Творческая группа САМИЗДАТ

В качестве предисловия. Ещё пишется, это далеко не финальная версия, что-то допишу, что-то удалю, тут публикуется as is на текущий момент. Обновления буду делать (и делаю) тут: автортудей. За идеи, мысли и вопросы в комментариях, буду благодарен. Даже за просто впечатления. "Критики ради критики" мне и от себя хватает) Все главы выложены на Пикабу в серии постов тут: Погасшее солнце.

Глава 5. Метро.

«Мам, привет.

Пишу в четыре утра – спать всё равно не могу, а в шесть подъём. Сегодня спускаемся в метро на пару дней. Наталья идёт со мной: переводчик нужен и толпе, и военным. Она вечно рядом; я уже привык, что половина моих фраз существует только в её переводе. Мария остаётся в Эдеме – у неё там детская и учительница, и я рад, что она там, а не здесь.

Вчера вечером смотрел с крыши на город. Над Ла-Канделарией поднимались четыре столба дыма – что-то горело. Кто-то готовил, кто-то освещал, кто-то паял. Всё, что горит, стало топливом; город придумывает себе вечер при свечах, как когда-то в детстве у бабушки. Интересно, тут тоже так было?

Рамирес говорит: двенадцать тысяч за пять дней. По моим прикидкам, выходит по две с половиной тысячи в день, если не врать, по спискам. Для местных я кто-то вроде пришлого варяга. На меня удобно будет свалить все грехи, если что. А заслуги приписать себе.

Если сегодня сумею – привезу кучу историй спасении людей. Если не сумею – всё равно напишу. Люблю тебя».

***

Колонна выезжала в сером рассвете: два бронеавтомобиля впереди, три грузовика, санитарная машина в хвосте. Василий сидел в кузове первой машины, спиной к кабине, рядом – Наталья в армейской куртке не по размеру и с сумкой переводчика на коленях.

Город встретил их запахом гари. Светофоры висели мёртвые, перекрёстки были расписаны мелом – деловито, как разметка: здесь проезжало что-то тяжёлое. Витрина аптеки стояла целая, но пустая: стекло аккуратно вынесли и поставили у стены, почти бережно – грабили здесь люди, ещё различавшие своё и чужое. На гараже автосалона чернело пятно пожара, а в трёх кварталах дальше поверху шла уже другая жизнь: мужчины разбирали на доски чей-то забор, женщина развешивала бельё на охранном заборе банка, мальчишка лет десяти сидел на ящике с канистрами и выводил пальцем на картоне цену, которая никого не пугала, потому что ничего не значила.

Всё чаще попадались стройки. Возле школы копали – военные и гражданские вперемешку, то ли укрепляли, то ли разбирали. У продуктового склада стояла очередь грузовиков, и грузчики перетаскивали ящики из одного крыла в другое под конвоем: склады переезжали с места на место, и никто не объяснял, зачем. На стенах висели свежие объявления, которые перевела Наталья: «РАБОТА ЕСТЬ. ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА», «ВОДА – ПО КВАРТАЛАМ». Василий не мог понять логику перегрузки, но понимал ритм: город был занят. Он занимался собой изо всех сил. Василий не знал, кто первым придумал эту занятость – и было ли это придумано вовсе.

У моста через Гуайру стояла самодельная баррикада: двери, снятые с петель и прислонённые друг к другу. За баррикадой сидел старик с дробовиком на коленях и смотрел на колонну так, как смотрят на приближающийся поезд. Рамирес поднял руку – колонна не замедлила. Старик не встал, но провёл их взглядом из-под нахмуренных куститстых бровей. Между ними ничего не произошло, и именно это было страшнее всего: стране стало не до выстрелов, ей стало до дров.

– Зачем они разбирают заборы? – спросил Василий.

– Чтобы жечь ночью, – сказала Наталья. –Тут не Россия, дров уже на всех не хватает.

***

Станция «Плаза-Венесуэла» приняла их тишиной.

Спускались по мёртвому эскалатору, держась за поручень, как за перила в чужом доме. Наверху оставался свет дня, внизу начинались фонари: их развесили через каждые десять метров, и лестница выглядела как коридор в госпитале, где экономят на электричестве. Пахло сырым бетоном, гарью и чем-то тёплым, костровым – по-домашнему, но неправильным для метро.

На платформе стояли люди. Не те, и не так, как ожидаешь спускаясь в метро. Не толпа пассажиров, не очередь с чемоданами. Они сидели. Вдоль стен, прислонившись друг к другу, семейными кругами, под одеялами и куртками, – сидели так, как сидят на вокзале в ожидании ночного поезда: чтобы не расходиться далеко от выхода. Спали. Ждали.

У эскалатора возвели перегородку из мешков и листов железа, и за ней – первая за много дней настоящая контора: стол, лампа, ящик для бумаг. За столом сидел Теран.

Он был невысок, в помятой рубашке, с нарукавной повязкой без единого знака – просто повязка. Прежде он тридцать лет был диспетчером метрополитена; теперь он управлял подземным городом единственным доступным способом – расписанием. Время рейсов челнока. Часы выдачи воды. График переселения. Очередь на осмотр. Всё это висело на стенах в аккуратных колонках, выведенных от руки, и от этих колонок было больше порядка, чем от любого оцепления.

– Почему люди не штурмуют входы в метро? – спросил Василий, когда они остались одни. – Миллионы людей наверху. Полтораста тысяч здесь. Математика не сходится.

– Математика сходится, – сказал Теран. – Просто она не про числа. Человек не идёт на штурм, если бункер берёт по очереди. Он боится не солдат – он боится, что места кончатся перед ним. Я выдаю номерки, и каждый, кто получил номерок, охраняет порядок сильнее солдата: он уже купил надежду и не хочет, чтобы её отняли.

Он свернул расписание и добавил, не глядя: «Занятому городу некогда спрашивать, зачем баррикады».

Василий не понял, к чему это было сказано.

***

Спуск на нижние ярусы занял больше часа.

Внизу начиналось то, чего он не мог себе представить, пока не увидел: не толпа – город. Сто пятьдесят тысяч человек. Они жили на платформах и переходах, в служебных коридорах и тоннельных нишах; гирлянды лампочек тянулись вдоль сводов, как праздничные, если бы не тени, которые они отбрасывали на потолок, – тени стояли кверху ногами, и потолок казался вторым городом, перевёрнутым и мёртвым. Пахло телами, сыростью и дымом. Мокрая жижа под ногами была не грязью – водой: воду проливали везде, вода здесь была валютой.

У раздаточного крана стояла очередь – тихая, многочасовая. Ребёнок лет шести держал ведро двумя руками и смотрел, как наливается вода, будто это было самое важное зрелище на свете. Для него, возможно, и было. Может, он даже не понимал, насколько.

Вечером было совещание в диспетчерской. Мендоса приехал сверху и говорил коротко, по-инженерному:

– Вентиляция внизу считается по населённости станции. Расчёт честный. Но примусы и свечи потребляют кислород, и пока мы не запретили огонь, у нас в подвале горит больше полутора тысяч печек.

– Люди готовят еду, – сказал Теран. – И освещают помещения. Запретить огонь – значит отнять у них вечер.

– Тогда посчитай, сколько стоит один вечер, – сказал Мендоса.

Договорились, что огонь запрещают ниже третьего яруса – на бумаге.

***

Ночью Василий спал урывками, в служебной комнате с картой метро на стене.

Разбудили его в шестом часу не словами, тишиной. В коридоре никто не кричал. Но Василий проснулся от взгляда. На соседней раскладушке так же подскочила Наталья. Санитар, который пришёл к ним, просто стоял в дверях и держал фонарь.

На Эль-Силенсьо не проснулись тысячи.

Самая глубокая станция сети. Эскалаторы шли тремя маршами, и свет гирлянд не доставал до низа. На нижних ярусах люди лежали на ковриках, уложенных вплотную, как шпалы. Выглядело так, будто все спали – естественные позы, ни следов паники, ни насилия. Но только никто уже не проснётся.

Что произошло, поняли сразу. Жаль, что не учли раньше.

Вентиляцию нижних ярусов считали по населённости самой станции, и расчёт был честный: столько людей – столько воздуха, столько вытяжки. Но воздух на станции не кончается сам по себе и не стоит на месте. Углекислый газ с соседних станций, где дышали десятки тысяч, ночью остывал и «стекал» по наклонным переходам вниз, как вода в трюме: тяжелее воздуха, он искал дно – и нашёл его на самой глубокой станции сети. Вентиляция этого притока не считала: она была построена для станции, а не для реки, текущей по её лестницам. А внизу газ дополняли ещё и угарным примусы и свечи – полторы тысячи маленьких печек, которые собирались ограничить, но не успели. Теплый газ сначала поднимался, потом остывал и постепенно выдавливал кислород опускаясь вместо него вниз.

Углекислый газ не убивает разом. Он наползает. Сначала – вялость: люди думали, устали. Потом – сонливость, головная боль: люди думали, болеют, устали, утомились. Потом – бледность, и человек клюёт носом посреди разговора, идёт спать и уже не просыпается. Криков не было. Газ не даёт паники – он дарит покой и сон. Люди лежали на ковриках, и ночь сделала за них всё.

Свечи догорели сами. Воск застыл в жестянке ровной белой лужицей – аккуратно, как будто кто-то поставил её и ушёл. Хорошо, что пожара не случилось. Видимо, углекислого газа было слишком много и весь огонь потух сам собой. А после того как все перестали дышать, вытяжка справилась и там снова можно было находиться.

Счёт вёл Василий. Так сложилось, что больше некому было. К полудню насчитали две тысячи девятьсот. К вечеру – три тысячи двести тел включая детей.

Мендоса приехал к полудню и долго стоял над рядами тел, накрытых тканью. Пожевав губами, он сказал:

«Я говорил, что делаю забор. Теперь вы знаете зачем».

Слово «Эль-Силенсьо» начало исчезать из речи в тот же день. Солдаты говорили «там внизу», «на нижней». Санитарка, молодая, с заплаканными глазами, сказала: «El Silencio de la M…» – и осеклась на полуслове, прижала ладонь к губам. Больше она это слово не произнесла.

К ночи у станции появилось второе имя – El Silencio de la Muerte. Тишина Смерти. Никто не придумывал его специально: оно само сложилось в толпе, как складываются прозвища, – и с той же лёгкостью, с какой складываются эпитафии.

***

Слух пошёл к утру следующего дня – и пошёл снизу.

«Их отравили». Не «задохнулись» – отравили. Чтобы освободить места. Никто не проверял: правда была невыносима, а слухи распространяются быстрее правды и даже света, всегда и везде – потому что слуху не нужен расчёт, ему нужен страх.

Люди, которые всю ночь спали рядом с мёртвыми на соседней станции, просыпались и понимали: места есть. Места освобождаются. Ночью. Без объяснений. И молчание администрации – отсутствие листа, отсутствие цифр, отсутствие имён – подтверждало это лучше любого подтверждения.

Сначала был стук. Кто-то бил железной трубой по рельсу на нижнем ярусе – мерно, как в колокол, и звук шёл по тоннелям дальше любого голоса. Потом была ходьба: люди поднимались с мест и шли. Не на солдат – мимо солдат. Вниз, к местам.

Оцепление у перехода на Эль-Силенсьо держалось сорок минут. Толпа была не толпой – водой: она не давила, она обтекала, находила щели, поднималась по мёртвым эскалаторам, которые солдаты не перекрыли, потому что таких эскалаторов было четыре, а солдат – тридцать. Кто-то бросил болт в щит – звон. Кто-то выстрелил в воздух, и эхо выстрела разнеслось по тоннелям метро. Но в толпе не началась паника. Она так же продолжила вливаться в переход.

Рамирес стоял у перегородки и смотрел на Василия. Взвод смотрел на Рамиреса. Толпа шла вниз.

У Василия было три секунды и два варианта. Один заканчивался десятками, если не сотнями трупов и стрельбой по умывающейся кровью толпе, чтобы оградить мёртвых. Второй не имел плана.

«Не стрелять, – сказал он. – Дай мне ящик и мел».

***

Стена у начала перехода на Эль-Силенсио была выкрашена в жёлтый – предупредительный, служебный жёлтый, оставшийся от прежней жизни. Кто-то когда-то выбрал этот цвет, чтобы люди видели его издалека и осторожнее входили. Цвет не ошибся.

Выше голов, на листе формата А1, администрация уже напечатала своё: «LA MUERTE! CAUSA – ATMÓSFERA NO APTA. PERSONAS SIN PERMISO PROHIBIDO ESTAR!» Кто-то от руки дописал в начале El Silencio de…

Наталья перевела тихо Василию, хотя он и сам уже понял: «Смерть! Причина – атмосфера непригодна. Людям без допуска находиться запрещено!». Это был язык техники безопасности, и читался он как техника безопасности: несчастный случай, меры приняты, соблюдайте регламент.

– А от руки? – Спросил тихо Василий.

– «Тишина» Боюсь, что её так и будут дальше называть «Тишина Смерти».

Василий попросил Наталью написать ниже, мелом на испанском:

PERECIERON (ПОГИБЛО) – 3200.

EVACUADOS (ВЫВЕЗЕНО) – 2500.

Толпа молчала. Потом старуха в чёрном – она стояла с самого начала, в платке, поверх которого был наброшен старый чёрный палантин, – сказала негромко, но так, что услышали ближние ряды:

– С чего мы должны поверить? Куда их вывозят?

Это был не вопрос. Это был счёт, который она предъявляла: у неё внизу, на нижнем ярусе, остался кто-то, кто не проснулся.

– Завтра утром цифра изменится, – сказал Василий. – Если туда кто-то полезет, то его смерть добавится в этот счётчик.

Она посмотрела на мел в руке Натальи, на лицо Василия пронзительным недоверчивым взглядом.

– А вывозят куда?

Василий понял, что сам себя подставляет, но перед толпой выхода назад не было. Почему бы не направить тогда? Он немного помялся и сказал.

– Идёт строительство убежища, постепенно эвакуируем туда всех жителей, если ситуация с климатом будет становиться хуже.

Старуха ему посмотрела прямо в глаза и, кажется, не поверила, но кивнула и отступила на шаг.

А потом Василий увидел мужчину, который трижды приходил смотреть на лист учёта, теперь он стоял здесь, среди этих людей, всё это время. Василий подошёл и вложил ему в ладонь мел.

«Завтра проверять будешь ты, цифры выдадут в Администрации.».

Мужчина сжал мел так, словно держал не кусок известняка, а как будто в нём было спасение.

– Имён на стене не будет, – сказал Василий толпе. –Будут цифры. Каждое утро. Проверяйте нас.

Вечером Рамирес сказал ему – не глядя, перебирая оружие:

– Зачем гражданским знать эти цифры? И зачем им знать про строительство убежища?

– Гражданские должны знать правду чтобы заметив пропажу знать, что это учтено и известно. И не разводить панику. А про Убежище… Я подумал, что пусть у них будет надежда. Люди с надеждой готовы свершить большее, чем без неё.

– Ты понимаешь, что ты сейчас запретил себе лгать?

– Понимаю.

– Хорошо. – Он сказал это не как угрозу и не как похвалу – как принятие данности.

Наталья, переводившая весь диалог как-то странно посмотрела на Василия. То ли с удивлением, то ли, с уважением. Но он этот взгляд не заметил погрузившись в себя.

***

Вечером Теран нашёл Василия с Натальей у шлюзового зала – не на людях, в сторонке, там, где гирлянда кончалась и начинался полумрак.

– Просьба, – сказал он тихо, не глядя. – Не для протокола. Правая колея на перегонах… мы начали разбирать. Контактный рельс, потом ходовые. Металл ценный, а челнок идёт по одной стороне метро – рельсы на противоположном направлении не нужны. Вывозим… на хранение. К вам.

Он сказал «к вам» – не «в Сады». И Василий отметил, как легко это прозвучало: не просьба чужого человека, а отчёт. Так отчитываются свои – тому, кто знает больше, чем говорит.

– А люди, которые там живут? – спросил Василий.

– Переедут на платформы. Я составил график, так в метро получится заселить больше людей при той же плотности, – сказал Теран.

– Порядок, – сказал Василий.

Теран посмотрел на него внимательно, будто проверяя, понял ли он что-то ещё, кроме этого слова, – и не сказал ни слова больше. Когда он уже развернулся уходить, Василий вспомнил и позвал его.

– Что вы собираетесь делать с той станцией?

Теран пожал плечами, он явно ещё не думал.

– Закроем для доступа населения, только транзит.

– Сделайте там склад. Самая глубокая станция, людям долго находиться нельзя, но проезд есть. Ещё и прохладнее, чем на других станциях из-за глубины. Так что это идеальное место для хранения продукции. И контроля у вас над хранимым будет больше.

Теран задумчиво посмотрел Василию прямо в глаза.

– Это приказ?

– Это совет эколога по рациональному использованию площади.

***

«Мам, привет.

Сегодня я впервые в жизни запретил себе лгать – публично, на жёлтой стене. Три тысячи двести человек не проснулись этой ночью. Я считал их трупы, потому что больше некому. Вентиляция учитывала одну станцию, но не соседние: газ стекал вниз, как вода в трюме, а внизу жгли свечи. Расчёт был честный. Расчёт не виноват. Виноваты мы – все, кто читал эти числа и решал, что успеется.

На стене теперь висят две цифры. Каждое утро их перезаписывают. Рамирес спросил, понимаю ли я, что запретил себе лгать. Понимаю, мам. Теперь каждое утро на этой стене будет стоять правда – и нам придётся быть теми, кто её пишет.

Теран отдаёт рельсы «на хранение». К нам. У нас будет ещё и громадный запас металла. Качественного металла.

Спокойной ночи, если они такими вообще теперь умеют быть. Люблю тебя».

В качестве предисловия. Ещё пишется, это далеко не финальная версия, что-то допишу, что-то удалю, тут публикуется as is на текущий момент. Обновления буду делать (и делаю) тут: автортудей. За идеи, мысли и вопросы в комментариях, буду благодарен. Даже за просто впечатления. "Критики ради критики" мне и от себя хватает)

Глава 4. Заселение Эдема.

День 3. Эдем. Утро.

Мам, привет.

Связи нет, как ты понимаешь, так что пишу, как раньше – в блокнот. Это, кстати, даже честнее: почтальона между нами больше нет, и мне никто не может сказать, что я пишу длинно.

Я вчера не спал почти. Не со страха, а просто думал. И посреди ночи вспомнил неожиданное: детский лагерь. Помнишь, «пионер-конц-лагерь «Кирпич», как я его называл тот лагерь «Крепыш», мне тогда лет десять было? Возили на экскурсию в Москву, в Кремль. Автобус один, желающих – половина лагеря. Вожатая Марина Сергеевна вывесила список на двери столовой – фамилии через запятую, писала на машинке, ещё опечатка была в моей фамилии, «Соколов» через «а». Я стоял в очереди за компотом и смотрел, как дети подходят к этому листу и ищут глазами свои фамилии. Кто-то находил – и убегал счастливый. Кто-то не находил – и делал вид, что ему и не надо. Один мальчик из соседнего отряда, Витя, смотрел на список дольше всех, потом развернулся и ушёл, и я до сих пор помню его спину. Не лицо – спину. Тогда я впервые понял, что список – это не бумага. Список – это то, что решает за людей, пока они стоят и смотрят.

Я тебе это к чему. Сегодня мы начинаем вторую сортировку. И мне в голову пришла идея – анонимные списки рекомендаций. Никто не должен знать, кого и почему вписали. Никто не должен бояться отказать или просить. Просто: люди, которые уже прошли, – пишут фамилии тех, кто дельный. Потом арифметика. Кто попал в список много раз независимо – тот и правда дельный.

Странно, да? Мне тридцать пять лет, и вся моя наука, вся подготовка, вся конференция в Каракасе – а работать в жизни меня учит список на двери столовой, нарисованный в прошлом веке.

А ещё мне, кроме военного, придали в помощники Наталью, переводчицу. Наталья Ньэвес-Морозова. Она уже превратилась в мою тень и практически все разговоры идут через неё. Очень выручает, конечно.

Обнимаю тебя. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

День 3. Эдем. Зал совещаний. Утро.

Совещание собралось быстрее, чем Василий успел допить свой чай – на третьей странице блокнота значилось «план на день», и он его уже не видел.

Рамирес стоял у стены «СИСТЕМЫ» со сложенными руками. Клаус сидел с планшетом, Мария – напротив, Наталья принесла термос с кофе, который не пах кофе, и это всех устраивало.

– Итак, – начал Василий. – Первая сортировка у нас закончена. Военные вывозят своих и специалистов системы. Там, наверху, это называется «мобилизацией». Здесь я хочу, чтобы это называлось честно: это первая сортировка. Около двадцати тысяч военных с семьями. Вторая – специалисты системы, ещё тысяч десять с семьями. Дальше – пусто. И дальше начинается то, о чём мы говорили вчера: у нас остаётся около тридцати тысяч мест, и ни одного списка под них.

– Есть списки от разведки, – сказал Рамирес. – Сто пятьдесят тысяч человек на станциях метро, и это только те, кто добрался. Каждый второй принесёт бумажку с печатью. Половина бумажек настоящие.

– Бумажки нам не нужны. Нужны фамилии от тех, кто уже внутри.

Василий положил на стол стопку бланков – размноженных ночью, тонких, с небольшой таблицей.

– Каждый, кто уже зачислен, – специалист, офицер, сержант, медик – заполняет сегодня один бланк. «Назовите от пяти до десяти людей, которые могут пригодиться общине. Любым ремеслом. Любыми руками». Это анонимно. Никто не узнает, кто что написал. Вы уже прошли – вам ничего не будет, ни за что. Вписывайте честно: не родственников из жалости, не начальника из страха. Тех, кто умеет делать что-то, что здесь понадобится.

– И что будет с теми, кого вписали? – спросила Мария.

– Считаем повторы. Если фамилию вписали независимо пять человек и больше – она идёт в первую очередь на рассмотрение. Меньше пяти – в общую очередь. Рассматриваем по остаточному принципу: здоровье, проверка умением. Никто не узнает, что его вписали и почему. Никто не узнает, что его не вписали и почему.

– Вы даёте людям право решать за других, – Рамирес повернулся от стены. – Анонимно. Это заговор.

– Это рецензирование, – ответил Василий. – Вы никогда не смотрели, как работает наука, майор. Ни одна статья не печатается по приказу. Её читают анонимно, несколько человек независимо, и если все пятеро говорят «дельный» – значит, дельный. Мне двадцать лет внушают, что это самая честная система из придуманных. Сегодня я хочу проверить, работает ли она для пекарей.

– Работает для тех, у кого есть знакомые. Кафедральная братва вытащит своих. Два соседа впишут друг друга – и оба окажутся «проверенными пятью голосами».

– Частично – да, – согласился Василий. – Но голос показывает только, что человек дельный в глазах других. Он не показывает, что дельный на самом деле. Это делает второй фильтр: каждый рекомендованный проходит комиссию и проверку руками. Хочешь быть электриком – собери щиток. Хочешь быть поваром – свари. Хочешь быть каменщиком – положи стену. Не можешь – в очередь, и очередь закрыта.

– Но как быть с теми, кто вписывает друг друга по договорённости?

– Во-первых, пусть. Значит, они, как минимум, могут договориться впятером. Во-вторых, вы представьте, если в планируемую плотность населения заселять нелюдимых? В лучшем случае, они покончат с собой. В худшем – заберут ещё кого-то. Просто не имея возможности уединения 24/7.

Рамирес помолчал.

– Двадцать четыре часа на бланки. Хорошо. Но канцелярия – моя. Считать повторы будут мои люди, по ночам, вручную. Если я увижу, что один и тот же человек появляется в списке трижды с тремя разными почерками, – я это запомню.

– Запомните, – согласился Василий. – Но бланки анонимны. Для всех, даже для вас.

– Даже для меня? – Рамирес усмехнулся уголком рта. – Доктор, в армии нет анонимности. Есть нераскрытая тайна.

– Тогда считайте повторы, а не почерки.

Наталья подняла руку – жест, который в зале совещаний выглядел так, будто она спрашивает разрешения выйти, хотя она не выходила из этого зала уже двое суток.

– Третий фильтр, – сказала она. – Психика. Бланк, руки, медкомиссия – и никто не спрашивает, как человек выдержит полгода под землёй. Я забираю себе интервью. Анкеты. Красные флаги – агрессия, апатия, панические реакции. И одно предупреждение, которое я прошу всех услышать. Самые спокойные на собеседовании – не самые надёжные. Человек, который уверен, что справится с концом света, – это человек, у которого с концом света что-то не так. Слишком спокойных я буду отмечать отдельно.

– Отмечайте, – сказал Клаус и впервые поднял глаза от планшета. – А теперь я скажу то, что вам не понравится. Возраст. Верхняя граница – шестьдесят пять. Без исключений.

– Что значит «без исключений»? – спросила Мария.

– Именно то. У нас нет слота на «очень умного, но с одышкой и геморроем». Шестьдесят пять – граница, после которой организм начнёт сдавать раньше, чем закончится зима. Мы не можем позволить себе мест со сроком годности.

– Нельзя ставить границу без комиссии по исключениям, – сказал Василий. – Есть люди, чья голова стоит десяти здоровых рук. Ботаник, который знает, как вырастить что-то съедобное в искусственном свете. Инженер, который строил эти самые тоннели. Если мы режем всех по цифре – мы режем и их.

– И кто будет решать?

– Мы. Трое: ты, я, старший медик. Комиссия по исключениям. Каждое имя – отдельно. И да, Клаус, я знаю, как это выглядит. Шестьдесят пять – для всех, а для важного – семьдесят пять. Пусть выглядит. Лучше несправедливая комиссия, чем справедливая ошибка.

Клаус смотрел на него несколько секунд, потом коротко кивнул и записал что-то в планшет.

– Рамирес, – Василий повернулся к нему. – О пределе. Сколько всего мы можем принять? Реально?

– Шестьдесят тысяч. Свыше шестидесятипяти – начнётся очередь за водой в столовой, и тогда забудьте про психологов: они не справятся с этим. Шестьдесят – граница. Дальше – третьей сортировки не будет, дальше будет просто «нет».

– Значит, арифметика такая, – Василий взял мел. – Военные с семьями – около двадцати тысяч. Системные специалисты – десять. Остаётся тридцать тысяч мест. Рекомендующих у нас около семи тысяч. Семь тысяч бланков по пять-десять фамилий – от тридцати пяти до семидесяти тысяч записей. После схлопывания повторов и отсеивания на комиссии как раз и должно остаться около тридцати.

– Должно, – сказал Клаус. – В науке слово «должно» – это извинение и допущение.

– В науке – да, – согласился Василий и повесил на стену «СИСТЕМЫ» ещё один лист. На нём было одно слово: «РЕКОМЕНДАЦИИ». – Здесь это план.

День 4. Эдем. Зал. Вечер.

Карточки лежали на столах горами – бланки Мендосы сдал к десяти вечера, и теперь канцелярская армия майора – четыре сержанта с калькуляторами и красными карандашами – сводила фамилии в таблицу.

Мария сидела за дальним столом. Она взялась проверить выборку – просто так, из любопытства, как проверяют чей-то дайджест. Листала карточки, ставила галочки, записывала фамилии, встречавшиеся пять и больше раз.

Её рука остановилась на середине стопки.

На карточке, среди аккуратного чужого почерка, стояла её фамилия. Фернандес, Мария. Общественное здоровье.

Она перевернула карточку. Пусто. Анонимно, как и было обещано.

Она посмотрела на следующую. Тот же почерк, та же фамилия. Третья. Четвёртая. Пять карточек подряд – пять человек, которые не знали о решении друг друга и никогда не узнают, – назвали её тем, кто «может пригодиться общине».

Она сидела над карточками до полуночи, держалась за голову и слёзы бесшумно текли по щекам. Пять человек посчитали её нужной. Наверное, это лучший комплимент для любого специалиста. Почему же тогда так страшно?

День 5. Эдем. Зал совещаний. Утро.

– Сорок, – сказал Клаус.

– Что – сорок?

– Детей. В списках сорок детей до двенадцати лет. И, – он пролистал планшет, – ноль воспитателей. Ни одного. Ноль учителей. Ноль. Зиро. Нуль.

Для большей убедительности Клаус даже сложил из большого и указательного пальца ноль и посмотрел через него на окружающих.

В зале стало тихо.

– И что вы предлагаете? – спросил Рамирес. – Брать кого-то с улицы, потому что он умеет петь рождественские песни?

– Не с улицы, – сказала Мария. – Она у нас уже есть. Смотрите. – Она развернула таблицу. – Здесь сорок девять лет, начальная школа, у неё астма. Её вписали пятеро. И на словах за неё просил инженер Сантос из первого эшелона. Его детей она учила четыре года, до того, как школа закрылась. Но она не пройдёт медкомиссию по лёгким. Я это знаю. Клаус это знает.

Клаус покачал головой.

– Мария, я тебя понимаю. Но у нас лимит на людей с хроническими болезнями лёгких. Каждый такой человек – это дополнительный объём лекарств, дополнительная нагрузка на вентиляцию, на медиков. Мы на пределе.

– Я знаю, что мы на пределе. – Мария говорила тихо, без нажима, как будто отвечала на экзамене. – И поэтому я спрошу. Сорок детей в бункере. Кто будет с ними сидеть? Кто будет их учить, кормить, укладывать, выслушивать, пока родители работают по сменам? Инженер Сантос? Он на приточной шахте. Кто научит наших детей читать, майор? Ваших. Потому что у половины из вас есть дети.

Рамирес молчал. Василий смотрел на стену, где висело слово «РЕКОМЕНДАЦИИ», и думал, что Мария только что сделала то, чего он не сумел за две недели: перевела функцию обратно в человека.

– Вписываем, – сказал он. – Клаус, астма у неё лёгкая, комиссия это подтвердит или нет – но место в списке она получила честно, пятью независимыми голосами. Я не могу отменить систему в первый же день, потому что результат мне не нравится. Если я это сделаю один раз – система закончится, и нам останется только приказ. А приказ, майор, – он у тебя уже есть.

Клаус ничего не сказал, но записал имя в планшет – так медленно, как, наверное, записывал только самые спорные решения.

– Теперь регламент, – Василий взял мел. – Детская – в Саду 5, рядом с теплицей: ребёнок в бункере без света и зелени – это не ребёнок, это бомба с часовым механизмом. Школа – с восьми до четырнадцати. После обеда – окно тишины, два часа, младших смотрят дежурные, чтобы смены родителей не ломались. Подростки с двенадцати – на дежурства по Саду: у них есть время, руки и желание быть нужными. Если желания нет, то оно должно появиться. Используйте их, это честнее, чем оставить их целыми днями висеть на стенах от безделья. И, Наталья, – он повернулся к ней, – они твои. Взрослые и дети. Всё.

Наталья кивнула. Потом добавила:

– И ещё одно. Человек с функцией – это половина терапии. Если кто-то здесь, в списке, вдруг «не нужен» – лучше дать ему мести пол или убирать огород, чем оставить без дела. Без работы психика ломается быстрее, чем от сажи. Это не про лень. Это про то, что человек без функции начинает думать, что он лишний и ищет чем бы заняться. И это далеко не всегда будет полезным делом.

Мендоса, молчавший до этого у стены, кашлянул.

– Доктор. Раз уж мы про функции. Хочу зафиксировать правило, которое предложил моим строителям ещё вчера, чтобы потом не было «мне не сказали». Член семьи проходит медкомиссию в первую неделю и получает функцию. Любую. Здоровый – на дежурства, хроник – на лёгкие работы. Кто не получил функцию – идёт на третью сортировку, если она случится. Я не буду спрашивать, кем он был «в прошлой жизни». Я буду спрашивать, что он умеет делать и готов делать.

– Зафиксировано, – сказал Василий. – И добавь к этому, что у нас нет членов семей. Есть люди, ещё не распределённые. Ими мы будем затыкать дыры.

День 6. Эдем. Кабинет Василия. После обеда.

Мендоса и Рамирес пришли вместе – и по тому, как вошли, Василий понял, что они уже договорились между собой и пришли теперь договариваться с ним.

– Пожар, – сказал Мендоса без предисловий. – Я строил в этом бункере вентиляцию и понятия не имел, что строю пожарную ловушку. Один человек с сигаретой – и мы горим. Дерево, кабели, изоляция, краска, люди. Дым без вытяжки в замкнутом помещении убивает быстрее радиоактивной сажи снаружи. И чем тушить? Воды на руки жалко. Пены нет.

– Что предлагаете?

– Три вещи. Первая: все личные зажигалки, спички, свечи – на склад. Курение – только в двух отведённых местах у вытяжки, и это не наказание, это протокол. Вторая: огнетушители – изъять у всех, распределить по секциям, дежурный по секции отвечает за свой. Третья – и это главное: тот, кто будет уличён, что курит вне отведённого места, не получает пайку три дня.

Василий посмотрел на него.

– Три дня без пайки.

– Три дня. И это мягче трибунала. Майор, вы со мной?

– С вами, – сказал Рамирес. – Я добавлю: за нарушение – не пайка, а перевод на самые тяжёлые работы в бригаду Мендосы на неделю. Пайку отнимают у тех, кто плохо умеет в дисциплину. А кто курит в тоннеле – тот не плохо умеет в дисциплину. Он враг остальным шестидесяти тысячам. Пусть копает.

– Согласен, – сказал Василий. – И ещё одно. Угарный газ не прощает ошибок. Кто жжёт горелку или свечу в жилой секции без вытяжки – тот не нарушает правила. Он убивает соседей, просто медленно. Пусть об этом скажут на каждом собрании в каждой секции. Словами, не бумажкой.

– Оружие, – сказал Рамирес и положил на стол ладонь. – Спор простой. Мои солдаты носят стволы. Дома, в жилых секциях. Я это понимаю. И я хочу обсудить то, что вы, должно быть, уже думали.

– Что оружие в жилых секциях – это риск, – сказал Василий.

– Что оружие в жилых секциях – это факт, – ответил Рамирес. – Вопрос только в том, кто его несёт. Слушайте меня. Оружие не создаёт порядок. Порядок создаёт порядок. Оружие его защищает. Поэтому: стволы – только у офицеров и сержантов, вне жилых секций. В секциях – никак. Никто. Ни у кого. И если хоть один из моих начнёт спорить – пусть приходит ко мне. Я объясню.

– Винтовка рождает власть? Хороший ответ, – сказал Василий. – Неправдоподобно хороший. Но правильный.

– Я старый, – сказал Рамирес без улыбки. – Я в Каракасе при перестрелках видел, что делает паника с человеком, вооружённым пистолетом. Мой дед говорил: трусливый человек с оружием – это не человек с оружием, это оружие, у которого человек в руках.

Василий записал и это. Потом спросил следующее.

– Связь.

– Узел работает. Слушаем эфир круглосуточно, по графику – три солдата с радиостанциями, посменно. Внешние сообщения – сорок минут назад поймали одно сообщение.

– Какое?

Рамирес молчал. Потом достал из папки лист, положил перед Василием и перевернул к нему.

На листе было рукой оператора связи: «21:40. 7.2 МГц. Русский язык. Помехи. Слова разобраны частично: «…повторяю… восточнее Урала… выжившие…». Дальше – обрыв.

Василий прочитал три раза.

– Это не могло быть с Российского корабля. Это не могло быть с антенны на спутнике. Это живой человек в радиоэфире, – сказал он, не отрывая глаз от листа. – На другом конце континента. В это время.

– Да, – сказал Рамирес. – Я не знаю, что это. Мы не знаем, что это. Это может быть помеха. Это может быть старая запись на повторе. Это может быть правдой.

– Почему вы не сказали раньше?

– Потому что вы бы начали спрашивать, что это, и я бы не знал, что ответить. – Рамирес забрал лист обратно. – Будет время – разберёмся. Сейчас нам надо выжить.

Василий хотел забрать листок себе, но потом понял, что смысла нет. Это в глубине континента. На другой стороне планеты. Не долететь, не доехать, не докричаться. А как отправить сообщение можно будет решить и потом.

– Рамирес, один вопрос. Это реально, радиосвязь с Россией в таких условиях? Я думал, что она вся оборвана.

Рамирес задумался и ответил, цедя ответ будто боясь сказать неправильно.

– Связисты сказали, что эти частоты – единственный способ связи. И то только в ночные часы. Когда пепел закроет небо, есть вероятность обрыва связи.

– Спасибо, ясно. Думать будем об этом после закрытия ворот и спасения людей.

Рамирес вышел, а Василий ещё какое-то время смотрел в пустоту перед собой с каменным выражением лица. Наталья тихо вышла из кабинета оставив его наедине с самим собой.

День 7. Эдем. Кабинет. Вечер.

Мам, это снова я. Пять дней не писал – не потому, что не было времени, а потому, что не было новостей. А писать «всё нормально» стало стыдно: всё нормально – это когда можно спросить, как у тебя картошка.

Здесь всё крутится вокруг списков. Карточки считают уже четвёртую ночь: четыре сержанта, калькуляторы, красные карандаши. Фамилия, которую назвали независимо пятеро, переезжает из стопки «очередь» в стопку «рассматриваем». Потом комиссия и проверка руками: хочешь быть электриком – собери щиток, хочешь поваром – свари. Рамирес стоит над этим всем, как экзаменатор, и, кажется, наконец поверил, что анонимная бумажка может быть честнее ведомости с печатями.

Бланк мой так и лежит в ящике. Срок сдачи истёк три дня назад. Никто не напомнил – и я подозреваю, почему: не будят того, кто делает вид, что спит.

День 9. Эдем. Кабинет Василия. Вечер.

Рамирес принёс папку сам – без стука, как приносил всегда, когда дело было срочным.

– Первая партия. Двенадцать тысяч человек из метро в Сады. Пять дней. Начиная с завтрашнего утра.

– Двенадцать тысяч за пять дней?

– Две с половиной тысячи в день. Это предел. Шлюзы, медосмотр, размещение. Больше – не успеем по койкам и по воде.

– А в метро?

– Сто пятьдесят тысяч. Вода по талонам. На нижних уровнях уже плохо – освещение мерцает, свечи, газовые горелки, керосинки, духота. Там внизу сейчас восемь тысяч человек, которые ждут своего места в списках, и не дождутся: у нас есть только сорок три тысячи свободных слотов на всех. Кто-то из них получит. Кто-то – нет.

– Вентиляция?

Рамирес достал из папки вторую бумажку – от Мендосы, на фирменном бланке строительной компании, что выглядело в этих стенах почти непристойно и крайне избыточно.

– На самых глубоких уровнях вентиляция работает с перебоями. Мендоса пишет – старое оборудование, насосы держат, но не на пике. Он рекомендует срочную проверку. Я поставил в очередь.

Василий прочёл, кивнул и положил бумажку в стопку «на потом». Там уже лежало столько, что стопка держала форму сама, без скрепок.

День 9. Эдем. Кабинет. Ночь.

Бланк лежал перед ним с восьми вечера. Графа была одна, строк было десять.

Сдать его полагалось ещё на четвёртый день. Никто не напомнил. Василий подозревал, что майор прекрасно понимал, что Василию вписывать некого, но раз заведено, что все должны давать список, то и ему выдали для заполнения.

В девять он написал первую фамилию. Хорхе вписывать не пришлось – он и так здесь. Он вписал соседа по общежитию студенческих лет, который умел чинить всё на свете и умер в двадцать третьем от того, что сердце после ковида не выдержало второй работы; вписал его племянника, который, судя по всему, унаследовал руки. Вписал медсестру, которая ставила ему капельницу в горах в четырнадцатом и чей голос он мог узнать в толпе, так он ему запал в душу. Вписал учительницу по биологии, у которой когда-то учился сам. Благодаря ей он полюбил экологию. А вот учительницу русского и литературы, она же его классная руководительница… Он не вписал. Но подумал о ней. Вот уж точно, кого-кого, а вот её вряд ли бы кто-то вписал в подобный список, по крайней мере, из его одноклассников.

Василий хотел по привычке погрызть кончик карандаша, но остановил себя сам.

Кто ещё? Друган ещё закадычный, который в компьютерах шарил ого-го как. И в пиве, кстати, тоже, шарил. А ещё преподавательницу с кафедры радиоэкологии. Вот уж кто разбирается в радиации и сопутствующем. Она очень пригодится тут, в надвигающейся зиме.

Осталось четыре строки. Он закрыл глаза и увидел спину Вити из восьмого отряда – ту самую, уходящую от списка фамилий на экскурсию в Кремль.

Толку писать этот список? Никого из прошлой жизни уже нет тут, на этой планете. Они буквально испарились из его жизни. А все, кого он узнал тут, в Венесуэле, те и так уже в бункере. Ну в самом деле, не вписывать же того пекаря, у которого он покупал арепу тем солнечным утром, казалось бы, вечность назад?

Но заполненный листок надо было сдать, Рамирес был непререкаем. Оставшиеся строки Василий зачеркнул большой закорюкой и отложил листок в сторону.

Открыл блокнот на странице «маме» и в сумерках кабинета написал:

«Мам. Сегодня я понял, чем отличаюсь от вожатой Марины Сергеевны. Она писала список, потому что так было положено. Я пишу, потому что больше некому. Если это не наука – то я не знаю, что такое наука. Спокойной ночи. Завтра в шесть утра шлюзы открываются, и в них входят две с половиной тысячи человек, которые будут считать, что их спасли. Пусть считают. Кто-то же должен считать это спасением. Проклясть нас они всегда успеют. Люблю тебя».

Постапокалипсис не с точки зрения "мы выжили под ядерными ударами", а с точки зрения страны, которая... Не пострадала в процессе ядерной войны. А просто "попала" в ядерную зиму. И пытается выжить. Всё, вроде на месте (кроме связи), но... Как выжить? Как спастись, если весь мир накроет ядерный пепел на несколько лет и всё замёрзнет? Хочу делиться и дальше, интересно, куда заведёт?

Первые четыре главы были о планировании, о причинах похолодания (и дело не только и не столько в ядерном ударе), переживаниях героя. Их я уже переработал и они в более актуальном виде лежат на author.today (может, еще и завтра обновлю) под тем же названием. А тут, пока задумчиво грыз ногти на ноге, родилась мысль описать одну из вылазок "за ресурсами". "Выживание" в системе бункеров идет, но кроме "выжить" надо "жить".

Вылазка

Мам, привет. Пишу редко, знаю. Здесь всё как всегда, рутины навалом. Скучно и серо. Однако, сегодня у нас событие! Поступила идея по кинопоказам. А то досуга тут не очень, а работы много. Кино тем хорошо, что можно сидеть расслабившись и ничего не делать. Решено доехать до кинотеатра в Каракасе и в нём одолжить на время кинопроектор (ну как на время… Навсегда). Только бы он там был целым! Идея такая: снять его, привезти, поставить в одном из Садов, собрать людей и показывать фильмы. Маркес и Алехандро долго отнекивались, но потом, подумав, единогласно одобрили. Выезжаем колонной прямо сейчас, на рассвете. Приключение на пару часов, а радости — на многие месяцы. Как же я скучаю по твоим пирожкам с капустой. Целую.

Он закрыл блокнот и натянул куртку, поверх которой надевал бушлат. За иллюминатором шлюза стояло утро, неотличимое от вечера: одинаково серое, одинаково тихое. Холод морозным лезвием влезал в щели — минус пятнадцать снаружи, и БТРы покашливая прогревали двигатели, пуская в ангаре над площадкой медленную белую дымку.

Внутренние ворота уже были закрыты, а внешние, шлюзовые, закрыты. Всё чтобы как можно больше тепла сохранить внутри.

Наталия подошла к колонне, встала у машины и молчала. Наружу, «в мир», допускали только мужчин — правило, которое никто не оспаривал с самого первого месяца: из-за радиационного фона. Она хотела что-то сказать. Василий ждал и смотрел ей в глаза. Но она так и молчала. Он поднял воротник, забрался в люк и захлопнул крышку. Наталья отошла к дальней стене, ближе к внутренним воротам.

Колонна была небольшой: два БТР-80 и армейский грузовик с лебёдкой. Все солдаты были весёлые — переговаривались через рации, кто-то тянул песню, кто-то насвистывал мелодию. Рамирес сидел впереди, положив автомат на колени, и смотрел на дорогу.

Солнце висело низко и блёкло, как старая затёртая монета: от него был свет, но не было тепла. Снег лежал неровно — там, где ветром намело, в сантиметр-полтора, там, где ветер вылизал, — голый асфальт. И асфальт этот был хуже любого льда: на нём, как на бумаге, оставался каждый след.

Каракас вырос из-за холма не сразу. Сначала показались крыши — ровные, черепичные, под слоем пепельного снега, потом высотные дома, потом развязка, с которой вниз уходила авенида Либертадор. Город стоял. Город не обвалился, не сгорел, не рассыпался — он просто стоял, нетронутый и беззвучный, как шахматная доска, с которой убрали фигуры. Только на некоторых высотках были следы пожаров: копоть по стенам.

На развязке Рамирес сжал кулак и что-то буркнул водителю. Колонна встала.

Майор поднял бинокль, долго смотрел на юг, потом протянул его Василию, не поворачивая головы, сквозь зубы выдавил:

– Santa Muerte.

Василий приложил бинокль к глазам и понял не сразу — так странно выглядело то, что он увидел.

Внизу, по трассе, шла колонна. Пикапы, бортовые грузовики, несколько мотоциклов — он насчитал одиннадцать машин и сбился. Кузов каждого пикапа был обшит листами железа, приваренными криво, встык, местами поверх стёкол. На боку первого грузовика был нарисован скелет в плаще, держащий косу в одной руке, а что он держал в другой видно не было: на том месте была вмятина от картечи и краска облупилась. На бортах, изнутри кабины, выглядывали стволы. Из открытых кузовов смотрели наружу лица, замотанные тряпками — Василий отвернулся, посчитал ещё раз, посмотрел снова. Человек сорок, может, пятьдесят. Они ехали дорогой, перпендикулярной той, что колонна уже прошла: дым от горящей заправки поднимался у горизонта прямой серой полосой.

Рамирес забрал бинокль, посмотрел на Василия и произнёс одно слово:

— ¿Destruimos?

Василий смотрел на колонну ещё секунд пять. Он понимал арифметику мгновенно, потому что арифметику он понимал всегда: пятьдесят вооружённых человек на одиннадцати машинах, идущие по трассе, по которой они проехали час назад. Снег лежал тонко, но хватало: два БТРа и грузовик оставляли за собой след, который заметит даже ребёнок. А эти — не ребёнок. Эти пойдут по следам. Рано или поздно. Сначала из любопытства, потом из привычки, потом из бизнес-плана. У них есть машины, есть топливо и жажда наживы. Простейшее правило выживания: выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный.

Он провёл большим пальцем по горлу.

Рамирес кивнул так, как кивают на планёрке, когда утвердили повестку дня, — и заговорил в рацию, спокойно, без пафоса, называя положения и сектора, как называл всегда. Колонна развернулась не спеша: первый БТР встал поперёк дороги в ста метрах, второй зашёл левее, за насыпь; десант на крышах сполз вниз, в борта. Василий остался в своей машине, у амбразуры, чувствуя, как дрожит ладонь на замке люка не только от страха, а еще и от начинающего заполнять всё тело адреналина.

Он успел подумать, что никогда ещё не отдавал такой приказ. Потом подумал, что утром писал маме про кино. Потом, с первым выстрелом, перестал думать.

Первый выстрел сделал пулемёт с пригорка.

Он ударил в головную машину короткой очередью — тр-р-р, как рвётся плотная ткань — и машина завертелась, врезалась в обочину и встала, осев на пробитые колёса. Через секунду заговорил второй пулемёт, с противоположного конца, — и колонна оказалась заперта между двух огней, как между створками.

Потом заговорила тридцатка с башни БТР.

Басовитый, дробный звук — не выстрелы, а сплошная дробь, будто по железному баку бьют молотком. Первый БТР бил по дальнему краю колонны, где сбились в кучу грузовики: бронебойные прошивали борта навылет, и машины вспыхивали одна за другой — не сразу, а с задержкой: сначала дым, потом огонь. Ствол дышал, из эжектора летели гильзы — латунные стаканы длиной с палец, — они падали в снег, и снег шипел, тая пятнами вокруг каждой, пока гильзы ещё катились по насту, звеня, как рассыпанные монеты. Под ними, мельче и чаще, сыпалась латунь стрелкового калибра — короткий сухой дождь, который кончался раньше, чем начинался.

— ¡Fuego, fuego! — кричал Рамирес в рацию. — ¡Metralleta izquierda, no pare!

Василий сидел в своём БТРе и смотрел через триплекс. Он слышал всё это как одно: гул очередей, треск рации, звон гильз, вой двигателя собственного БТРа, работавшего на холостых. Где-то за всем этим бил крупнокалиберный пулемёт из кузова обшитого железом пикапа — гулко, редко, с чувством: пули хлестали по башне второго БТРа, как камешки в консервную банку, и оставляли на броне вмятины с бахромой по краю.

— ¡Granada, zanja izquierda! — крикнул Рамирес.

В кювете слева, куда сползали двое, лопнула граната — глухо, буднично. Кювет замолчал.

Мотоцикл вырвался из середины колонны и пошёл вдоль трассы, юркий, быстрый, — он бы ушёл, если бы не пулемётчик с насыпи: короткая очередь, триста метров, и мотоцикл завалился набок, пропахав снежную целину, и лежал потом, крутя колесом, пока колесо не остановилось.

Пикап с крупнокалиберным пулемётом продолжал бить — уже в одиночку, неприцельно поливая пулями улицу: его экипаж, видно, был упрямее остальных. Тридцатка дала по нему три одиночных выстрела, и пикап рассыпался: железная обшивка разлетелась веером, кузов осел, и всё, что было внутри, осталось внутри.

— ¡Alto el fuego! — сказал Рамирес в рацию. — ¡Alto el fuego!

Стало тихо. Так, что стало слышно, как догорает головной пикап: потрескивало стекло, оседал остывающий металл. Потом стало слышно собственное дыхание.

Четыре минуты. Он посмотрел на часы, когда всё кончилось: ровно четыре минуты.

Десант спустился вниз и начал зачистку колонны.

Один солдат получил пулю в плечо, поверх брони, чистая рана, его бинтовал товарищ; второй был поцарапан, видимо, осколком задело. Больше никто.

Василий вылез из БТРа, когда всё кончилось, и постоял, не зная, куда девать руки.

Военные работали. Это было хуже всего — не стрельба, а работа. Они шли по машинам колонны так же, как утром шли по своим бортам: проверяли двери, открывали капоты, сливали бензин в канистры, вытаскивали ящики, пересчитывали патроны, складывали автоматы отдельно от всего остального. Никто не ругался. Никто не суетился. Двое снимали с убитых ботинки и складывали в общую кучу — не потому, что нуждались, а потому, что ботинки – это ботинки. Разалось несколько одиночных выстрелов: добили раненых.

У одной из машин солдат вытащил из кабины то, что сперва принял за гирлянду или оберег, висевший на зеркале. Только потом увидел, что гирлянда — из ушей. Высушенных, тёмных, нанизанных на леску. Солдат поморщился, повесил ожерелье обратно на зеркало — внутрь машины, — и захлопнул дверцу. Машину столкнут и подожгут вместе с ним.

Потом подъехал грузовик с лебёдкой, один из солдат забрался в кузов и выкинул оттуда моток верёвок. Василий понял, что они не для лебёдки.

Трупы мародёров начали вешать.

На фонари вдоль дороги, один за другим, через каждые двадцать метров. Молча, без голосовой команды Рамиреса, но после его кивка — солдаты знали это сами, как знают, как заправлять машину или чистить оружие. Тела поднимали на канатах, поправляли, отходили, смотрели. Потом шли за следующими. Кто-то из повешенных ещё дёргался. Машины, из которых выкачали топливо и вынули всё ценное, сталкивали к обочине в общую кучу одним из БТРов — одну за другой. Когда в кучу спихнули последнюю машину, один из солдат вылил на них канистру бензина и поджёг.

Василий сидел в БТР, у амбразуры, и смотрел, как военные «потрошат» трофейные «монстри́льос» — так их называл Рамирес: чудовища, бывшие пикапы наркокартелей, обшитые и заваренные сталью. Стекло было холодное. Солнце стояло блёклое. Вдоль дороги, одна за другой, раскачивались фигуры, и бензин догорал на обочине, и всё это делалось молча, деловито, как погрузка. Он ждал, что сейчас его будет трясти. Его не трясло. Это было хуже, чем если бы трясло: он смотрел и не мог понять, где здесь ужас, потому что ужас не приходил. Приходила только деловитость, а деловитость — это работа, а работа, в отличие от ужаса, никогда не кончается. Солдаты ему стали напоминать муравьёв.

Он подвёл итог, сидя в машине: я отдал приказ. Это сделали по моему приказу. Всё это — моя арифметика, моя цифра, моё «иначе они найдут». Идти по снегу, который запомнит следы. Идти по трассе, которая упирается туда, где живут люди, их матери, жёны, дети. Идти туда, где есть свет, тепло и еда, которые принадлежат не им, но за которыми они придут, как приходят за всем остальным.

Он повернулся к Рамиресу, когда майор вернулся с дороги — хмурый, не похожий на человека, который только что выиграл бой. Он хлопнул Василия по плечу — сильно, как бьют не утешая, а фиксируя: я здесь, ты здесь, мы оба здесь, — и сказал что-то на испанском. Быстро, тихо, глядя не в глаза, а в сторону дороги:

— Esto no se entierra. Esto se cuelga. Y lo que iban ahí dentro… eso ya no era gente.

Василий не понял. Ни слова. Он выучил за эти месяцы военный испанский до уровня раций, до уровня приказов, до уровня «стой» и «идём», — но эта фраза была не из раций. Она была длинная, с интонацией, которой он не знал: не приказ и не отчёт. Скорее — извинение.

Рамирес не повторял. Он развернулся, скомандовал возвращение, и колонна поехала дальше — к кинотеатру, за проектором.

Всю дорогу до Каракаса и всю дорогу обратно солдаты были молчаливыми и хмурыми. Никто не пел. Никто не переговаривался через рацию. Утром весёлые и бодрые, теперь они ехали молча, глядя вперёд, и Василию казалось, что едут не с пустыми пока руками и трофеями, а везут что-то другое, тяжёлое, и что вес этой ноши делится на всех поровну. Этот вес оттягивал даже его плечи.

Кинотеатр стоял нетронутым. Кинопроектор сняли за сорок минут. Это было почти святое: солдатик лет девятнадцати работал с ним, как с реликвией, — держал двумя руками, отдавал Василию лично в руки, как будто тот мог уронить. Динамики сняли вторым заходом. В подсобке нашли коробки с плёнками — испанские, старые, в серых жестяных банках. В самой глубине — две русские, с международными наклейками на боках. Василий держал их и не верил: «Летят журавли». Он оставил банку себе и молча, не сказав никому, положил под сиденье в БТР.

Домой вернулись затемно. Проектор и динамики унесли внутрь, в Сад, где уже ставили ряды скамей. У шлюза его ждала Наталия — она не спросила, как прошла вылазка, она посмотрела на его лицо и сказала: «Рамирес хочет поговорить». Василий кивнул.

Разговор был короткий. Рамирес говорил по-испански, Наталия переводила.

«Он говорит, что то, что вы оставили на дороге, — это не жестокость, — сказала Наталия. — Это знак. Такие вещи висят не для мёртвых, они висят для живых. Для следующих колонн, которые пойдут с юга, по этой же трассе. Это граница. Это предупреждение, что здесь никто ничего не возьмёт».

Василий кивнул. «А фраза, которую он сказал мне на дороге?» — спросил он. Наталия перевела Рамиресу вопрос. Рамирес помолчал и повторил — медленно, по слогам, как будто отдавал приказ, который можно запомнить, не понимая.

«Он сказал, — перевела Наталия, — что такое не закапывают. Такое вешают. И ещё он сказал, что те, кого вы уничтожили, уже не были людьми. Они сами перестали ими быть. Он видел, что они делали с теми, кого они возили в этих машинах. И говорит, что вы не должны жалеть о том, что отдали тот приказ. Солдаты стреляли не в людей».

Василий сидел молча. Потом кивнул и ушёл, не сказав «спасибо», — по-русски это выглядело бы нормально, а по-испански было бы лишним.

Вечером он сел писать в блокнот.

Мам. Сегодня я отдал приказ, от которого, я думал, меня будет трясти всю жизнь. Меня не трясло. Потом я увидел, что было в тех машинах, и понял, что они стреляли первыми — не сегодня, а за всё время, что жили. И тогда меня отпустило. Не полностью. Но достаточно, чтобы спать.

Проектор привезли. Плёнки нашли — испанские и две русские. Первым показом будет „Летят журавли“. Я рассказал через Наталью, о чём фильм, а Рамирес сказал, что это хорошо. Он знает, что такое война, — я ему верю.

Как же я скучаю по твоим пирогам с капустой. А у нас её тут даже нет.

Постапокалипсис не с точки зрения "мы выжили под ядерными ударами", а с точки зрения страны, которая... Не пострадала в процессе ядерной войны. А просто "попала" в ядерную зиму. И пытается выжить. Всё, вроде на месте (кроме связи), но... Пошёл обратный отсчёт наступления ядерной зимы. Как выжить? Как спастись, если весь мир накроет ядерный пепел на несколько лет и всё замёрзнет? Хочу делиться и дальше, интересно, куда заведёт?
Начиная с третьей главы планирую, что это будет что-то вроде дневника с активными сценами. Т.е. сначала запись из дневника Василия, а потом мы "переносимся" в те события и уже идёт обычное повествование. Третья глава - тезисное планирование. "Пришлось" отказаться от английского и испанского в тексте, т.к. это резко усложняет восприятие читателями текста. Пока всё на русском, но буду думать как придать аутентичности.
Если есть по прочтении у кого-то появятся мысли, что в книге герои ещё забыли прикинуть по запасам/подготовке, то милости прошу в комментарии. С четвёртой главы будет действовать принцип "С началом боевых действий ты понимаешь, что все планы пошли насмарку." Или нет :)

Глава 3. Первый день мира.

Дорогая мама, я знаю, что ты и так всё видишь сверху, но дай мне рассказать самому. Мы не спали почти двое суток. Тот бункер, куда нас привезли, стал уже домом. И по ощущениям, и по распоряжению Алехандро. Сад 2. Теперь официально. В Саду 1 будет правительство и командный состав, в Саду 2 – будем мы, учёные. Мы двое суток сводили таблицы питания, выращивания культур: какие нужны, какие выживут, какие будут на хранении ближайшие десятилетия, а какие мы будем выращивать в артериях жизни между нашими Садами. Обратный таймер запущен, у нас всех два месяца на строительство и обустройство убежищ. Я не знаю, как, но в крупных городах объявлен чрезвычайный режим, в Каракасе идёт эвакуация в метро, параллельно с этим там улучшается режим работы вентиляции, прямо на станциях строят городки, при этом, многоэтажные, туда же завозят пищу, особенно, скоропортящуюся, людей кормят по талонам. Ведётся перепись, кто есть кто по профессии и опыту под видом систематизации и оптимизации. Но я знаю, что ночами за нужными специалистами и их семьями приходят военные и тихо вывозят на стройку и подготовку наших Садов. В город они не вернутся. Они, по сути, Избранные. Нас будет шестьдесят тысяч Избранных. Остальных оставят хоть с чем-то, но один на один с приближающейся Зимой. И я принимаю участие в этом параде лицемерия. Не на последних ролях. Но иначе никак. Или выживут единицы или не выживет никто.

В конце нашего громадного совещания, пока мы готовили финальные цифры и списки, Алехандро покинул бункер, сказал, что вернётся позже. Но он нам пока и не нужен, нам даже удобнее обкатать модель без него. Вернётся - доложимся. Ладно, пока заканчиваю писать, солдаты сказали, что подготовили нам обед и места для сна. Реально падаю с ног, надо поспать, с кружащейся от усталости головой много не насчитаешь. Убираю блокнот, иду спать. Еда не лезет.

Василий проснулся от взволнованного гомона людей, если верить механическим часам, полученным в наследство от отца, он проспал почти одиннадцать часов. Ну или двадцать три. Так как спал одетым, он сразу вскочил и пошёл на звуки волнующейся толпы. Там он быстро нашёл «свою» переводчицу, Наталью, по мятому лицу которой тоже было понятно, что она только что проснулась. Перед взволнованными учёными стоял хмурый Алехандро с каким-то седым мужчиной в военной форме.

Алехандро ждал, пока стихнет гомон. Ждал спокойно, без команды тишины, просто стоял – и, странно, этой позой он добился больше, чем добился бы любой крик. Когда в зале осталось только дыхание и гул вентиляции, седой мужчина рядом с ним шагнул вперёд и остановился чуть позади, на полшага. Как полагается подчинённому. Хотя было видно: не подчинённый, а равный, поставивший себя так, чтобы это видел каждый.

– Дамы и господа. – Алехандро говорил без микрофона, но его было слышно по всему залу, так, наверное, умеют говорить только люди, привыкшие командовать залами. – Двое суток назад вы были участниками научной конференции. Сегодня вы – ядро проекта, у которого нет второго. Мне важно, чтобы вы понимали, с кем вы работаете, и что произошло там, наверху, за эти двое суток. Я буду краток.

Он кивнул на седого.

– Генерал Рауль Мендоса. Министр обороны Боливарианской Республики Венесуэла. С этой минуты – второе лицо государства. Человек, без которого этот проект был бы бумагой.

Мендоса не кивнул. Только обвёл зал глазами – медленно, как обходят плац, – и вернул взгляд Алехандро. Василий отметил про себя: вот человек, который за двое суток разделил страну на шестьдесят тысяч и остальных, и лицо у него было как у человека, пересчитавшего амбар.

– За истекшие сутки власть в стране изменилась, – продолжал Алехандро. – Говорю прямо, потому что вы узнаете обо всём и так, а враньё в этих стенах нам дороже всего. Национальная ассамблея приостановлена – до особого распоряжения. Вся полнота исполнительной власти принадлежит президенту. Вся полнота силовой – армии. Армия принесла присягу лично президенту. Не конституции – ей присягнули раньше. Лично.

Кто-то в третьем ряду коротко выдохнул. Наталья рядом переводила шёпотом, и Василий чувствовал, как рука её слегка дрожит на блокноте.

– Это не переворот, – Алехандро помедлил. – Переворот делают ради власти. Мы взяли власть ради выживания, и разница между этими вещами решает всё. Президент и генерал Мендоса заключили соглашение: двадцать тысяч мест в бункерах – военным и их семьям. Взамен – дисциплина, присяга и порядок. Остальные сорок тысяч избранных – здесь. Вы, инженеры, агрономы, медики, специалисты по жизнеобеспечению. Государство обменяло парламент на армию. Я бы сказал, выгодно, если бы цена была другая.

Он прошёл несколько шагов вдоль ряда первых стульев.

– Дальше. Три контингента. Первый – на границах. Колумбия, Бразилия, Гайана. Официально – защита суверенитета в момент, когда весь мир ослеп. Фактически они будут сидеть и смотреть на пустое небо, и это тоже важно: держать людей подальше от того, что им знать рано. Второй – в метро. Эвакуация идёт, вам это известно. Станции, вентиляция, городки, талоны. Третий – на изъятие. Вчерашним указом объявлена национализация всех материальных резервов в интересах фонда национального выживания. Склады, хранилища, оптовые базы. Всё уходит в общий котёл, всё регистрируется. То, что вы в ваших таблицах называли «десятилетиями хранения», уже едет к нам и на станции.

– А делить кто будет? – Голос был незнакомый, из глубины зала. Кто-то из местных – не выдержал первым.

– Общий котёл, – повторил Алехандро. – Регистрирует всё. Делит комиссия. В комиссии армия и правительство. – Он сказал это ровно, без тени иронии, и Василий подумал, что именно эта ровность страшнее любой иронии: человек даже не понял, что сказал, или понял – и больше не считает нужным прятать.

Мария сидела через два ряда впереди. Она не обернулась, но Василий видел её затылок и то, как она выпрямила спину – вот так, выпрямляясь, люди держат себя за руки, когда свободных рук нет.

– У вас два месяца, – закончил Алехандро. – Обратный таймер запущен не мной и не президентом – его запустила северная атмосфера. Всё, что вы построите за два месяца, будет тем, что будет. Всё, что не успеете, – не будет ничего. Генерал Мендоса отвечает за то, чтобы к вам подъезжало и охранялось. Вы – за то, чтобы это выросло и кормило. Вопросов нет?

Вопросы были. Василий видел их – на лицах, в шёпоте, в том, как человек двое суток назад летевший сюда со слайдами о потеплении, теперь сжимал в кармане телефон без сети. Но вопросов не последовало. Потому что вопрос был только один – тот, что сидел в каждом из них с вчерашнего письма в блокноте: а дальше, с остальными, что? И на этот вопрос никто из стоящих не собирался отвечать.

Мендоса вдруг шагнул к краю и заговорил сам – впервые. Голос был низкий, чуть хрипловатый, не громкий.

– Учёные. Я тридцать лет в армии и умел только одно: держать ряды. Сейчас держать ряды – это всё, что осталось от страны. Я говорю это без извинений, потому что извинений не будет. Вы делаете сад. Я делаю забор. Кто из нас нужнее – увидим весной. Если весна будет.

Он развернулся и ушёл к выходу первым. Алехандро проводил его взглядом, повернулся к залу и – уже другим тоном, почти усталым, человеческим:

– Обед через двадцать минут. Работаем.

Люди начали подниматься. Гомон в зале был деловым – это был звук людей, у которых появилась цель. Василий провёл рукой по своему ещё мятому после сна лицу, когда тяжелые стальные двери в торце зала с шипением разъехались.

Вошла группа в пыльных комбинезонах. От них пахло сырой землей и озоном. Впереди шел Рамирес, конвоируя пожилого мужчину в очках с толстыми линзами. Мужчина опирался на костыль, но глаза его горели лихорадочным огнем.

– Доктор Соколов, – кивнул Рамирес. – Группа глубокого бурения. Старший – профессор Вега. Он просил передать: земля под нами сошла с ума.

Вега оттолкнул руку солдата, шагнул к столу. Его голос был сорван, но звучал четко.

– Вы считаете метры бетона и калории сои. А вы должны смотреть на сейсмографы. В северном полушарии испарили литосферу. Взрывы сняли с плиты миллионы тонн веса. Плита ответила. Изостатический шок.

Он ткнул костылем в бетон.

– И Йеллоустоун. Супервулкан. Когда выбили дно Евразии и Северной Америки, магма вышибла крышку. Мои датчики в Андах, которые должны были мерить температуру воды для ваших труб, сейчас рисуют картину ада.

Мария перевела, её голос дрогнул. Клаус, стоявший рядом, медленно снял очки и начал протирать их дрожащими пальцами.

– Сколько? – спросил Алехандро.

– Пепел от городов закроет нас через два месяца, как вы и считали, – Вега кивнул Василию, признавая его правоту в цифрах. – Но сера уже там. Диоксид серы. Он поднимается быстрее сажи.

Василий шагнул к стене, но не стал писать. Он закрыл глаза, прогоняя в голове химические цепочки.

– Серная взвесь, – сказал он. – SO2 в стратосфере. Она работает как зеркало. Отводит солнечную радиацию обратно в космос.

– Она уже отводит, – прохрипел Вега. – Прямо сейчас. Температура на поверхности падает. Не из-за отсутствия солнца. Из-за того, что солнце нам больше не светит.

Василий взял мел. Рука не дрожала, но движения стали механическими, неживыми. Он стер цифру «60» и написал рядом, чуть ниже: -15°C.

– Расчеты меняются, – сказал он, не глядя на Алехандро. – Мы закладывали минус пять от сажи. Будет минус пятнадцать от серы. А в пиках – до минус двадцати пяти.

– Но срок? – жестко спросил Алехандро. – Срок в шестьдесят дней остается?

– Срок остается, – Василий наконец посмотрел на президента. В его глазах не было паники, только тяжелая, холодная ясность. – Через два месяца сажа от городов догонит серу и закончит работу. Небо станет абсолютно черным. Фотосинтез умрет везде.

Он обвел взглядом ученых.

– Эти два месяца мы будем жить в морозильной камере. Геотермальные источники, на которые мы рассчитывали для обогрева... – он повернулся к Хорхе. – Хорхе, температура воды в контурах может упасть, я не знаю, на сколько и упадёт ли. Но может.

Хорхе побледнел.

– Если температура породы падает... Теплообменники не вытянут. Нам может хватит энергии даже на то, чтобы не дать трубам лопнуть. И с такой температурой снаружи, геотермального тепла может не хватить. Нам понадобится резервный обогрев.

– Именно, – кивнул Василий. – Мы строим ковчег во время ледникового периода. У нас есть два месяца, пока не настала полная тьма. Но зима... – он сделал паузу, подбирая слово, – ...зима приближается тоже.

Вега тяжело опустился на свободный стул. Он сделал свою работу. Он принес плохие новости, и его больше не держали ноги.

Алехандро посмотрел на карту «Эдема». На двадцать два Сада. Затем перевел взгляд на цифры, написанные мелом: «60» и «-15». – Значит, – сказал президент, – мы меняем спецификации. С сегодняшнего дня мы льем бетон не только от радиации. Мы льем его против ледника. И удваиваем бурение геотермальных скважин. Нам нужно добраться до стабильного горячего потока из земли, пока она сама не остыла. Обед отменяется. Работаем.

– Кстати, про обед, мы тут обсуждали и пришли к выводу. С той диетой, что планируется, начнётся эпидемия цинги, – Жоау, тот самый ботаник, слегка бесцеремонно подошёл к Василию и Алехандро.

Василий поднял голову от карты. Мел в пальцах крошился, как сухой хлеб. Он не сразу понял, о чём речь: в голове ещё висели цифры – шестьдесят, минус пятнадцать, сорок километров. Цинга была из другого ряда. Из того, где люди умирают не от холода, а от того, что забыли про лимоны и квашеную капусту.

Алехандро посмотрел на Жоау без раздражения. Скорее с тем любопытством, с каким человек, привыкший к докладам, вдруг слышит что-то, чего в докладе не было.

– Объясните.

Жоау не стал объяснять. Он просто перечислил – так, как перечисляют сорта на рынке, без нажима:

– Маниок. Кукуруза. Пшеница. Рис. Всё это – калории. Хлеб. Но хлеб без витаминов – это смерть через полгода. Не от голода. Сначала кровоточат дёсны. Потом выпадают зубы. Потом человек перестаёт ходить. Потом умирает. Это называется цинга. Мы все учили это в школе и все забыли, потому что в школе это было про парусники и эпоху великих географических открытий.

Наталья стояла в двух шагах, у стены, с блокнотом. Она не переводила – Жоау говорил по-английски, но так медленно и так просто, что Василий понимал почти всё. Она перевела только одно слово, для Алехандро, тихо:

– Escorbuto.

Алехандро кивнул. Он знал это слово. Его знали все, кто хоть раз читал про Колумба.

– И что вы предлагаете?

– Грибы, – сказал Жоау.

Пауза. Кто-то у стены – кажется, Клаус – коротко хмыкнул. Жоау не обернулся.

– Грибы растут на отходах. На соломе. На опилках. На том, что в высшем свете не называют своим именем. Они перерабатывают то, что мы не можем переработать. Они дают белок. Витамины группы B. Их можно сушить. Их можно хранить. Им не нужен свет. Им нужно только то, что мы всё равно выбрасываем.

Василий смотрел на него. В голове медленно складывалось – не как открытие, а как узнавание. Тоннели – лёгкие. Гидропоника – кислород. Грибы – кишечник. Всё сходилось. Он сам не знал, почему не подумал об этом раньше. Может, потому что думал о радиации. Может, потому что думал о холоде. Может, потому что никогда не был голодным по-настоящему (если не считать 90е годы, но то было где-то в глубоком детстве).

– Витамин D они не дают, – сказал он. Не в упрёк. Просто чтобы проверить и закинуть удочку.

– Не дают, – согласился Жоау. – Витамин D – это свет. У нас будет свет. Мы будем облучать грибы ультрафиолетом. Это дорого. Это ещё одна нагрузка на геотермальные контуры. Но это дешевле, чем цинга.

Василий посмотрел на Алехандро. Тот молчал. Потом сказал:

– Пишите. В спецификацию.

И тут же, не оборачиваясь ни к кому конкретно, добавил:

– И отходы. Не эвфемизмами. Прямо.

Кто-то у стены – женщина-врач из Каракаса, та, что спрашивала про семью, – поморщилась. Но не сказала ничего. Мария Фернандес, стоявшая ближе всех к столу, произнесла тихо, почти себе:

– Он прав. Я видела цингу. Один раз в детстве. Это хуже, чем голод. Голодный человек хочет есть. Человек с цингой хочет только умереть.

Наталья перевела её слова для Василия – коротко, без интонации. Но он и так это знал и помнил из произведений Джека Лондона, которыми зачитывался в детстве.

Жоау уже взял мел. Он подошёл к стене, рядом с цифрами «60» и «-15», и начал чертить – не схему, а что-то похожее на грядки. Ряд за рядом. Потом провёл стрелку от одной грядки к другой, и ещё одну – обратно, к жилым блокам.

– Это не будет быстро, – сказал он, не оборачиваясь. – Первый урожай будет через полтора месяца. К этому времени мы бы уже начали терять зубы. К счастью, у большинства хватит запасов витамина С в организмах. Но если мы не начнём сейчас – мы можем не успеть.

– Полтора месяца, – повторил Василий. – Это меньше, чем шестьдесят дней.

– Да, – сказал Жоау. – Но достаточно для того, чтобы потом не было поздно спохватиться.

Он поставил точку мелом – жирную, как кляксу, – и отступил на шаг, разглядывая свою схему. Василий смотрел на стену. Там теперь было три слоя: карта бункеров, цифры, грядки. Хаос превращался в архитектуру. Апокалипсис всё больше становился похожим просто на решение задачи. С сотнями переменных и неизвестных.

Наталья подошла к Василию, тихо, почти вплотную, и сказала – по-русски, вполголоса, чтобы слышал только он:

– Он не сказал самого главного.

– Чего?

– Что грибы – это не еда. Это способ не сойти с ума. В подземелье, без солнца, без дня и ночи, люди ломаются. Грибы – это что-то живое. Что-то, что растёт. За чем можно ухаживать. Это не только про витамины.

Василий посмотрел на неё. Она не отводила глаз. В её взгляде не было ни страха, ни усталости – только та самая ясность, которая иногда приходит к людям, когда они перестают бояться.

– Вы биолог?

– Нет. Психолог. Просто на конференции была секция, и я осталась. – Она помолчала. – Я не перевожу то, что не нужно. Но иногда нужно переводить не слова.

Она отошла. Василий снова посмотрел на стену. Жоау уже спорил с кем-то из немцев – про влажность, про плесень, про то, какие грибы можно есть, а какие нельзя. Голоса были деловые, почти весёлые. Страх ушёл. Осталась работа.

Алехандро стоял рядом с Василием и смотрел на схему. Потом сказал, негромко:

– Мы строим не убежище. Мы строим какой-то организм.

– Да, – сказал Василий.

– Значит, у нас будут не только лёгкие. У нас будет желудок.

– Я надеюсь, у нас будет не только желудок. У нас будет полноценный организм, почти автономный организм.

Алехандро улыбнулся – впервые за всё время, что Василий его знал. Улыбка была усталая, но настоящая.

– Хорошо, – сказал Алехандро и посмотрел на цифру 60 на стене. – Сделайте так чтобы этот ребёнок родился вовремя и доношенным.

Алехандро хлопнул Василия по плечу и ушёл куда-то с военными. А Василий вспомнил шутку из студенчества. «Одни грибы тебя накормят, другие – покажут мультики, третьи – познакомят с богами, а то и отправят к ним.» Хмыкнув, он почувствовал чей-то пристальный взгляд в спину. Хорхе стоял в трех шагах, скрестив руки на груди. Океанолог выглядел так, словно только что поднялся из затопленной шахты: на лице – пот и серая пыль, на халате – мокрые пятна.

– Она не пойдет, – сказал Хорхе вместо приветствия. – Та вода, что мы тянем из нижних горизонтов геотермала.

Василий молча ждал. Он уже чувствовал, что сейчас полетят и их предварительные расчеты по теплу.

– Она грязная, – продолжил Хорхе, подходя ближе. – Не радиация, радон уходит с паром. Абразив. Мелкодисперсный песок, вулканический пепел, соли. Мы прогнали её через тестовый контур. На выходе – взвесь, которая сожрет прокладки насосов за неделю. И самое паршивое – при конденсации в трубах выпадает сульфат кальция. Мы строим не водопровод, а коралловый риф.

– Теплообменники встанут, – кивнул Василий. – Засорятся. – Не просто встанут. Они лопнут. Давление вырастет, а сечение упадет. Мы не можем греть Сады этим кипятком в чистом виде.

Хорхе выдержал паузу, давая Василию осознать масштаб проблемы, а затем разложил несколько листков бумаги. Там была набросан приблизительный чертёж сложной системы фильтров.

– Решение – каскад. Мы не очистим её до состояния слезы. Это глупо, у нас нет столько реагентов. Мы разделим поток.

Он начал рисовать прямо поверх своих черновиков.

– Первый контур: Геотермальная вода. Идет в теплообменники. Отдает тепло. На выходе мы снимаем с неё только крупный песок и часть солей. Это техническая вода. Грязная. Но её много. Ею будем мыть полы в тоннелях, охлаждать оборудование, смывать пыль в технических зонах.

– А люди? – спросил Василий. – Пить? Мыть лицо?

– Нет. Для людей – второй контур. Артезианский. Мы уже пробурили пробную скважину в восточном штреке. Глубина – четыреста метров. Чистая гранитная плита.

Хорхе выложил листок с распечатанным анализом. – Смотрите. Радон – ноль. Минерализация – в норме. Она ледяная, но её можно греть тем самым «техническим» сбросом, который мы не знаем куда деть.

Василий подошел к схеме, прищурился.

– Объемы? – спросил он.

– Геотермал – это пожарный шланг. Артезиан – это пипетка. Одной скважины не хватит даже на кухню. Чтобы напоить шестьдесят тысяч, нам нужно бурить сеть. А у нас один буровой станок, и он сейчас буквально вгрызается в магму.

– Ладно, – Василий взял мел. – С питьевой водой решим. Что с гидропоникой? Маниок. Кукуруза.

Хорхе замялся. Это было видно по тому, как он переступил с ноги на ногу. – Я хотел предложить пустить техническую воду на полив, – сказал он тише. – После грубой очистки. Она теплая. Это и дополнительный нагрев.

Василий замер с поднятым мелом. Он посмотрел на Хорхе, потом на схему «Эдема» на стене. На двадцать два Сада.

– Нет, – сказал он ровно.

– Василий, фильтры уберут песок. Соли для растений не так критичны, если контролировать pH...

– Нет, – Василий положил мел на пол. Звук получился неожиданно громким. – Растения впитают всё. Маниок заберет из почвы литий, мышьяк и остатки солей. Мы съедим маниок. Мы получим отравление не от радиации с севера, а от собственной еды. Это медленная, красивая смерть в тепле с полными животами яда. Мы не для этого тут всё строим.

Хорхе молчал. Он смотрел на Василия, и в его глазах океанолог видел не гнев, а холодную решимость.

– Значит, полив тоже артезианской? – спросил Хорхе. – Но её мало.

– Значит, ищем баланс, – отрезал Василий. – Грибам, Жоау сказал, нужно много влаги. Пусть ваши технари придумают, как увлажнять грибные фермы вашим «техническим» туманом. А для корней – только чистая вода. Даже если её придется носить ведрами. В качестве удобрений можно использовать фекалии в том числе. Главное, не переборщить.

Хорхе несколько секунд смотрел в стену, переваривая. Затем кивнул. – Хорошо. Разделение. Техническая – на быт и сброс тепла. Артезианская – на биологию. Я соберу группу. Начнем собирать фильтры из того, что выгребли из университетов и лабораторий.

Он развернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях. – Василий. Если мы не успеем пробурить достаточно скважин до того, как упадет внешняя температура, растения умрут. Не от химии. От холода в почве.

– А если не пробурить артезианские скважины – они засохнут. Хоть и в тепле. А, значит, копайте быстрее, – ответил Василий, снова поворачиваясь к своей стене. – И скажите военным чтобы срочно искали ещё бурильные установки, нам даже две не помогут, их нужен десяток, не меньше.