемии не наблюдалось.


- Это уже явно не борщевик, - проговорил я вслух, но не ему, говорящему по телефону, и даже не старухе, а так, сам для себя.


- Сейчас ещё «Волков» проверим и разворачиваемся, - говорил он подполковнику. - Да, в Ачите буду уточнять у врачей ещё, детей эвакуировали? Пусть автобусы сюда везут, тут в деревнях то же самое, да. Без докторов нашим лучше не соваться, кооперируйтесь там по возможности. Нет-нет, ваше личное присутствие ни к чему, незачем подвергать себя такой опасности. Руководите дистанционно, а мы будем справляться. Да, маски пусть нашим сотрудникам раздадут. Ага, карнавальные, товарищ подполковник, - находил он ещё время пошутить. - Медицинские стерильные, может, тут и не борщевик вовсе, а может, всё разом. Чувствовал я, эта аномальная жара нам ещё аукнется… Да, буду в Ачите, отзвонюсь и доложу обстановку.


- В «Волки» это уже без меня, товарищ майор, - сообщил я тому о нежелании двигаться дальше, когда он убрал телефон в карман синеватой формы.


- Дык, а как я без тебя и машины добираться буду? – удивился тот.


- Я в машине и подожду. Вернусь к ней, там, кажется, безопаснее, - отвечал я с полной уверенностью, стараясь сохранить хладнокровие, хотя на самом деле нервничал.


Не то, чтобы и вправду поверил в какие-то проклятья, могучих древних богов и прочие слова старушки, погрязшей в пережитках прошлого, предрассудках, мифах и будто бы самолично застрявшей где-то там во времени даже не в средних веках, а во временах куда более давних. Но признаки странной болезни-то всё равно, несомненно, у меня прямо перед глазами.


- Да тут вниз от моста и далее по низине, рядом совсем! Заходить в деревню не будем, глянем обстановку. Мне знать надо, что докладывать, проводить там эвакуацию или нет, - всё просил составить компанию Георгий.


- Да твою ж мать, - треснул я себя по ноге, не желая с ним соглашаться.


У меня ж у самого дети, жалко деревенских в беде бросать. Но и к своим вернуться куда больше хочется. Да и что он, один не справится что ли?! Я вот ему на кой чёрт сдался-то вообще? Чтоб не страшно было? Да он такой мужик, что даже ядовитых пауков жалеет! Такой самого Вия не испугается и глянет тому в глаза при встрече, ещё и галстук в отражении поправит, ни разу не вздрогнув. У нас вся страна только на таких бесстрашных энтузиастах и держится, которые собой ради чужих малышей рисковать готовы...


- Я в машине подожду, - медленно повторил я ещё более уверенно свою фразу.


- Да ты не боись, у меня табельное при себе! – как же гордился он своим пистолетом…


- А кого стрелять-то, Георгий Владимирович? Вирусы? – не понимал я в кривой усмешке.


- И то верно… - вздохнул участковый и замолчал, явно не желая меня отпускать, словно, побаиваясь, что я, сев в машину, брошу его здесь на растерзание судьбе и уеду восвояси.


Но я ж не такой, разве я так запаникую? Уехать хочется, и в больницу первым делом, а не домой. А машину в мойку и на дезинсекцию от всяких тварей и бацилл! Проверюсь, что ничего не подхватил. Ещё эта тут воет-причитает, а вместе с ней на улицах сидят вон такие же старушки и деды с бородами до земли, когда скрючиваются. Молят небо, молят бога или эту свою матушку-богородицу, уж не знаю. Слишком запутаны местные верования, если всерьёз воспринимать всё то, что рассказывал мне Георгий.


- Да вызовите туда помощь сразу, зачем вообще проверять? – не понимал я.


- Ну, будь по-твоему, а то мы так до сумерек с тобой пререкаться будем. Ты мне ничего не должен, как и я тебе. Точнее, я-то как раз твоему Сергею Степановичу обещал «Волки» показать и участки заброшенные, где либо померли последние бабки, либо уехали все. Не пойдёшь, значит, смотреть? Сам понимаю, вон какое дело, - развёл он руками вокруг под вой собак и людей.


- Нет, ну, а что я ему скажу? Что так и не доехал? Если что, пусть лечение оплачивает и второй отпуск даёт, - произнёс я, не зная, ради кого и ради чего это всё делаю.


Как будто уже какая-то сила, внутренняя грызущая совесть, не позволяла мне отступать назад. Не хотелось бросать участкового одного, он, вроде, человек весьма неплохой такой, как мне показалось. Ещё эти его жалостливые фразы про деревенских детей, кстати, которых и тут в Лузенине немало, небось. Понимаю, что у меня как бы есть долг перед начальством, меня послали в «Волки», а уж сквозь какой ад я туда добираюсь, наверное, моё дело. Но лезть в непонятную эпидемию? Я что по-настоящему схожу с ума? Так вместе же не сходят, это всё по-одиночке должно быть. А мы с Георгием вон вдвоём переться решили на свою голову…


- Так идёшь али нет? Ильич, давай, не затягивай! – поманил он пальцами вытянутой ладони, но не зазывая к себе в прямом смысле, а как бы торопя с ответом, вытягивая из меня поскорее решение.


- Да иду… - нехотя слетело с губ, хотя, конечно, хотелось бы вернуться к машине.


А если я туда залезу, а там паук на сидении? Одному там ждать Георгия как-то уже даже неуютно при таких мыслях. А если он сгинет где-нибудь? Задержится в «Волках», приболеет или ему приказ сверху придёт, вертолёт какой за ним, а я буду ждать и ждать, пока ночь не настанет? Нет, вдвоём так вдвоём. Я ему не напарник, я ему ничего не должен, он всё верно сказал сейчас, я просто за компанию, чтоб никому из нас не поддаваться этой панике.


На дорогу и к мосту мы не вернулись, куда ближе было прошагать сквозь деревню. На шум внутри некоторых изб мы даже забегали, особенно, когда двери были не заперты и аж прихлопывали от творящейся внутри суматохи. Члены семей ругались, за что им такая напасть пришла. Обвиняли друг друга на чём свет стоит, я столько бранных фраз даже в песнях Шнура никогда не слышал.


Малые дети в таких домах всегда прятались в подвалах, пока мы пытались урезонить драчливых мужиков, то соседей, то отца со взрослым сыном, то братьев каких. То здоровые все, то приболевшие, то сами без язв, а старуха, мать их, вся в волдырях либо чья-то жена с пузырями на шее. И колотят друг другу лица, обвиняют, что нельзя было мизгирей трогать. А у тех своя правда, мол, дитяток кусали, самих за ноги цапали, куда руку не ткни, всюду пауки сновали.


Я б точно с ума сошёл. Как выяснилось, вид без стекла, не на картинке, не в видеоролике, а крупного тарантула рядом с собой безо всякой от того защиты, меня изрядно так изнутри корёжит. Причём, чем чаще бы я сталкивался с таким, которого раздавил ботинком, тем лишь сильнее усиливался бы явно мой страх. Паук пауком, восемь лап, восемь глаз, это ладно. Строение не такое страшное, просто осьминог сухопутный. Но эти чёртовы челюсти! Эти проклятые хелицеры! Какие ж крупные! С мужской ноготь большого пальца шириной, я как вспомню! Да безо всякого яда этот укус был бы самой жуткой пыткой из всех возможных в моей жизни! Да как я чудом уцелел, не знаю.


И, кстати, раз они поубивали кучу пауков в округе, значит, мы этих членистоногих встретить уже не должны, ведь так? А тогда и бояться зачем? Чего бояться, если объекта твоего страха более нет. В фильмах ужасов, убив монстра, все вздыхают с облегчением и ничего не страшатся. Пора и мне взять себя в руки, пока мы покинули Лузенину и двинулись вниз по небольшому холмистому склону в деревню, окружённую с трёх сторон густым лесом.


Раз дети по погребам у всех, куда мы свой нос решили сунуть, значит, не нужно так уж сильно за них переживать. Спрятались, переждут. Точнее, это их матери да отцы сами попрятали, как мы узнавали у тех, кого удалось разнять. По-человечески поговорили минут пять и дальше, от дома к дому, потеряли полчаса или даже больше, чем, если б не обращали внимания, но унять столько мелких потасовок, я считаю, уже несколько хороших добрых дел. Повезло ещё, нас по лицу никто не ударил, хоть и пытались. Пистолет участкового живо всех распугивал одним своим видом в кобуре, даже доставать не пришлось. Надеюсь, хоть настоящий, а не муляж, мало ли в воздух пальнуть для особо разъярившихся ещё придётся.


Но всё равно мужиков, которых удалось вразумить, и которые не были покрыты язвами, мы уговорили спасать малышню и выводить из деревни. Поручили им эвакуацию, сказав, что скоро прибудет помощь. Георгий же и вправду сюда вызвал людей, отвезут тех, кто ещё не заражён, в безопасное место, пока мы разведываем ситуацию далее.


Впереди нас в вечернем тумане уже виднелась территория деревеньки. Шагали мы туда в быстром темпе, несмотря на усталость, где на улицах все молили какую-то матушку. Мне даже показалось, здесь не христианские, а уже почти мусульманские корни. Некий «Атлах» звучал в словах молящихся стариков, знаю лишь такой когда-то существовавший город на территории нынешней Киргизии, где произошла Таласская битва между китайцами и арабами в древнейшие времена. Может оттуда и божество в наши края добрело в сказаниях да поэмах, так или иначе, с расселением народов, торговыми путями и тому подобным?


Поначалу мне казалось, что впереди нас ждёт очень-очень густой туман, потом, подходя ближе, дымка виделась вполне проглядной, но вот деревня была будто бы покрыта снегом. А, когда же мы, подошли совсем близко, то не верили своим глазам!


Все «Волки» были окутаны многослойными нитями белёсой паутины! Не просто там кусок дома или вдоль сарая, а всё целиком и полностью! Улицы, столбы, крыши домов и пространство между ними – всё-всё было опутано липкой полупрозрачной субстанцией, под которой шевелились настоящие орды восьминогих тварей всех возможных размеров.


Они играючи легко перебирали своими лапками и ползали, кто по крышам, кто по земле, кто вверх или вниз по стенам деревенских избушек. Зрелище поистине шокирующее, увидеть арахнидов в одном месте да в таком количестве безо всякого заграждения, если не считать полупрозрачный покров из паутины.


Я воочию узрел, как возле не закрытого ставнями окна медленно в сторону крыши взбирался паук превосходящий размер этого самого окошка! Да таких ведь не бывает и не должно вовсе быть! А они были, живые и настоящие, не какие-то духи хранители, не призраки прошлого, не демонические субстанции, а материальные членистоногие размером от таких, что с ладошку, снующие чуть ли не стаями в областях чердаков, до подобных тому чучелу из соломы, буквально с лошадь, с машину, если не больше, проползавших по паутине улиц между домами, цветниками и огородами.


Некоторые тёрли задними лапками своё лохматое брюшко, какие-то издавали клокочущие звуки своими крупными загнутыми челюстями, один вид которых вводил буквально в обморочное состояние. Казалось, даже тому, кто не шибко боится таких созданий, при виде этих многолапых гигантов, серьёзно превышающих привычный для нас размер даже тех же тарантулов и птицеедов, было бы крайне не по себе. А от пауков можно ждать чего угодно. Вы когда-нибудь видели, как они молниеносно хватают добычу? Да на расстоянии с целую улицу такая тварь смогла бы схватить человека в мгновение ока!


Были опутаны деревья и деревенские лавочки, качели и киоски, собачьи будки, цепи чьих обитателей вели вовнутрь темноты входного отверстия и оставляли судьбу владельцев неизвестной. И я, и Георгий от вида этого просто непередаваемого невероятного ужаса остолбенели так, что не могли закричать и даже броситься стремглав наутёк, как только узрели копошащуюся мерзость, как единый бесформенный организм, опутавший целое поселение! Но самое ужасное мы заметили чуть позже.


- Смотри! – ткнул участковый пальцем в пространство центральной улицы перед нами, а я аж одёрнул его, чтобы он своим медным голосищем не привлекал внимание этих чудовищ.


Теперь уже эти мысли о несчастных мышах, которых восьминогие ядовитые охотники заживо растворяют и выпивают, переходили на новый уровень, если представить, что гигантские пауки начнут лакомиться человечиной, чем, похоже, они здесь и промышляли. Укус одного того малыша я представлял самым болезненным, а если пронзит тот, что размером с окно или тот, что размером с машину? Даст бог, умрёшь от потери крови раньше, чем ощутишь, как гниют в месиво «бульона» все твои внутренности… А если вдруг не умрёшь и будешь вот так разлагаться живьём? А эти многоглазые чудовища будут ползать к тебе, вновь вонзать свои клыки и пить, пока ты ещё всё чувствуешь…


Я едва не упал, а там, куда показывал Георгий Владимирович, по дороге проползал человек. Несчастный щуплый старик, совершенно голый, усеянный на шее и спине этими крупными волдырями, в которых даже сквозь слои паутины было видно, как подрагивают маленькие тёмные фигуры…


И тогда я вспомнил, что мне примерещилось у того мужчине ещё в Верхнем Уте, и затем в волдыре старухи соседней деревни – я буквально видел, как внутри пузыря дёргалось нечто чёрное, но решил, что разум и фантазия решили сыграть со мной злую шутку. Мозг как бы отрицал и прятал от меня настоящую реальность, пока сердце твердило быть сильным и сохранять мужественность. А сейчас уже накрыло озарение, и воспоминания друг за другом хлынули под всё звучащий в голове аккомпанемент этих слов её голоса, сообщая о разгневанной языческой богине, виноватой в охватившей местных жителей болезни.


И вот пузыри лопнули… Сонм мелких паучат во все стороны расползался от распластавшегося и, кажется, в этот самый миг испустившего последний вздох измождённого и иссохшегося деда, чьи соки они пили внутри, пока были крохотными, а теперь созрели до той поры, когда можно пробиться из своего кокона наружу.


Это был не борщевик и даже не бактерии, путешествующие на пауках. Эти твари попросту превращали людей в живые инкубаторы! В корм, который жрут их детишки, пока подрастают, прежде, чем разодрать оболочку несчастной жертвы, заканчивая эту нескончаемую агонию, эхом доносящуюся с самых древних времён, когда мир был совсем иным, когда не было ни динозавров ни даже горгонопсов, когда миром правили членистоногие, в океанах сновали ракоскорпионы, а по земле уже ползали точно такие же пауки. Ничуть не изменившиеся в ходе эволюции, разве что, слегка обмельчавшие в размерах, как казалось современной науке, но я-то воочию видел, какие гиганты на самом деле среди них существуют где-то в дальних уголках нашей собственной страны!


Мои ноги дрожали так, что даже если бы на нас понёсся какой-нибудь крупный мизгирь, я бы не смог сдвинуться с места, лишь тщетно прикрываясь локтями от ужаса. А вот участковый был посмелее, хотя явно тоже был крайне шокирован увиденным зрелищем. Он достал пистолет из кобуры, хвала всем любым богам, похоже, всё-таки, настоящий.


Продолжение (и окончание) следует...


Группа автора: https://vk.com/vlad_volkov_books

Показать полностью 1
40

Мизгирь, часть 1

Так как прошлый рассказ на тему деревенской мистики был довольно тепло встречен, хочу разместить здесь и свою повесть "Мизгирь". Она покрупнее, так что, в связи с лимитами площадки, будет опубликован в несколько частей. Посвящается всем арахнофобам, а заодно и любителям различных паукообразных созданий и историй про них.


Главный герой отправляется в сельскую местность для осмотра и выкупа земельных участков с целью последующей перепродажи своей фирмой. Но в глухих деревнях в это самое время разрастается вспышка загадочной болезни, истоки которой лучше даже не пытаться искать.


Влад Волков - Мизгирь


- «ВолкИ'», на «и» ударение, понял? – звучал в трубке голос начальника. - Ачитский округ, недалеко от западных границ нашей Свердловской области, - напоминал Сергей Степанович, сидя где-то там, в Екатеринбурге, в уютном кресле да внутри просторного кабинета руководителя отдела, пока я под хмурым небом ехал в машине и приближался к концу своего маршрута.


- Да помню я, - отвечал ему, нехотя, слишком уж сильно беспокоится.


- И я тебе ещё раз повторяю, никакого антуража захолустья и деревни нам не надо, к нам по каким запросам приходят, знаешь? Люди даже уже не «дачи» ищут себе. Нам нужны «коттеджи» и «таунхаусы», понял? Если есть ракурсы хорошие и дома крепкие, фотографируй в лучшем виде, - велел он. - Если совсем всё запущено, лучше снесём, да я строительную бригаду свистну. Приедут, составят там и из брёвен, и из камня. Ты мне, главное, всё разведай.


- Да, да, - отмахивался я от его назойливого внимания, вот жеж «типичный козерог», во все мелочи въестся, каждую деталь по сто раз напомнит…


И ведь всё равно потом, как обычно, будет чем-нибудь недоволен. Чёртовы перфекционисты! Только мешают жить обычным людям. Но начальство есть начальство, и это он ещё у нас не самый главный. Контора занимается продажей земельных участков обычно уже с готовыми постройками – дачные загородные дома, чаще всего круглогодичные, реже чисто летние, а при них: гараж для машины, сарай для инвентаря, банька обязательно, бывает цветники там, сады-деревья, детские площадки в виде песочницы да качелей, удобства разные, даже красивую будку для семейного любимца-пса под размеры оного могут сварганить, лишь бы клиент был доволен. А те и рады поменьше самим пристроек всяких ставить, легче заплатить за уже готовое. Понимаю, сам из таких, моя дача под родным Екатеринбургом между Курганово и Красной горкой, как раз благодаря работе и досталась по хорошей цене. По Полевскому тракту, в основном, добираться, так там километров под пятьдесят, а здесь-то все двести до этого Ачита!


Ну, точнее, до Ачита-то около ста семидесяти, но мне-то «Волки» нужны. А это ещё на каком-то там расстоянии. По крайней мере, расходы на бензин мне оплачивает контора. Это, пожалуй, самое главное. Да и ремонт, если прокол шины или ещё чего случится в пути, можно будет к ним счёт направить. Ну, а что? Нечего в глухомань посылать. Раньше Светку Рогозину отправляли по таким деревням вопросы улаживать, уж больно фотографии красивые делала, так она машину раз сломала, два сломала, завязла в какой-то грязище ещё как-то, было дело… По итогу вернулась к мелкой кабинетной работе, а меня повысили. Вот и езжу теперь по всякому «Кукуево», узнаю, чья земля, давно ли налог не уплачен, когда речь о заброшенных участках, вот в этот раз с Большеутинским сельским советом выяснять все эти вопросы предстоит как раз…


- На въезде в Ачит тебя встретит Паньков Георгий Владимирович, местный участковый, - бурчал в телефоне медвежий тембр руководителя. - Всё покажет, объяснит.


- Помню я, - приходилось отвечать, не вешать же трубку, имитируя проблемы со связью в такой глуши, хотя теми могут и сами по себе явиться. - Мужчина в форме тридцати двух лет. Вряд ли там целая толпа будет похожих, чтобы я не узнал.


- Это он тебя узнает по красному «пежо», - надрывался Степаныч.


- Хорошо хоть по «пе», «жо», а не наоборот, - отшучивался я, поглядывая на навигатор, марку благодаря логотипу и вправду легко узнать, впрочем, как и любой другой известный автомобильный бренд. - Почти на месте. Фотки пришлю ближе к вечеру, - пообещал я и таки сам закончил разговор.


Разумеется, болтать за рулём по телефону запрещается, опасно и для себя, и для пассажиров, коих сейчас при мне нет, и для пешеходов вокруг, да и для других автомобилистов, в которых можешь врезаться. Но когда речь про такую местность, где, словно и машин-то не видали, а до сих пор ездят на лошадях, запрягая летом в телеги, а зимой в сани, то и звонок начальства можно было принять. А вообще, по возвращении куплю уже себе эту гарнитуру. Наушник и микрофон, а то сам будто не с этого века, ей богу. Подъезжаю, так сказать, по адресу - вот уже и миниатюрная и красивая реконструкция знаменитой Ачитской крепости слева от дороги, а вон и въезд в сам нынешний посёлок. Ничего не перепутал, да и навигатор не наврал, слава технологиям.


Обещанный участковый и вправду был. Наглаженная форма, красивая фуражка, красующийся табельный пистолет в кобуре, всё как положено – грозный вид, да ещё пряжка на ремне с Российским гербом. Патриотичный мужчина, однако. На первый взгляд без бороды и усов, а, как вышел, заметил колючую небритость двух-трёх дней, которой он ради встречи с гостем из административного центра области решил даже не заниматься.


А я вот хорошо побрился перед встречей. Впрочем, может, отращивал бы вообще и бородку, и усы, как у Степаныча, моржовые в тон всему его облику дотошного начальника, да вот жена против. Касаться и целоваться Ленке не нравится, когда колюч, как еж. Да и дети тоже против, оба. По ним и определяю, что пора побриться. Если в прихожей, когда домой возвращаюсь, просто целуют папку в щёку, то нормально всё, а если начинается «у-у, колючий» - значит, завтра вставать минут на пять-десять пораньше и жужжать бритвой по лицу какое-то время. Кстати, её бы тоже обновить, купить посовременней. У Лены что ль попросить ко Дню Рождения, раз она так настойчиво спрашивает, что подарить, а я никогда не знаю, что.


Ну, вот что? Что можно подарить мужчине, у которого всё есть? Дача по скидке с места работы досталась, за полцены и всего в пятидесяти километрах от города. Даже у Степаныча за семьдесят три или семьдесят пять там, не помню, но он периодически рассказывает. Красавица-жена тоже при неплохой работе в компьютерной фирме, оказывающей услуги дизайна и рекламы, в общем, рисуют все эти «шапки», «баннеры», а она на связи с клиентами. Двое детей, у которых тоже и игрушки, и планшеты, и велосипеды. Надеюсь, счастливое детство. Мы по возможности и семейные походы в кино, и на пикник, и в парки с аттракционами устраиваем, стараемся уж жить полноценной жизнью. Машина вот есть не самая плохая. Чего ещё желать?


Вот и выходит на праздники какая-нибудь мелочёвка да ерунда – новая обувь, набор галстуков и рубашек, дорогой коньяк и ликёры, хотя я на самом деле больше люблю вино. Телефон и тот современный, три года назад всего куплен, я даже ещё не все его функции освоил, как мне кажется. Гарнитуру вот к нему да новую бритву, вот он, предел жизненных мечтаний. Да и зачем вообще эти подарки ко Дню Рождения? Лучше уж скопить вместе денег и рвануть в семейный отпуск. Прыжок на тарзанке-резинке с моста над пропастью всяко больше впечатлений даст за те же деньги, что и новая бритва. В наше время главное – уметь отдыхать. А то все сидят в этих своих скорлупках, скрюченные ракообразные и офисный планктон, работают, работают, работают что-то там себе вечно, домой приходят и снова работают, не с компьютера так с ноутбука, не с ноутбука так с планшета. Какой-то мир «типичных козерогов», кому не позвонишь в субботу – «Что делаешь?» - «Работаю» отвечает! О как! Ну, нельзя же так, люди! Сами себя что ли не любите? Надо ж меру знать, уметь расслабиться, отдохнуть хорошенько! Отвлечься от всего этого груза дел, ответственности, незаконченных проектов, висящих задач, домашних обязанностей… Превращаемся в каких-то роботов. Дом-работа, дом-работа, что это такое?!


Вот мы хотя бы полезным делом занимаемся – продаём загородный уют. Место, где можно и шашлыков нажарить, и картошку запечь, и по грибы в лесок сходить, да и черники набрать. Детям бассейн и площадка для игр, поляны для бадминтона всякого. А заодно и на речку ближайшую за рыбой выбраться можно, посидеть тихо с удочкой, красота! «Волки» эти как раз на левом берегу реки Ут удачно расположились! Сейчас разгребу будущий рай для семейных гнёздышек, отправки туда своих бабушек, а к ним детей и внуков на лето. И деревенька процветать начнёт, вздымаясь из захолустья в ухоженный цивилизацией посёлок, и мы при деньгах, все счастливы. Так и должно быть.


- Пётр Панкратов? Ильич? – спрашивал у меня, сверяясь, местный участковый. - Паньков Георгий Владимирович, старший участковый Ачитского городского округа, - медным тоном чеканил он приветствие на мой ответный кивок головы. - Здравия желаю и приветствую в наших краях.


- Ильич, да не «тот», - усмехнулся я. - Даже Пётр Ильич, а всё равно не «тот», - протягивал ему свой паспорт, дабы он убедился, что встретил того, кого надо.


Документы он сам не требовал, но это мне Степаныч велел всё ему показать, а приказы начальства, они обычно не обсуждаются. Паньков этот плечист, могуч, почти вдвое шире меня, подтянутый такой, прям пешком меж своими деревеньками словно бегает, в форме себя держит. По крайней мере, не вижу рядом ни его машины, ни служебного сопровождения с водителем-напарником, ни даже велосипеда какого-нибудь.


А вот табличка «Ачит» здесь совсем старенькая, её б тоже заменить неплохо бы в ближайшее время. Зато герб красивый, с лебедем. Впрочем, мне дома продавать не здесь, а в «Волках», с ударением на «а», как начальник просил. Так что главное, как там будет всё выглядеть, особенно на въезде. Если мы там из деревни «Садовое товарищество» устроим, то ещё и ворота с будкой-сторожкой возводить ребятам придётся, ограду, может, какую вправо-влево от входа, скорее для красоты. Нельзя ж всё ограждать, как люди в лес ходить будут и на речку, так символически всё оформить под опрятный вид, навести марафет.


- А по документам «тот», - не понял он, кажется, моих шуток про Ленина и Чайковского, возвращая паспорт. - Ну, что? Пожуём, перетрём немного и пойдём на «Волков» глядеть, - криво улыбнулся мне старший участковый, приглашая пройти на территорию посёлка.


- Перетрём? А случилось чего? Сразу деревню смотреть не поедем? – удивился я, шагая следом.


- Да напасть тут стряслась, болезнь какая-то, - показал он мне на переходившего с авоськами, в которых громыхали бутылки молока, мимо нас тощего пожилого прохожего, у которого на шее виднелся крупный красный нарыв, а вокруг ещё несколько волдырей поменьше.


- Эпидемия что ль? – не пожелал я даже идти дальше.


- Да вот чёрт её знает, Пётр Ильич, с неделю такое. Может, и раньше отдельные симптомы были, да теперь повально народ с язвами ходит. Точнее дома сидит, у нас карантин, ты гляди, как пустынно, - показывал он мне на улицы с редкими прохожими и людьми, стоящими возле своих домов где-нибудь во дворе или в огороде. - В магазин по одному ходят, - проводил он взглядом того бородача в шерстяной шапке и тёмно-бурой куртке, с сетками в руках, на волдырь которого пялился и я, слушая участкового.


- Вам бы с санэпидемстанции тогда кого-то, - был я всерьёз взволнован.


- Да приезжали уже, осматривали народ, оставили своих врачей, мажут там, следят, протирают… Легче пока не становится. Детей всех, кто ещё не заболел, решено в Екатеринбург увезти по интернатам, старики все опухшие, у многих взрослых тоже проявляется за эту неделю: на ногах, шее, чаще всего на спине вздувается, свитер не надеть, куртку не застегнуть, понимаешь? Ходят, как с горбом, бедолаги. Вот автобусы с социальными работниками приехали днём, ребятню собирают. Там ж визги-слёзы, у матерей дитя отбирать. Так ради их же блага! Взаимного! – рассказывал он. - И родители малышей не заразят, и те будут в безопасности, накормлены, ухожены. У вас ж там неплохие интернаты в центре, да? – обратился он ко мне, а я аж обомлел от вопроса.


- Ну, да… Наверное… - только и промямлил в ответ, мне-то почём знать вообще?!


Описанной им суматохи с истериками на въезде в город слышно особо не было. Всё происходило где-то поглубже, но какие-то стоны и вопли иногда доносились. Не факт даже, что от матерей, может то были поражённые недугом страдальцы. Тем более, если болезнь и вправду доставляет столько дискомфорта.


Где-то вдали увидел двух человек в больничной спецодежде и бледно-бирюзовых масках на лицах, стало как-то не по себе. Не люблю я врачей, сам не знаю почему. Наверное, это что-то из детства, боязнь уколов, забора крови и вообще любой боли, которую тебе причинили эти люди в белых халатах.


- О чём перетереть-то хотел, - остановился Георгий Владимирович. - За руку ни с кем не здоровайтесь здесь и в «Волках». Старайтесь не касаться, не обниматься с приятелями, если таковые есть. Все утверждают, и местные, и доктора из центра, что это всё проклятый Борщевик Сосновского, мерзкое растение, которое в солнечные дни обжигает до подобных волдырей. То ли споры его летают в воздухе, то ли у кого растёт тут. Но я сам не знаю, оно это или вирус какой. На всякий случай дистанцию держите от местных, чтобы через дыхание не заразиться, мало ли что. Врачи сейчас всё ещё выясняют, что такое да как передаётся, почему настолько острая аллергическая реакция у людей пошла. Скоро маски завезут, думаю, если что-то серьёзное, пока только сами в них расхаживают, даже мне и моим ребятам не выдали, сторожи, мол, покой селян, как хочешь! Я-то закалённый, ко мне всякая зараза обычно не пристаёт, - хвалился он. - Но глядя на вот это всё, - оглядывал он спину одного, сгребавшего граблями листву, человека, который уже и рубашку накинуть был, видимо, неспособен из-за нарывов, - Уже начинаю волноваться. Борщевик, не борщевик, чёрт его знает, Пётр Ильич.


- Я вернусь тогда, пожалуй, - не захотелось мне здесь задерживаться. - Раз у вас такое дело, то мы и строителей сюда вызвать не сможем, и дома продавать из «Волков» как? – риторически вопрошал я вслух.


- Дык то в «Волках», там ещё убедиться надо, какова ситуация. Мне туда ехать, потому и вас ждал, - гремел ответ его чеканным металлическим тоном, словно он теперь укорял меня в том, что я хочу свалить из такого места. - В «Волки» дорога через Ачит не лежит, - заявлял он, - Мы сейчас отъедем с пол километра да повернём направо. - принялся Георгий мне объяснять, - Там мимо Поедуг в Верхний Потам, деревенька такая, её насквозь проезжаешь, потом также сквозь Большой Ут и в Волки, мимо Лузенины. Везде глянем ситуацию, - буквально вынуждал он меня с ним проследовать.


Подводить человека было нехорошо. Заодно я мог кроме должной деревни осмотреть продающиеся или ничейные участки в трёх, если не в четырёх, которые мы будем проезжать по пути. Раз уж всё равно там останавливаться, я могу и сам побыть «типичным козерогом» и поработать втрое больше, чем должен, на благо конторы и ради собственного кармана. Глядишь, и премию ещё дадут за всё это. Лишь бы кроме Ачита болезнь эта более нигде не распространялась. Коли уж дело в борщевике, то он мог расти где угодно, так что только ли здесь такое творится или ещё где народ хворает, можно было лишь догадываться.


- Ладно, составлю компанию, раз уж договаривались, - Авось этот борщевик не повсеместный в ваших краях. - В конце концов, вернувшись напуганным вусмерть ожогами, даже не доехав до «Волков», меня точно не ждёт от начальство ничего хорошего. За трусость по головке не погладят.


- Да ликвидируют его, борщевик неладный. Сейчас доктора разберутся, что к чему, сорт такой, погода такая, ещё чего. У нас жара ж стояла, «бабье лето», это сегодня день хмурый выдался. Надеюсь, не ливанёт, - говорил он. - В общем, срежут или выжгут этот борщевик к хренам собачьим, как везде обычно, - уверял участковый, - Вернут через неделю детей в семьи и жизнь наладится. Всех мазями и компрессами вылечат. Из моих коллег вон никто ещё не пострадал, да и местное население где-то на треть лишь заразилось. Просто меры надо вовремя предпринимать.


Вот я б тогда через неделю лучше бы и вернулся, зачем сейчас с ним пошёл? Не хотелось подводить ждавшего слугу закона, ещё ведь не примет второй раз, если уеду. С таким ссориться не хочется, да и хорошим человеком хочется остаться, раз уж планировали посетить деревню, поедем посмотрим.


Мы отправились на моей машине, так как он явно ждал меня именно для этого. Экономил ли бензин на своей, поломал личную или казённую колымагу или ещё что – я даже спрашивать не стал. Может, врачи санэпидемстанции какое сопровождение попросили. Какое мне дело? Мне подбросить не жалко, да и мужик он, кажется, толковый, о здоровье моём волновался, советы давал, мол, никого не трогать, не касаться.


Покинув восточный въезд в город, мы двигались по дороге, с которой я и приехал, до крупной развилки. Помню её, где-то здесь как раз Сергей Степанович мне и позвонил, отсюда я уж тихо, километров под сорок скоростью, добирался до Ачита, болтая с ним.


А вот участковый попался не из болтливых. Может, моя растерянность на вопрос о жизни в Екатеринбурге, точнее его интернатах, его оттолкнула от дальнейших бесед, может, что-то там себе обдумывал по поводу случившегося. В общем, лишних вопросов не задавал, следил за дорогой да попросил повернуть на Марийские Карши, первую из встречных деревень.

Признаков болезни там, слава богу, не оказалось, хотя о вреде борщевика люди были наслышаны. Это меня весьма успокоило, так что, если и дальше вверх от Ачита по северной дороге никто ни о чём таком не знает, значит можно не волноваться и смело делать свою работу.


Особо задерживаться в этих Каршах мы, правда, не стали. Я узнавать про участки пока не решился, по пути немало других поселений всё равно встретится. Зато в деревеньке Артемейкова тоже всё, казалось, в порядке, что давало серьёзное облегчение.


Мой спутник пару раз спрашивал не голоден ли я, он ещё там, в Ачите, предлагал перекусить, но так и не довёл меня до кафе или куда там собирался. Так что участковый, походу, был голоден, а я вот после вида тех волдырей напрочь весь аппетит потерял.


В Русский Потам мы отчего-то не заезжали, хотя указатель поворота я видел. Может, сам Георгий проморгал или посёлок был слишком уж далеко от нашей дороги, чтобы сворачивать, я карту местности особо не изучал. Маршрут в навигаторе был вбит из Ачита в Волки, но чем севернее мы ехали, тем всё хуже и хуже становилась дорога.


Вот сквозь Верхний Потам проезжали уже с остановкой, видя вспышки местной тревоги. Есть у них такие случаи, что человек покрывался нарывами и волдырями. Особенно старики страдали, как нам рассказывали. Мы, естественно, смотреть ни на кого не поехали, не врачи и не специалисты же, поверили на слово, но дальше двигались уже с явной опаской.


Ну, а дорога всё шла и шла без остановок и поселений долгое время, обращаясь в совсем уж сельскую местность, без асфальта под колёсами, добираясь до села Большой Ут, сквозь которое та самая река и петляла. Там вот ситуация была не лучше, чем в Ачите. Редкие люди расхаживали по улочкам, все стонали, с крупными, с кулак, волдырями на шее, едва не кидаясь на участкового, чтобы вызвал им помощь. Как будто сами никуда позвонить не могут, ей богу.

Разумеется, Георгий Владимирович тут же позвонил врачам, а мне сказал, что ареал этого борщевика от деревни к деревне различен и надо во что бы то ни стало проведать теперь Лузенину и Волки. Он хотел бы, наверное, и дальше, этим всем его Ачитский округ далеко не ограничивается, но меня напрягать в этом смысле он не хотел.


Да и если бы попросил, я бы, наверняка, всеми правдами и неправдами отнекивался от такой задачки. У меня своё дело, земли для конторы отыскать. Водителем к местному участковому я не нанимался. Одно дело, если б так, по-человечески, ещё пару-тройку деревень дальше объездить – это да, но по другим дорогам здесь скитаться и возвращаться в Ачит я не стану ни за что на свете.


И без того тошно от увиденных ужасов. Мужчины с голым торсом на улицах ходят и чешутся, на спине меж лопаток пузыри алые надуваются. Мне аж привиделось, что на одном нарыв буквально пульсирует, а дальше такое, что ни в страшном сне рассказать. Аж головой затряс, вытряхивая прочь все безумные и сумасбродные мысли. От страха и паники человеку такое почудиться может, что потом ещё и сердце не выдержит. Однако же и сам участковый шибко дальше этих «Волков» направляться не желал.


- Дальше лучше пешком, - сказал он, вылезая с пассажирского сидения из машины.


- Не проедет? – спросил я уже снаружи, тоже покинув свою уютную кабину с подставками, иконками, кивающими игрушечными собаками и прочим декором, который сам себе и обустраивал для комфорта.


- Увязнуть может, - качнул тот подбородком, опасливо призадумавшись. - Погода вон какая, если ливанёт, так размоет там всё… Эвакуатор только вызывать. А тот тем более увязнет, ты представляешь, сколько он весит? Это ж грузовик-тягач сам по себе. Так засосёт, как болота в бегемоте, ой, то есть наоборот! – посмеялся он.


- Я, кстати, без зонта, не ожидал плохой погоды, - сообщил я сразу, так что в случае дождя мы с ним промокнем до нитки.


- Как видишь, Пётр Ильич, я тоже, - развёл он руками, словно желал продемонстрировать свою кобуру.


- Будем надеяться тогда, что дождя не случится, - вздохнул я, чтобы мы не стояли возле машины, теряя время, хотя с той же самой надеждой можно было бы сесть внутрь и попытаться поехать.


- Там бобры реку Ут иногда перегородить пытаются, - рассказывал мне по пути Георгий Владимирович. - На дороге ветки, палки, стволы берёз молодых могут лежать. Тут постоянно такое, до Лузенины не доехать. Потом места с грязью есть, да и вообще, дорога, как видишь, паршивая! Острый камешек или ещё какая острая хрень, проткнёт колесо, а запаска-то есть? – зачем-то спрашивал он, когда мы уже изрядно отошли от машины.


- Да, одна в багажнике, - ответил я, повернувшись к нему лицом, идя не сзади, а уже параллельно.


- Вот, одна! – задрал он вверх палец, как мудрец. - Так что если потом ещё какая беда, уже не выберемся.


Идти предстояло не близко, вокруг то степной пейзаж, то убранные поля, то наоборот деревья да кустарники всякие. А река была по правую руку, хотя потом, где-то как раз у деревеньки, должен быть мост, где она нам путь пересекает и уходит налево, и вот там уже вдоль неё после Лузенины должны быть проклятые Волки.


- Добираться до дачного посёлка надо в комфорте, - обмолвился я, - Так что нам надо будет проследить, чтобы Большеутинский совет вам тут дорогу хорошую сделал. Это сейчас там деревня, а мы облагородим, коттеджный посёлок сделаем для загородного отдыха, - рассказывал я о планах, уже не раз воплощавшихся в жизнь, - Естественно, двести километров от Екатеринбурга мало кто захочет ехать, но для жителей других ближайших городов будет хорошее место.


- Места здесь и вправду хорошие, - с улыбкой говорил участковый. - Скот пасут, урожай собирают, картошку выращивают… Лошадей на продажу ещё. Да, - кивал он мне, будто бы я высказывал какие-то сомнения или удивление на этот счёт, - Кормят, растят да продают потом. Кому в хозяйство, кому на бега и скачки, есть тут такие коневоды в наших краях.


- А это что за чертовщина? – скривил я брови, поглядывая на чучело огромного паука, появлявшегося из-за деревьев на территории небольшого убранного поля.


Конструкция с машину размером, без учёта лапок, а с ней так на целое столпотворение автомобилей, не знаю даже, с чем сравнить. Из соломы да смятой пожухлой травы, связанной отдельными элементами формировалось колоссальное членистоногое, где, несмотря на общую монотонность и даже сливающуюся с соответствующим выцветшим к осени фоном окраску, можно было выделить и выпуклости нескольких глаз, и отдельно поджатые эти ного-челюсти, хелицеры, если бесполезные знания по биологии ещё не покинули мою память. Всегда считал, что кроме точных наук остальные школьные предметы – та ещё ерунда для любителей кроссворды поразгадывать. Вот зачем мне столица Гвинеи? Я уже даже не помню, где она, в Африке или в Южной Америке, Гвинея эта…


- А, так это мизгирь, - сообщил мне участковый, словно мы уже с десяток таких повидали и я интересовался о чём-то настолько обыденном, словно то был не «мизгирь», а «снегирь».


- Что? – переспросил я, чуть сощурившись.


- Мизгирь, - отвечал собеседник. - Так местные называют пауков. Это здесь культ целый обрядный, сельская местность! Это вам не городские с их паникой перед каждым заползшим в дом насекомым!


- Пауки не насекомые, - тихо пробубнил я зачем-то вслух, больше в надежде, что он не услышит, как я его поправляю, только вот сдержаться всё равно не смог.


- От старославянского слова «мезгти» - сплетать, вязать. А мезга – это сеть, любая, - объяснял участковый. - Это ж из-за Райкина мы «авоськами» такие сумки называем, а до него-то мезга и есть мезга! А кто сети плетёт, тот мезгирь. То бишь паук. Вредителей ловит, дома в углу лад наводит, почти воплощение домового. Тут пауков чтят, - заявлял мне Георгий Владимирович. - Он и символ луны, и женское начало, ткачиха вон, как у Пушкина, самая популярная на селе работа. Одежды-то шить кому-то надо на всех. Портки, рубахи, сарафаны, платья, накидки эти всякие, платки. Тут край ткачих! – разводил он руками, имея в виду близлежащие деревни. - А до Христа на Руси знаешь, что было? – уходил участковый уже в какую-то теологию.


- Идолы, язычество, - отвечал я по курсу школьной программы.


- Именно. В каждом краю свои боги. Где рыбацкая деревня, там водяных всяких чтят, речных да озёрных чудищ. Где леса кругом, там лешие, где гадюшники рядом, там культ змея, дабы людей оберегали и не трогали, откуда по-твоему Горынич? Змей у нас на землях полным-полно, как таким не поклоняться. А где-то вот культ Паука-творца, плетущего весь наш мир, как паутину. Старые-старые допотопные верования. Местные любят за рюмашкой поделиться легендами предков, - объяснял он, откуда всё это черпает. - Паук в центре паутины был символом Солнца, ещё задолго до Сварога, Даждьбога и Ярилы. Паук был символом удачи, призывал дождь для урожая, защищал от бурь и сильных ветров, уводил грозы в сторону от деревень. Ну, так верили, - рассказывал он мне.


- И до сих пор возводят идолов из сена? – поравнялись мы уже с гигантским пауком из жухлой смятой травы.


- Как видишь, - усмехнулся тот. - Они тут повсюду расставлены. У кого солома есть, тот и мастерит. Иногда детишки шалят, иногда всей семьёй помогают. Обычно небольшие, этот и вправду прям крупноват, - поглядывал на конструкцию участковый. - Но всё равно там метра по три – по пять в лапках делают.


- Ох, и чего мастерят-то? Вот на Масленицу это я понимаю, чучело зимы сперва делают, а потом жгут. Тут-то чего? – интересовался я, а мы пошли дальше.


- А тут, как бы тебе сказать-то понятнее, сельские жители они, понимаешь? Тут не то, что телевизор не в каждом доме, а свет и холодильники не в каждой деревушке. Всё в погребах хранят по-старинке! – отвечал Георгий. - В лучшем случае газовый баллон и конфорка. В общем, творчество это такое народное, самовыражение, выказывание любви к своим почитаемым духам. Где гжель, где хохлома, а по всей стране вот такие скульптуры из соломы, - рассказывал он, видать, в газетах читал, или по тому же «ящику», не сам же по России всюду ездил.


- Додумаются же, - шли мы дальше, а я всё дивился. - Нет, ну, ни корову, ни коня «троянского», - усмехался на это всё. - Это ж надо столько сил и труда в членистоногое вбубухать.


- Вон ещё один, - показывал он мне уже на поле по левую руку, само весьма крупное, а фигуру паучка помельче предшествующей где-то на четверть, если не на треть в размерах.


- Жутко тут по ночам должно быть, - отметил я, хотя собеседник мой этого мнения не разделил, ему-то всё привычно и обычно, вырос где-то здесь, небось, местный.


- Идём, вон у яблони присядем, фруктов поедим, - предложил он мне определённо не от усталости, а от голода.


Я не против был перекусить, уже и на меня как-то наплывало ощущение пустоты в желудке, а дикорастущая недалеко от дороги яблоня и вправду плодоносила в самый свой сезон. Не так, чтобы прям вся устлана была плодами, многое уже собрали здешние сельские жители, но всё равно на ней красовалось ещё предостаточно румяных и спелых яблок, так что мы сорвали те, до которых смогли дотянуться, да присели, облокотившись спиной на могучий ствол, беседуя о еде.


Разговор как-то зашёл о сортах чая, о способах приготовления, мол, тут у многих до сих пор самовары вместо свистящих чайников, про любимые закуски, сушёную местную рыбу, которой советовал затариться в Ачите на обратном пути, вот только я туда всё равно ни ногой.


Яблоки были вкусные, сочные, слегка перезрелые, отчего уже рассыпчато разлетались во рту, а я такие и люблю больше всего. Даже жаль это деревце стало. Вот проложат здесь асфальт, понаедут машины в роскошный дачный комплекс… Его бы ещё переименовать, кстати. Это был мой первый пункт разговора с Большеутинским сельским советом после исследования местности и подходящих участков.


Ну, какие такие «Волки»? Куда ударение ни ставь, всё равно дичь какая-то! Даже коттеджный посёлок «Волково» и то не звучит, будто опасные дикие края. Надо мягко, как-то по-доброму. «Солнечный» там, «Сухарёво» - моя бабушка рассказывала, если в названии деревни есть что-то про сухари, значит, хлеба было вдоволь, что аж на сушку сухарей оставалось, жили припеваючи, получается.


- Ладно, отдохнули, - имел он в виду, видно, «перекусили», - пора и двигаться дальше, - приподнимался и отряхивал ладони, а заодно и брюки формы участковый. - Лузенина состоит из двух частей как бы. По юго-восточную сторону моста и, соответственно, по северо-западную ещё территория. Потому нам перед походом в Волки прогулка та ещё предстоит, надо и там, и сям опросить жителей, сторожей, к врачам, может, местным зайти. Хорошо бы вот они уже там всё выяснили про борщевик, жаркой осенью давший такую болезнь нам.


- Хорошо бы там никакой этой эпидемии не было вовсе, - проговорил я, надеясь всё-таки поработать, и вздрогнул, увидев, что едва ладошкой не накрыл проползавшего мимо серого крупного, с мою руку как раз, тарантула.


Продолжение (и весь хоррор) следует...


Группа автора: https://vk.com/vlad_volkov_books

Мизгирь, часть 1 Текст, Ужасы, Ужас, Деревня, Паук, Страшные истории, Мистика, Страх, CreepyStory, Страшилка, Членистоногие, Паукообразные, Авторский рассказ, Длиннопост
Показать полностью 1
219

Задобрить

Подбросила меня до Онуфриевой пустыни одна приятная немолодая женщина на потрёпанной бордовой «Четвёрке». Весьма набожная, не зря же в Мальский Спасо-Рождественский монастырь приехала. В тускловатой малиновой косынке на голове пошла она по каким-то своим делам, к архитектурному ансамблю. Ну, а я - пешком дальше, сперва вдоль озера, а потом мимо горнолыжного комплекса, в сторону деревушки со сказочным названием «Салтаново». Там по широкой лесной дороге как раз выход на наши дачные участки. Посёлок небольшой, на карте не отмечен, ну так и в соседних деревнях не сказать, что много народу нынче осталось.


Рюкзак тяжёлый сзади спину ломит. Иду неспешно дорогой средь ельников, красотами дикой природы любуюсь, давно уж в эти края не выбирался, грибки белые высматриваю. Боровики, они любят в хвойных рощах селиться. Главное, каких-нибудь волков охотящейся стаей не встретить, хотя, вроде, сейчас не сезон. Они с молодняком возятся в это время года, далеко от логовищ не суются.


Вижу, справа по колее от колёс шагает силуэт знакомый. Шапка высокая тёмная, шерстяная. Бородка до самой груди тонкая длиннющая. Плащ зелёный, куртка и штаны военно-камуфляжной расцветки. Ещё до посёлка не добрёл, а он уже тут как тут!


- Митька! Никифорович! – машу ему рукой, к себе подзываю.


- Сашка! – обрадовано и он мне в ответ кричит.


Так мы и стояли, как дураки: «Митька!», «Сашка!», «Митька!», «Сашка!», пока, наконец, не двинулись навстречу, да не поравнялись, обнявшись. Десять лет не виделись, да больше, одиннадцать даже, кажется. А он ничего так, моложе меня выглядит, хотя мы почти ровесники. Он-то, Корпец, из местных. Деревенский, теперь и вовсе один из лесников Логозовской волости, здесь, в Псковской области, а я-то, как был городским, таким и остался. Сюда лишь на лето приезжал к деду, пока он жив был. Своих годков, помню, эдак с шести и до двенадцати. Потом, уже студентом, снова время от времени наведывался на отдых, пока не женился. А после вот как-то всё реже и реже… Последний раз, мы с Дмитрием более десятка лет назад виделись. Как-то, что Злата у меня, что Антон – жители «не деревенские», на природу не вытащить, ни на рыбалку, ни на шашлыки, какая уж тут дача, если не хотят.


- Как ты? Чего замёрзший такой, идём скорей в посёлок, горячительным угощу, - улыбался я.


- Ну, ты какими судьбами? – любопытствовал он, когда мы уже зашагали, - Тебя по весне как-то тут и не ждёшь, ты у нас парень летний, братишка, - усмехался он желтоватыми зубами, поглядывая своим проникновенным оливковым взором.


Конечно, мы не были братьями ни родными, ни даже двоюродными, но зато были «кровными». Такой знак большой детской дружбы, когда иголкой каждый протыкал большой палец, а потом мы соприкасались их подушечками, клялись на крови. Наверное, процедура выглядит диковатой и не безопасной, теперь-то с взрослой серьёзной колокольни, а тогда, нам лет по десять, кого что-то волновало?


- Да я, можно сказать, к тебе даже, а не просто на дачу, - отвечал я Дмитрию, - Ты же вот у нас всегда был по фольклору мастер, прям не человек, а «Бежин луг», кладезь страшилок для посиделок у костра. Русалки, водяные, домовые! – припоминал я.


- А, ну есть немного, - смущённо отвёл взгляд своих крупных глаз, зардевшись пухлыми скулами от лёгкой улыбки тонких, оформленных колкой тёмной щетиной губ.


- Вот, пойдём, застолье устроим, расскажешь мне кое-что, а я запишу с твоих слов, - говорил я. - Реферат сыну делать помогаю, там как раз про славянские верования, про нечисть разную, сразу о тебе вспомнил! Дай, думаю, съезжу на выходные, с экспертом проконсультируюсь, - шутливо заявлял я, одарив его высокопарным эпитетом, - а в воскресенье вернусь, составим с Антоном текст, что б на высший балл получился!


- И чего ж тебе от мавок-русалок тутошних надоть? - посмеялся он скрипучим голоском.


- Да вот, читал статью одну на тему, мол, как в старину всех этих духов задабривали. Лешему, мол, нужен большой шмат чёрного хлеба, обильно солью посыпанный, - рассказывал я, шагая по лесной дороге с другом детства.


- Не «шмат», а «ломоть», - тут же поправил он, - Шмат это у сала или колбасы.


- Ну, ломоть, какая разница, - закатил я глаза, не придавая значения, вроде ж и то, и другое – просто крупный кусок. – Суть-то в чём. Писал там один человек, что всё это ерунда. Что смысла нет нечисть задабривать. Мол, она по природе отвращением к сути нашей человеческой преисполнена. И нельзя, мол, ни лешего переобуть по-человечески, причесать, постричь, в благородный вид привести. Ни Лихо Одноглазое к окулисту сводить. Пустое, мол, - заявлял ему, пересказывая, как сумел.


- Вот как, ну, а я-то причём? – шагал, чуть повернувшись ко мне Митька, поправляя завязки плаща.


- Вот, думаю, ты ж точно знаешь местные деревенские обычаи. Кто как к нечистой силе относится, кто в контакт входил, кто видел, кто слышал, кто и как боролся али задабривал. Что получалось по итогу, - пояснил я в ответ, - Про мавок лесных, про русалок речных, про лешего с анчуткой, про бабу ягу давай рассказывай.


- Ой, да Яга-то тут причём, - махнул он, - Это уж совсем не нечисть, сказочный персонаж. Бабой Ягой звали издревле повитуху в каждом селе, а та, что б дитё здоровым было, что б роженица не помирала, чаще всего ещё и знахаркой была, и обереги разные знала, и заклинания. Ну, то бишь ведьма! – отвечал давний друг, - И обряд такой был, если младенец недоношенным рожается, то сил ему придать хлеб помогал! Хлеб всему голова на Руси, помни всегда! Тестом малыша укутывали особым, только щель на лице для рта оставляли, и на лопате широкой в печь прогреваться клали, растопив не сильно, а так, как только повивальная баба яга знала. И по нескольку раз повторяли. Вот оно как! А потом Владимир пришёл, Русь крестил, идолов сжёг, кудесников да ведьм повыгонял. Они ж языческим богам молились, а не новоявленному на землю нашу. Стала баба яга каждая на околице жить, а то и вовсе в лесу от таких гонений. Но, чуть что, случись чего, лишь к ней с гостинцами. То, что в ступе она сидеть любила, ну так даже виноград ногами давят, сам знаешь. Много чего она в ней творить могла. А что детей похищала, так ведь надо ж на старости лет кому-то знания передать! Не книжку ж ей писать с поваренной книгой зелий! – расхохотался он.


- Ну, а про духов фольклорных, что мне расскажешь? Есть али нет? Во что, Митька, народ деревень нынче верует? Сам, может, кого видал за эти годы? – разъедало меня любопытство.


- Да прав твой этот писатель, братишка, - хмыкнул лесник с недовольным видом, - Вон, русалок задабривай, не задабривай, всё равно ж утопят. Нечисть не любит незваных гостей.


- Так в чём смысл? – не понимал я, - Что им нужно-то от нас? Зачем губить, топить, скот портить, что кикимора во дворе клочьями шерсть рвёт, как говорят. Зачем? Почему нельзя как-то раз и навсегда выяснить, что им нравится, что они любят, и зажить в мире и согласии? Хотят хлеба, дать хлеба. Хотят мёда, дать мёда. Что ж неймётся-то силе нечистой? Водяной, слышал, петуха себе чёрного требовал в подать. Под порог мельницы тоже чёрную курицу живьём закапывали какому-то духу…


- Да вот, потому что топить и вредить им куда интереснее. Характер такой, я бы сказал, - вздыхал мой спутник, - Что им не делай, а жить в ладу особо не норовят. Как кошка с собакой. Нечисть она… По природе своей чужда людям. Нет души у них, понимаешь? Неживые они. Просто духи. И вся наша мораль там, правила, нормы, законы - это всё им пустой звук. Кикимора та же гнев любит. Попакостить во дворе и что б потом визг-гам стоял, крик яростный, да с матерком. Леший страху любит нагнать. Питается отрицательными эмоциями. А вот русалки, брат, самое страшное. Они к себе пленят, на дно тянут и забавляются. Смеются так, как под водой ни одному живому созданию смеяться не можно, - с суровым взглядом остановился он.


- А другие пишут, мол, боится нечисть слов матерных. Иди, крестись, причитай, ругайся, и она не тронет, - возражал я, имея лишь скромные читательские познания в данной области.

Сталкивались ли мы с ним в детстве с чем-то мистическим здесь? Да нет, пожалуй. По ночам, когда журчание ручьёв вокруг слышно на околице деревни, может, и чудилось чего, а так – в лесу не блуждали, в реки не падали, девок манящих не глядели, да и возраст у нас был такой, когда водиться с девчонками б никто не из нас не подумал, вот ещё.


- Так потому и не тронет, - суровый вид Дмитрия опять поменялся на ехидную ухмылку, - Сколько эмоций с тебя несёт в такой момент? И страх, и самоуверенность, и гнев под ругань всякую. Покормил сущность и ступай себе с богом. Может, ей много и не надо. Тут уж кому как. Есть такие, кому сгубить людскую душу, как основной свой смысл исполнить.


- Читал, мол, если русалка девушку утопит, то сама может снова переродиться. Мол, утопленница её место в реке займёт, - проговорил я.


- А почему нет? Сколько вот, по-твоему, за века, за тысячи лет, в реках людей тонуло? Вот не сейчас, и не здесь, а в людных селениях в стародавние времена за всю их историю. Да переполнено уже б всё было призраками, упырями, водянтихами, разве нет? – вскидывал он свои тонкие каштановые брови, - Только переродиться и высвободиться многие хотят, то-то и топят сразу гурьбой, целой компанией. Оставшись ни с чем. Разве что дух умершего какое-то время попользовав так, как тебе знать не следует, - снова вернулся он к серьёзному тону, пока дорога петляла и мы чуть срезали, заодно спускаясь с оврагов и возвышенностей по ковру старых листьев и сухим костлявым веткам.


- Значит, выходит, людям смертным завидуют они, что у нас и тело и душа есть, - подытоживал, как бы я, чтобы потом в реферат сыну занести.


- Это сложного ума тема, братишка. Есть мир наш – явь, а есть навий мир, потусторонний, соседний. И те, кто его переступает, не всегда возвращается обратно. Дети заплутавшие, к примеру. Помнишь, как Настька Сытенко потерялась? – напоминал он, - Сколько шума было, с собаками приезжали, твой дед да мой отец ходили искать с другими дачниками. А потом нашлась дней через шесть что ли? Румяная, здоровая, не голодная, чёрт поймёт, где пропадала. Говорила, и собак она видела, боялась подойти. А те даже не почуяли её из нави! И спала, говорит, на какой-то тёплой траве полян, и ела ягоды… Ну да, нам с тобой горстей черники даже на полноценный обед наестся не хватало, а тут девчонка семилетка с неделю на ягодах, тоже мне… Это всё Лешак, небось, за ней приглядывал. Траву грел, еду посылал, думал себе взрастить кикимору или болотницу новую, да что-то не срослось. Мы с ней не особо-то дружили. Как братья, вечно вдвоём всюду лазали. Палки в руки, как мечи богатырские, как посохи кудесников-чародеев, и шатались вот по этой лесной тропе, да по западной, что к Бобково. Места грибные знали.


- Да уж, все лисички да опята наши были, - усмехался уже и я, пускаясь в приятные воспоминания, шагая по вечернему лесу, - А боровиков в ельниках и сосновых борах сколько находили!


- А помнишь, как доярку волки растерзали? – припомнил он вдруг огрубевшим мрачным тоном.


- Да уж, помню, - кивнул я, стерев свою улыбку, - Жалко её. Тоже, вроде, за ягодами пошла?


- Ага, нам потом сказали, в лес ни ногой, но никто даже не спрашивал, где мы шляемся, где гуляем с утра до вечера, что делаем. Все своими делами заняты, а у нас свои приключения. То яблони дикие выискивали… Да пока ты летом гостил, там зелёные одни яблоки, неспелые сплошняком. Это уж по осени поспевали.


- А я тогда уже в Пскове в школу ходил, - вздохнул я, вспоминая отнюдь не лучшее время детства в отличие от летних каникул.


- Но всегда эти яблоки надкусывал. Каждый год, словно чуда ждал, что они в августе поспеют, - веселился мой собеседник.


- И есть тут волки до сих пор? – спросил я опасливо, когда, в буреломе справа показалось какое-то движение теней, что меня весьма встревожило.


- Случается, - хмуро добавил Митька, и устало присел средь деревьев на пожухлую прошлогоднюю листву, на очередном холмистом спуске, тяжело дыша.


- Привал что ль? – опустился я на корточки, не желая пачкать джинсы, а ему-то в этом камуфляже, небось, и всё равно на подобное.


Скинул рюкзак, поставив возле себя, даже развязал его, заглянув на взятые с собой вещи да «гостинцы» местным духам – пересоленный чёрный хлеб, шаньгу с картофелем да бутыль настойки горького папоротника. Всё то, что должно было задобрить нечисть, если бы она тут и вправду обитала.


- А в полях и лесах уже не только мавки с русалками. Ползунов бледных голодных прибавилось, отовсюду повадились, повылезали. Одичавшие духи домовых без домов, банник без бани, овинник без двора… Когда деревни сносят, хозяйство разоряют, когда люди в город перебираются, побросав всё нажитое в деревнях, а те гниют, разрушаются или бедствием каким сносит. Что вампиры преображаются из простых мертвецов в уродливых склизких упырей, становясь стрыгами, утратив разум и черты человека. Так и другие духи, растеряв прежний облик, становятся озлобленными одичавшими существами - голыми, лысыми и белёсыми, худощавыми тварями со ртами без щёк и когтями, как грабли. Передвигаются на четвереньках да ползком, словно звери. Иногда в города да посёлки даже захаживают, сильно изголодавшись.


- Вот те раз! Те «рэйки» что ли, о которых только и пишут кругом, мол, засняли, сфотографировали? Бывшие домовые? Я вообще думал, выдумка молодёжи, которой заняться больше нечем, кроме как рожи страшные крипипастить…


- Всё, чем мог, тем помог, - заявлял он мне, подкашливая и ослабляя пуговицу воротника куртки под горлом, словно было тяжко дышать.


- Ты чего это? Митька, братан, тебе плохо? У меня тут и аптечка с собой есть, - закопошился я в рюкзаке, - И вода, запить таблетку. Давай, сейчас дам тебе что-нибудь.

Тем временем вокруг, почти со всех сторон, раздавались какие-то тревожные шорохи, в которых мне непременно слышалась мягкая, и всё же ощутимая, поступь звериных лап по шаркающим листьям, по хрустящим веткам, задевая игольчатый еловый лапник, чьи ветви потом бились и шуршали друг о дружку… Становилось как-то совсем уж не по себе.


- Время, Саш… Время… - был его ответ, и я заметил, что мы, срезав путь с лесной по этим оврагам, как-то заболтались и вышли незнамо куда.


Мне бы знать лес, как свои пять пальцев, но гуляли мы тут с ним лет до двенадцати, а потом, что я тут был, чаще по лесным дорогам для машин, вдоль ручьёв или вообще сидя у кого-то из нас по домам, за столом на дачных участках, болтая о жизни. А теперь, в сумерках, я уже даже не соображал в какой стороне дачи и куда отсюда деваться.


А к нам сквозь еловые рощи медленно начали выходить серые остервенелые волки. Худощавые, словно кожа плотно обхватывала звериный череп. Облезлые все, глаза свирепо горят, белые наточенные зубы зловеще скалятся. И, как назло, в рюкзаке ничего такого, чем защититься. Разве что курицей какой отвлечь. Врядли я успею тут в полутьме быстро открыть банку тушёнки, у которой нет кольца на крышке и надо «бурить» консервным ножом по-старинке.


- Митька, братан, да ты чего?! – дрожали мои губы, глядя на окружавшую нас стаю, - Да не говори мне только, что ты сам стал из всякой нежити, и как в страшной песне волков тут путниками подкармливаешь! Мы ж друзья! – пронизывала меня такая лютая дрожь, словно это последние мгновения моей жизни, проносившейся стремглав перед глазами в преддверии нападения лютых хищников.


- Время пришло, доставай свои гостинцы! - сказал он, хлопнув по спине меня сильно, что я от испуга аж голову в свой рюкзак засунул, как трусливый страус, будто хотел туда залезть целиком.


А когда осмелился высунуть… Кругом была уж тишина, сгущавшаяся ночная темнота, и никого рядом. Ни волков, ни Митьки, только лес… Я вспомнил про фонарик, бывший до сей поры, пока всё кругом можно было рассмотреть, мне не шибко нужным, но теперь уже, нащупав его и включив, я начал светить вокруг, в самую чащу средь кустов и могучих древесных стволов высматривая хищные облезлые морды… Но даже напуганному и способному воображением наверняка породить себе разных галлюцинаций, мне не удалось никого разглядеть. Волков и след простыл.


И тогда я посветил подле себя на то место, где только что сидел мой друг детства. Там, среди мха в задрожавшем желтоватом луче виднелись лишь белёсые кости, торчавшие дугой несколько обглоданных рёбер, и взиравший на меня человеческий череп… Во рту пересохло, лоб пробило испариной, а я тут же вскочил, не завязав толком рюкзак, благо из того ничего не попадало, и пятился пока не упёрся в ближайшие деревья, пялясь на неведомые останки, лежащие здесь по внешнему виду уже незнамо сколько, что аж весь запах тлена и гниения успел выветриться, а последнее мясо с них давным-давно соскоблили различные мелкие паразиты.


Ноги реально дрожали, вот уж вправду началась какая-то чертовщина. Я же видел их, волков семь-восемь, настоящая стая. Крупные, больше любой знакомой мне собаки. Лесные чудища. Определённо дикие, истощавшие и крайне голодные. Не могло же померещиться? И сам Митька, мы ж обнимались, куда материальнее можно быть! Что за розыгрыш он мне тут устроил? Я позвал его. Крикнул, что было сил, потому что вопить и кричать уж очень хотелось. А вокруг царила настороженная лесная тишина.


А потом задумался, что на голос опять могут сбежаться всякие твари и побрёл наугад. Мы шли вниз с небольших холмиков, значит, туда и идти. Он не был похож, на желавшего мне зла, но разыграл знатно! Приручил зверьё или что это вообще было? Через какое-то время, я снова его позвал, однако никто в глухом лесу отвечать мне не пожелал.


Когда в свете фонаря через какое-то время опять замаячили покрытые мхом кости, мне стало ещё страшнее. Я не могу же ходить здесь кругами? Не важно, помню я местность или нет, там ли лесная дорога для машин к дачам или нет, я же не взбираюсь на холмы снова, я иду по ним вниз. Никаким образом невозможно снова оказаться на том самом месте. Однако на похожий другой труп всё это никак не походило. Те же обглоданные выскобленные кости, покрытый лоскутами зелёной поросли череп, всё то же самое, да и место узнаваемое, вот меж этих стволов мы ютились… Леший за нос что ль бродит?


Есть у меня ему гостинец, если не выпал. Не хотелось совсем быть загубленным, оказаться в болоте, умереть с голода, да и даже спать на «тёплой траве». Хотелось выбраться к посёлку, может в Салтаново, Бобково, да хоть в Рогово! К курортной зоне, к Мальскому озеру, к монастырю…


Всё изнутри холодело, будто сквозь сердце прорастал ледяной штырь, распускающийся мелкими иглами, хвоей неистового ужаса по всему нутру. Сердце стучало бешено, но это хотя бы напоминало мне, что я ещё жив, а не блуждаю среди мира духов этих лесов. Но по спине бегали мерзостные мурашки, и ощущалось, что волосы прямо встают дыбом, начиная шевелиться, как у хтонической горгоны.


Такого ужаса я не испытывал никогда. Хотелось пить, язык был совсем сух, но я не позволял себе остановиться и полезть в поклажу. Ноги подкашивались, но я заставлял их ступать дальше, даже перешёл на бег, пока снова не встал, как вкопанный у того же проклятого места.

Почти зарыдал, рухнув на колени, не зная, что теперь делать и кому молиться. Отчаяние сдавливало ещё сильнее страха, оно дымкой чёрного едкого тумана начинало отравлять всё нутро, постепенно проникая и в сознание. Что это за место? Что за чёртов лимб, не выпускающий меня? Нечисть не любит незваных гостей. Но я ж почти местный. Я тут всё детство каждое лето гостил у деда на каникулах, а он вообще здесь доживал все свои последние года. Да разве ж не признают меня эти деревья? Оглядывался по сторонам, с паническим выражением на лице и шумно дышал, пытаясь сообразить, как мне выбраться.


Нечто косматое и покрытое шерстью виднелось где-то вдали, куда уже не проницал свет направленного фонаря. Неповоротливое лесное чудище, которое может твой тучностью лишь скрывать истинную прыть мощных когтистых лап. Слыша, как нечто бродит там, задевая еловые ветви, я помчался сильнее, стараясь никуда не сворачивать, опускаясь с холма, огибая спуски новых оврагов, а потом вздрогнул от тарахтящего звука где-то по правую руку вокруг себя.


Сначала мне чудилось, это шипит дикий зверь, уже поверил, что это мой предсмертный миг и даже горящие во тьме глаза показались, словно на меня вышло то самое проклятье рода Баскервилей, невесть, что забывшее в Псковской области. А потом, через несколько секунд, снизошло озарение. И я осознал, что это совсем неподалёку, шагах в двадцати, может чуть больше, по лесной дороге неторопливо едет деревенский трактор!


Покрытое гримасой паники лицо тщетно пыталось смениться искренней торжественной улыбкой, но давалось это с трудом. Однако жёлтые глаза фар давали луч надежды и я, что было сил, рванул туда, надеясь успеть выскочить возле трактора или перед ним. Да, желательно, чтобы меня заметили и не задавили случайно.


- Э-э-эй! – кричал я, размахивая руками средь деревьев, оббегая его параллельно и пытаясь привлечь к себе внимание.


Трактор довольно старый, выцветшего синеватого оттенка. Небольшой, трактор как трактор. Самый обычный, тарахтящий без умолку, едущий без прицепа, а я скорей туда к нему, на дорогу. Наконец, хозяин машины остановился, заслышав меня, и я, обрадованный, подбежал ближе.

Из кабины мужик глядит хмурый. Коренастый такой сам, широкоплечий, и при этом не менее двух метров ростом. Ну, богатырь прям. Глазища огромные, небесно-голубые, аж будто сверкают в темноте, такие чистые и яркие, каких у людей отродясь не видывал. Борода широкая, густая, светлая такая, словно лучи солнца вокруг лица растут, лоб блестящий, лысоватый, выразительный.


- Выручайте, - говорю ему, запыхавшись, - До деревеньки подбросьте какой-нибудь, - умоляюще глядел я, чуть не опираясь ладонью на заднее грязноватое колесо.


- До Салтаново, - рокотал он, будто божество грома.


Голос был насыщенный, низкий, с каменистым кряхтением, и объявил свой путь, словно маршрут автобуса. Мол, сегодня транспорт едет только до Салтаново. Мне-то, в принципе, всё равно, уж найду там, где переночевать, отсюда бы выбраться. К себе на дачу, походу, не попадаю, да и ладно. Лучше уж вообще подальше от таких гиблых мест держаться.


Он потеснился, на пол туши своей исполинской в окно высунулся, в рубахе белой, сидящей на мускулистом немолодом теле так, что казалось, нити пуговиц вот-вот лопнут, а те слетят на всех парах, будто пули. Я рюкзак смог поставить, да кое-как влез, ногами встал, а сам тоже торчу по другую сторону, рукой держусь.


Только когда мы тронулись с места, заговорить с ним решился, да голову поворачивал. Он на меня больше даже не смотрел. Так, правым ухом ловил, что спрашиваю, и отвечал, глядя вперёд на колею лесной дороги. Настоящий такой русский мужик. Ладони широченные, руки как орлиные крылья, плечи холмами, мощи в таком, как в Поддубном, если не больше.


- Звать-то вас как? – поинтересовался я, ведь обо мне и что я вообще здесь делал, на ночь глядя, он так вообще и не полюбопытствовал.


- Фёдор, - буркнул он так, как валун скатывается с пологой горы.


С треском, с грохотом, вот уж воплощение выражения «сказал, как отрезал». Такому не поперечишь. Сказал в Салтаново, значит, туда путь и держим. Хоть выяснил, как моего спасителя зовут. Немного даже боязно всё равно ночью, пусть даже с включёнными фарами трактора, разрезая тьму, двигаться по безлюдной глухомани между деревеньками. Высокая трава справа, хвойный бурелом оставался по левую руку, поговорить для успокоения хотелось, да даже не знал, о чём именно.


- А что вот лесник у вас, Дмитрий Никифорович Корпец, всех так разыгрывает? В лес заводит, а потом ищи-свищи, - пожаловался я на друга детства, не вдаваясь в подробности страшного розыгрыша с черепами и волками.


- Корпец Митька что ль? – казалось, голова его чуть дрогнула в желании повернуться ко мне, и брови как-то заёрзали подо лбом.


- Он самый, - кивнул я в кабину, глядя на мужика, и хотел было что-то добавить, но тот своим каменным тоном осёк меня обескураживающим известием.


- Помер Корпец лет пяток назад, - замогильным перезвоном ответили мне.


- К… Как?! – не укладывалось в голове.


Да что он несёт? Что-то я «брата по крови» своего не узнаю что ли? Да, лет одиннадцать не виделись, и что? В студенческие годы видались, взрослыми видались, с детства не разлей вода были. Я Митьку ни с кем не спутаю! Не надо тут! Живее всех живых был, воочию видел, руками этим самыми обнимал…


- Волки загрызли, - бурчал Фёдор, глядя на дорогу, - Вот в этот самый день, годовщина сегодня, - и замолк, так, словно память мёртвых почтить пожелал.


Я даже ничего говорить не стал сразу, тоже как-то помолчал с ним минутку, нервно сглотнув – пересохший рот уже начал потихоньку в себя приходить. Сначала я в сердцах отмахнулся, решил, что Фёдор с ним заодно, а потом как-то нахлынуло, что незачем такой странный розыгрыш устраивать.


Что я приеду сегодня, никто не знал, чтобы заранее подготовить такое. Что мы давно не виделись, так он тоже не звонил! Будто обиделся на меня, что я редко приезжать стал. Раньше ещё с Новым Годом да с Днём Рождения поздравит, а потом… в последнее время… вот уж где-то лет пять… чур меня чур, господи боже! Да быть не может, да нет… Да как же так-то? Неужто вправду умер? Столь страшной смертью? Митька-Митька! Браток, как так…


Навернулись слезы, причём в этот раз посерьёзнее, чем тогда от страха. Впрочем, его толика была и сейчас, ведь обстоятельства гибели друга детства вырисовывались воистину чудовищные. И не его ли лежал это череп, выбиваясь сквозь одеяло мха? Не его ли валялись там кости? Коль исчез он прямо на месте тех обглоданных останков… Какой кошмар, Митька-Митька! Бедный человек!


Я ничего Фёдору даже сказать после такого не смог. Взгляд был влажным, ком в горле, тяжесть горя на душе. Вот он чего пропал, не пишет и не звонит больше. И мне на сообщения не отвечал, на поздравления те же. Я подумал, обиделся или, так сказать, уж «отпустил» нашу дружбу вовсе, раз не видимся столько с последней встречи, у него тут своя жизнь, у меня в городе семья… А он… А как же я его видел?


Неужто это лесные духи дают ровно на годовщину смерти человеком прогуляться? Скитался он один по лесной дороге, окликнул я его, увидел в мире нашем или в навьем? Позвал к себе… Призвал, можно сказать. Даже вникать как-то боязно до дрожи по всем конечностям. Ведь, как живой стоял передо мной, не дух, не чёрт, не призрак, а с румянцем таким на щеках, особенно на скулах пухлых при улыбке…


Трактор тряхнуло, когда Фёдор резко остановился. И это прервало поток моих пугающих рассуждений, выбивая в самую, казалось бы, опять-таки ощутимую и настоящую реальность. Рукой мой спаситель указал в сторону горящих огоньков деревни, немного, порядка пяти домиков сейчас виднелись желтым светом своих окон, но и то было славно.


Поблагодарив его, поклонившись, я вылез из трактора, а он тут же дальше поехал. И выходя, ещё раз я этого богатыря в поклоне напоследок разглядел. Рубаха длинная крестьянская такая с поясом, только левая пола запахнута на правую странно. Штаны тканые тёмные, а на ногах – лапти плетёные, вот что удивило, вот за что мой взгляд зацепился. И показалось мне мельком, что смотрится обувка его странно. Когда вылез – сообразил, будто это левый лапоть на правой ноге несуразно так выглядит.


Пока стоял, всё это в голове перебирал, в себя приходя, вспомнил, что рюкзак у него оставил. Гляжу вслед, и в силуэте кабины вижу, как он уже оттуда «гостинцы» мои разные достаёт, обнюхивает, плёнку разматывает… Тут-то я сильнее обомлел. Вот, если знал сей Фёдор, что помер мой друг Митька, почему ж кости-то в лесу? Почему ж по-человечески его не похоронили даже? Да потому, что вёз меня сейчас не человек… Не то сам Леший, не то «подмастерье» его какое. А Митька, может, лесным духом при нём служит, «увольнительную» раз в год получая. Может, подольше, только срок сегодня заканчивался. И пришли за ним адские гончие, псы Тиндала, волки серые, проводники в мир мёртвых, сборщики душ окаянные!


Я перекрестился, что не так часто в жизни делал, и почему-то пошёл не на свет деревень, а по периметру обошёл и Салтаново, и Рогово. И не в Изборск, не в Печору, а как вышел в сторону Мальского озера, так по долине и побрёл всю ночь напролёт, крестясь периодически, сплёвывая через левое плечо, да нервно озираясь, нет ли вокруг всякой нечисти, не копошатся ли в высокой некошеной траве тощие бледные ползуны и прочие вурдалаки. И ковылял прямо в Онуфриеву пустынь, в Спасо-Рождественский монастырь. Свечку за упокой души друга своего поставил, и за деда своего, и за растерзанную доярку, еле-еле имя её припомнив. За всех, кто уже помер из знакомых или хотя бы известных мне. За тех, кто в лесу теряется, чтобы всегда дорогу к дому находили. За всех, кто со зверьём диким сталкивается, что б живыми и невредимыми домой возвращались, всё зло и нечисть отгоняли да перебарывали.


А когда обратно на попутке уже в сторону Пскова добирался под утро. Сонный, усталый, перепуганный вусмерть всем случившимся, понял, чем чужда нам вся нечисть эта навья. Кто вот сей Фёдор был? Леший? Меня из лимба с одного и того же места-лабиринта лесного вытащил, от зверья косматого спас, а Митьку-то нет. Его от волков выручать не стал.


Творят они, что им вздумается, духи эти потусторонние. Нет у них к нам добра и сострадания. Нет в них ничего человеческого, только некое внешнее сходство. Словно маска. Мимикрируют под людей, дабы скрыть внутреннюю суть, истинный облик, охотясь на души и лишь совсем изредка выручая, да и то как-то нехотя, противясь своему тёмному естеству. Как шубу с барского плеча, чисто для развлечения. Совсем иная порода, чуждых нравов, без морали, без дружбы к людскому роду. Хоть задобрить слегка удалось. Почуял этот Фёдор хлеб пересоленный как-то. Ей богу, почуял, и выручить решил. А мог и не помогать вовсе, подождать, пока сожрут, а потом также рюкзак и забрать, что ему стоит? Но мне повезло… А не всем так везёт во лесах наших проклятых. Нечего с этой навью знаться, только себя потеряешь.


На дачу свою больше так и не вернулся. Воротит меня теперь от деревень, лесов и всякой глухомани. Продал, ключи через риэлтора псковского передавал, все документы оформлял в городе. Как добираться объяснял по карте, а туда прямо ни ногой! Мало ли где ещё по углам, по сараям какая чертовщина водится!


Влад Волков

Группа в ВК - https://vk.com/vlad_volkov_books

Задобрить Текст, Ужасы, Славянская мифология, Нечисть, Деревня, Лес, Авторский рассказ, Страшилка, Страшные истории, CreepyStory, Мистика, Страх, Длиннопост
Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!