Я — патологоанатом. Женился на сотруднице морга. Её сестра — моя персональная смерть с доставкой на дом
Я встретил её в морге. Это звучит как начало плохого анекдота, но на самом деле это было начало лучшего периода моей жизни — который, впрочем, довольно быстро закончился.
Меня зовут Коля, мне тридцать два, я патологоанатом. И нет, я не ем бутерброды над вскрытыми телами, как любят шутить люди с воображением, испорченным дешёвыми сериалами. Я профессионал. Бутерброды я ем в ординаторской, как нормальный человек. Над телом можно выпить кофе — и только если оно уже вскрыто, потому что на невскрытое можно пролить, а это неуважение.
Так вот, в тот вторник я как раз допивал кофе над гражданином семидесяти трёх лет с банальным инфарктом, когда дверь распахнулась и вошла она.
Блондинка. Высокая. В чёрном пальто, которое сидело на ней так, словно его шил лично дьявол, причём в хорошем ателье. В одной руке она держала букет белых роз, в другой — урну для праха. Урна была маленькая, изящная, с гравировкой «Лучшей маме».
— Вы Коля? — спросила она, и её голос звучал как виолончель на похоронах.
— Зависит от того, кто спрашивает, — ответил я, ставя кофе на край стола. — Если коллекторы, то я Вася. Если кто-то ещё — то да, Коля.
— Меня зовут Вера. Я ваш новый сотрудник. Танатокосметолог. Пришла знакомиться.
Она улыбнулась. И в этот момент я понял две вещи. Первая: я влюбился. Вторая: с моим кофе что-то не так, потому что гражданин семидесяти трёх лет, кажется, пошевелил пальцем.
Нет, мне не показалось. Палец действительно двигался. Я отставил кофе подальше.
— Простите, — сказал я, указывая на тело. — Вы не могли бы выйти на минуту? У меня тут, кажется, пациент слегка ожил. Я разберусь и продолжу знакомство.
Вера не вышла. Более того, она подошла ближе, склонилась над телом и профессиональным жестом проверила пульс. Точнее, его отсутствие.
— Не ожил, — констатировала она. — Это просто трупное окоченение так неравномерно проходит. Бывает. У вас просто кофе хороший, вот и показалось.
Она знала слово «трупное окоченение». И ей было не страшно. И она не пыталась вызвать полицию или экзорциста. В этот момент моё сердце, до этого занятое перекачиванием крови в сугубо утилитарных целях, решило, что пора заняться чем-то более романтичным — например, выпрыгнуть из груди и исполнить чечётку на полу морга.
— Вы мне нравитесь, — сказал я. Честность — главное достоинство патологоанатома. Мы не умеем врать живым, потому что основная наша аудитория всё равно не оценит.
— Вы мне тоже, — ответила Вера. — Особенно тем, как вы держите скальпель. У вас очень уверенная рука. Сразу видно — человек с высшим образованием и без лишних нервов.
Через три дня мы уже встречались. Через две недели — съехались. Это была самая стремительная романтика в истории. Даже герои Шекспира нервно курят в сторонке. Но у нас было преимущество: мы оба работали с мёртвыми, поэтому совершенно не боялись выглядеть глупо. Когда ты каждый день видишь людей, которые умерли от банальных вещей — подавился косточкой, поскользнулся в ванной, пытался перебежать дорогу перед трамваем — ты начинаешь ценить время. И перестаёшь стесняться.
Вера была удивительной. Каждое утро она готовила мне завтрак, попутно рассказывая о новых клиентах. Обычные пары обсуждают за омлетом планы на вечер или просроченные счета. Мы обсуждали цвет лица покойницы из пятой ячейки и то, каким тональником лучше маскировать гематомы. Это было прекрасно. По-настоящему.
— Знаешь, Коля, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели на диване и смотрели фильм, — я должна тебе кое в чём признаться.
— Ты замужем? — предположил я. — Или работаешь на конкурирующий морг под прикрытием? Или ты вообще не блондинка?
— Хуже, — она выключила телевизор и повернулась ко мне. — Я проклята.
Я засмеялся. Потом посмотрел на её лицо и перестал.
— В смысле проклята?
— В прямом. На мне родовое проклятие. Все мужчины, которых я люблю, умирают. Сразу. Не откладывая. Буквально в течение нескольких часов после того, как я осознаю свою любовь.
— Подожди, — я нахмурился. — Ты меня любишь?
— Пока нет, — она вздохнула с облегчением. — Ты мне очень нравишься. Сильно. До мурашек. Но любовь — это другое. Для любви нужно время. И я стараюсь не торопиться. По очевидным причинам.
— А если торопиться? — спросил я. Я патологоанатом, у меня профессионально деформированное любопытство к причинам смерти.
— Мой первый мужчина, — Вера начала загибать пальцы, — упал в открытый люк. Просто шёл по улице, признался мне в любви, я ответила взаимностью — и люк. Внезапный. Посреди асфальта. Коммунальщики потом сказали, что крышку украли за пять минут до этого. Дворник видел какого-то мужика в капюшоне, который уносил её в сторону заката.
— Это могло быть совпадение.
— Второй, — она загнула второй палец, — умер от укуса редкого паука. В Подмосковье. В декабре. Паука потом не нашли. Зато нашли следы. Маленькие такие. Как будто он ушёл пешком в сторону Калужской области. С чувством выполненного долга.
— Тоже совпадение? — уже менее уверенно спросил я.
— Третий подавился виноградиной. Ему было двадцать восемь лет, он был спортсменом и вообще не ел виноград. Виноградина просто залетела ему в рот во время поцелуя. Со стороны сквера. При сильном ветре. В безветренную погоду.
Я молчал. Вера загнула четвёртый палец.
— Четвёртый сгорел на работе. Он работал в аквапарке. Спасателем.
— В аквапарке? Сгорел?
— Да. Внезапное возгорание хлорки. Очень редкое явление. Пожарные сказали, что такое бывает раз в сто лет. Плюс-минус.
— А пятый? — спросил я с ужасом и восторгом учёного, наблюдающего уникальный эксперимент.
— Пятого не было. После четвёртого я перестала влюбляться. Решила, что хватит. Устроилась работать с мёртвыми — это безопасно, они уже умерли, им моё проклятие не страшно. И тут встретила тебя.
Мы сидели в темноте гостиной и молчали. Потом я встал, подошёл к окну, проверил, закрыто ли оно. Потом проверил плиту на кухне. Потом зачем-то заглянул в вентиляцию. Вера наблюдала за мной с грустной улыбкой.
— Боишься? — спросила она.
— Нет, — соврал я. — Просто хочу быть готовым. Мне тридцать два, а не двадцать восемь, как спортсмену. Я не ем виноград. В аквапарк не хожу. И люки обхожу за три метра.
— Это всё не поможет, — Вера покачала головой. — Оно всегда находит способ. Оно креативное.
Этой же ночью я почти не спал. Думал. Анализировал. Будучи патологоанатомом, я привык работать с причинами смерти, а не с их последствиями. И примерно в четыре утра меня осенило.
На следующий день я пришёл к начальнику морга и попросил доступ к архиву. Начальник, добрейшей души человек по фамилии Гробов (да, серьёзно, Гробов, и это не псевдоним, судьба — она с чёрным юмором), дал мне ключи и сказал не есть в архиве печенье, потому что бумага впитывает крошки. Я не собирался есть печенье. Я собирался искать.
Три дня я изучал старые отчёты. И наконец нашёл то, что искал. Четыре трупа. Четыре мужчины. Все в возрасте от двадцати пяти до тридцати. Все — клиенты нашего морга в разное время. И кое-что ещё, что я заметил не сразу.
Они все были патологоанатомами.
— Это же элементарно, — сказал я Гробову за чаем. — Если девушка с проклятием хочет обезопасить своих мужчин, она пойдёт работать туда, где их гарантированно встретит. В морг. Потому что только патологоанатома не испугает её профессия. И только патологоанатом примет приглашение на свидание в морге. Это профессиональная селекция.
— Ты хочешь сказать, — Гробов задумался, — что Вера сознательно или бессознательно выбирает мужиков, которые работают с трупами?
— Именно. Но проклятие всё равно настигает их за пределами работы. Потому что в морге с ними ничего не может случиться — тут везде вскрытия, спирт и формалин.
— Мрачновато.
— Мрачновато, — согласился я. — Но знаешь что, Иван Сидорович? Я не четвёртый. Я пятый. И я буду первым, кто выживет.
— У тебя есть план?
— У меня есть не просто план. У меня есть гениальный план.
В тот же вечер я вернулся домой, взял Веру за руки и сказал:
— Я люблю тебя.
Она побледнела.
— Коля, нет. Не говори этого. Ты не понимаешь...
— Вера, я всё понимаю. Я патологоанатом. Я знаю о смерти больше, чем она сама о себе знает. Доверься мне.
Она заплакала. Но было поздно. Слова были сказаны. Механизм проклятия запущен. Теперь оставалось только ждать.
Прошёл час. Ничего. Два часа. Вера сидела на диване, сжимая мою ладонь мокрой от слёз рукой. Три часа. Я начал нервничать. Четыре. Пять.
На шестом часу в дверь позвонили.
— Не открывай, — прошептала Вера.
— Надо, — сказал я и пошёл открывать.
На пороге стоял курьер. Молодой парень в синей форме, с коробкой в руках.
— Доставка пиццы, — сказал он. — Вы заказывали «Четыре сыра» и «Пепперони»?
— Я не заказывал пиццу, — ответил я, начиная понимать, что пицца — это классический отвлекающий манёвр.
— Как не заказывали? — парень сверился с чеком. — Вот: адрес ваш, квартира ваша. Заказ оплачен картой. Фамилия — ваша. И ещё тут записка.
Он протянул мне коробку. Сверху лежал маленький листок бумаги, сложенный пополам. Я развернул его.
«Коля, это Вера. Вернее, бывшая Вера. Та, которую ты знаешь — это моя сестра-близнец. На самом деле проклята не она, а я. И я очень рада, что ты любишь её, а не меня. Потому что иначе пицца была бы отравлена. Шутка. Или нет. С любовью, Настоящая Вера. P.S. У вас очень милый морг. Я там была. Инкогнито. Вон в том углу, где у вас стоит фикус, я оставила закладку в журнале вскрытий. На странице с твоим именем. Просто на всякий случай».
Я перечитал записку дважды. Потом посмотрел на Веру — ту, которую знал. Она стояла в коридоре бледная как... ну, как её клиенты.
— Сестра-близнец? — спросил я.
— Да, — прошептала она. — Мы не общаемся. Она очень... конкурентная. Когда я пошла работать с мёртвыми, она сказала, что я украла её идею. И с тех пор...
— С тех пор она убивает всех, кого ты любишь, — закончил я.
— Ну, технически это проклятие. Но да. Она очень последовательная. Ты бы знал, как она парковалась в детстве. Всегда идеально. Даже когда мы катались на игрушечных машинках. У неё талант доводить дела до конца.
Я захлопнул дверь. Поставил коробку с пиццей на стол. Открыл её. Пицца выглядела нормально. Даже аппетитно. Я взял кусок «Четырёх сыров» и надкусил.
— Коля! — вскрикнула Вера.
— Не бойся, — сказал я с набитым ртом. — Отравленная пицца — это слишком банально для такого креативного проклятия. Если бы она хотела меня убить, пицца была бы с ананасами.
Вера засмеялась сквозь слёзы. А я понял: я влюблён в правильную женщину. В ту, которая смеётся над шутками про ананасы в пицце, даже когда её сестра-близнец пытается тебя убить.
Впрочем, это было только начало. Настоящая Вера оказалась существом изобретательным. На следующей неделе она пыталась меня убить четыре раза. Сначала — упавший карниз. Потом — внезапный велосипедист на тротуаре. Потом — бродячий кот, который бросился под ноги с явным намерением устроить мне перелом шеи. И наконец — рояль. Настоящий концертный рояль, который выпал из окна консерватории, когда я проходил мимо.
Я увернулся. Потому что патологоанатомы, знаете ли, обладают хорошей реакцией. И ещё потому, что консерватория в нашем городе находится на первом этаже, и рояль выпал из окна высотой полметра. Он просто выкатился.
— Недорабатывает, — сказал я Вере, когда мы вечером пили чай. — Твоя сестра, конечно, старается, но исполнение хромает. Рояль с первого этажа — это даже не смешно. Это грустно.
— Не недооценивай её, — ответила Вера и посмотрела в окно. — Она очень терпеливая.
Я не придал значения этим словам. И зря.
Через месяц мы с Верой поженились. Да, я сделал ей предложение, несмотря на психопатку-сестру, несмотря на рояли и люки. Я вообще упрямый парень. А ещё я понял, что люблю её настолько, что никакое проклятие мне не страшно. Или, точнее, настолько, что я готов принять смерть как часть абонемента на эти отношения.
Свадьбу играли в морге. Нет, не потому что мы извращенцы. А потому что так было дешевле. Свой зал, своя музыка, свои люди. Иван Сидорович Гробов был тамадой и справился блестяще, хотя тост «Горько!» в его исполнении звучал слегка двусмысленно. Мама Веры плакала и говорила, что её девочка наконец нашла своё счастье. И свою нишу на рынке ритуальных услуг.
На свадьбу пришли все: коллеги, друзья, родственники, даже несколько бывших клиентов. Шутка. Клиенты не пришли. Они были заняты.
И вот когда мы обменивались кольцами, я вдруг заметил в углу зала фигуру в чёрном. Женщина. Точная копия Веры, только с более хищным выражением лица и с заколкой в виде маленького серебряного черепа.
— Это она, — прошептала Вера, сжимая мою руку.
— Я знаю, — ответил я. — Пусть подойдёт.
Настоящая Вера подошла. Она двигалась плавно, как акула. Или как катафалк с гидравлической подвеской. В руках она держала свадебный подарок — маленькую коробочку, перевязанную чёрной лентой.
— Поздравляю, — сказала она бархатным голосом, который обещал вам как минимум несварение, а как максимум — летальный исход. — Это тебе, Коля. На память.
Я открыл коробочку. Внутри лежал карманный дефибриллятор. И записка: «Пригодится. Скоро. С любовью, сестра твоей жены, которая всегда рядом».
Я засмеялся. Встал. Обнял Настоящую Веру. Она замерла, явно не ожидая такого поворота.
— Слушай сюда, — сказал я ей на ухо. — Ты потрясающая женщина. Креативная, целеустремлённая, с отличным вкусом в аксессуарах. Но у меня встречное предложение. Вместо того чтобы убивать меня, присоединяйся к семейному бизнесу. У нас в морге как раз открыта вакансия ночного сторожа. График сутки через трое. Соцпакет. И что особенно важно для тебя — масса возможностей для творчества. Только в легальном поле.
Она отстранилась и посмотрела на меня с интересом. Таким, знаете, с которым кот смотрит на мышь, внезапно предложившую ему партнёрство в сырном бизнесе.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно. У тебя талант. Зачем растрачивать его на уголовщину, когда можно применить в ритуальной сфере? Подумай сама: организация похорон, оформление залов, работа с родственниками. Там такой стресс, что люди сами мрут. Тебе даже напрягаться не придётся.
Она думала ровно три секунды. Потом улыбнулась — и в этот момент я понял, что, возможно, подписал себе смертный приговор. Но как сказал один мудрый патологоанатом (я сам), лучше иметь психопатку-сестру внутри бизнеса, чем снаружи.
— Я согласна, — сказала она. — Но при одном условии. Если вы разведётесь — я её заменяю.
— Идёт, — сказала Вера и пожала сестре руку.
— Идёт, — сказал я, внутри проклиная свою склонность к рискованным решениям.
Сейчас мы работаем втроём. Морг процветает. Вера ведёт бухгалтерию. Настоящая Вера оформляет залы для прощаний — и клиенты говорят, что никогда не видели такой красоты. У неё дар. Настоящий. И да, раз в месяц она всё ещё пытается меня убить. Просто по привычке. Но в это сложно поверить, поэтому я не буду акцентировать на этом внимание.
И знаете, что я вам скажу? Смерть — это не самое страшное. Самое страшное — это когда тебя не понимают. Но когда ты находишь женщину, которая смеётся над твоими шутками про вскрытие, которая не боится слова «гроб» и чья сестра регулярно желает тебе смерти — это, чёрт возьми, и есть настоящая любовь.
