Творческая группа САМИЗДАТ

Агния сглотнула. Горло пересохло, язык словно стал слишком большим для рта.

— Я не буду подписывать, — Чуть громче, но всё ещё неуверенно. Чувствуя, что её слова уже давно не имеют веса, но с надеждой, что она всё ещё человек. Отто поднял глаза на сидящую перед ним пациентку. Не резко — медленно, как человек, который заранее знает ответ.

— Ты сейчас путаешься, это ожидаемо.

Он подошёл ближе. Пол под ногами не скрипнул. Здесь вообще почти ничего не издавало звуков, кроме мед. аппаратуры. Даже шаги казались чем-то лишним.

— Я не путаюсь, я просто… не хочу.

Отто посмотрел на монитор. Потом — на неё. Его взгляд скользнул по контурам тела хрупкой, болезненной на вид девушки: подтянутые ноги, напряжённые плечи, пальцы, вцепившиеся в простыню так, что ткань собралась в тугие складки.

— Это уже не имеет значения. Мы это уже проходили.

Он взял планшет и положил его на кровать, рядом с её коленями. Экран светился ровным белым, линия подписи была подчёркнута тонкой серой полосой. Всё выглядело слишком аккуратно. Слишком правильно.

— Агния, без этого мы не можем продолжать. Ты не понимаешь, не помнишь. Не спорю, понимаю, тебе страшно. Но ты уже давала согласие на это, осталось поставить подпись.

«003» посмотрела на него снова. Взгляд был мутным, но в нём появилось что-то упрямое, цепляющееся.

— А если я не соглашусь? Даже если согласилась раньше. Сейчас же я передумала. Тем более я не помню этого..

Он сделал короткую паузу. Ровно такую, какую позволял себе в разговорах с администрацией.

— Тогда мы фиксируем отказ. И переводим тебя в общее отделение.

Это прозвучало достаточно резко и убедительно, чтобы заставить Коваль задуматься над тем, что будет после. Агния хотела что-то сказать, но тут же замялась и замолчала, не найдя в себе то ли слов, то ли сил ответить.

Шварц одобрительно кивнул. Он протянул руку, чтобы коснуться феникса, она успела отпрянуть, но тело словно ударилось об воздух, не давая шанса отодвинуться на достаточное для спокойствие расстояние.

— Не трогайте меня.. — уже знакомое чувство тошноты вернулось в горло, по телу пробежала дрожь.

— Я обязан, ты не в стабильном состоянии. — Он взял её за запястье. Не резко. Его пальцы легли точно и уверенно, словно он делал это десятки раз. Кожа под ними была холодной, по ней бежала бесконечная дрожь, больше похожая на судороги, пульс был неровным, слишком быстрым.

— Ты дрожишь, — сказал Отто. Будто это что-то новое в их нынешних диалогах. — Тебе трудно удерживать фокус.

— Потому что вы рядом.

На секунду — почти незаметно — его пальцы напряглись сильнее. Потом давление стало прежним. Лампа моргнула на секунду погрузив их в темноту.

— Не выдумывай причин, смотри, — он подвёл её руку к экрану. Палец коснулся стекла. Оно было тёплым.

— Я не буду.. — повторила она. Теперь почти шёпотом. Пациентка попыталась вырвать руку, но явно была бесповоротно помещена в эту яму, выхода откуда не видел даже Бог.

— Ты уже здесь. Процесс запущен.

Палец дрожал, соскальзывал. Линия получалась рваной, неуверенной. Система не принимала ввод.

— Не дёргайся, — сказал он тихо. — Ты мешаешь фиксации.

Он изменил угол, слегка усилил давление. Не больно — достаточно, чтобы движение стало контролируемым.

Экран мигнул.

СОГЛАСИЕ ПОЛУЧЕНО.

Агния резко выдернула руку и прижала её к груди, словно защищая. Дыхание стало частым, прерывистымСлова повисли между ними, не встретив сопротивления. В палате было слишком много пространства для такой фразы — она утонула в стерильном воздухе, растворилась в ровном писке аппаратуры. Монитор рядом с кроватью мигнул, зафиксировав скачок пульса. Красная линия дрогнула и вернулась в норму.

— Я не это… — начала она. — Я не…

Отто смотрел в планшет: точное время подписания документа, биометрические данные и подпись Агнии – всё было на месте. Мысленно врач уже находился в холодно-пустой операционной, в который ощущался до боли знакомый запах спирта и, препарировал «кульминационный» проект всей его жизни, его «Феникс». Спустя несколько секунд тягостного молчания позади Шварца послышалось рвущее трение дермантина (цвета запёкшейся крови, которой была обшита дверь изнутри) о истёртый от времени линолеум. На пороге стоял профессор Зигер.

— Как Ваш проект, Отто? Она дала согласие?

Врач оторвал взгляд от мигающего графиками гаджета и перевел его на приближающуюся фигуру руководителя проекта. Он всегда осуждал Зигера за то, как тот относится к своей работе, но его безалаберность и нейтралитет давал волю желаниям и возможностям.

— Да, Гер. Всё, что необходимо – здесь, получено.

Шварц протянул планшет начальству. Руки могли сейчас дрожать, внутри он беспокоился, что в последний момент его запрос отклонят. Но приходилось сохранять лицо и перед пациентом, и перед руководством. Последний взял планшет из рук Отто и посмотрел вниз листа, где остались данные под расшифровкой «Проект «Агония»-003». Начальник поднял глаза:

— Тогда работай, и без сюрпризов. Надеюсь, это последний твой подобный запрос. Этот проект уже обошёлся нам слишком дорого. Разве нам нужны проблемы с этическим комитетом?

Недовольный голос Зигера чётко давал понять, что долгое время терпеть и содержать проект на своей научной базе он не намерен.

— Да, разумеется, Гер. Это последняя корректировка. Уверяю, без неё проект «Феникс» будет обречён. После использования нейростима «Феникс» появился побочный эффект в виде потери памяти, только за счет «Эос» я могу исправить наше положение.

Тяжело вздохнув и покачав головой, Проверявший развернулся и неспешно вышел из комнаты, проронив напоследок: «Не подведите меня, Шварц.»

Когда дверь за начальником закрылась, Отто смотрел в глаза Агнии. Пустой сосуд, что безвольно сидел на кровати пытаясь осознать то, что произошло и произойдёт в дальнейшем. Лицо нейрохирурга ничего не выражало, но внутри он чувствовал раздражение и злость на человека, который угрожает его проекту. Вместе с тем, ждал момента, когда ему удастся завершить свою работу. Отто нужно было выместить злость, но прямо сейчас перед ним была лишь Агния, что уже ничем не могла его развлечь.. Он видел и чувствовал, как с каждым сеансом её ненависть и отвращение к своему врачу растёт в геометрической прогрессии.

— Ложись и отдыхай. Через несколько часов тебя ждёт серьёзная операция. После неё тебе станет… лучше.

Агния смотрела на него, не моргая. В её взгляде не было ни понимания, ни протеста. Только пустое, вязкое ощущение утраты — без названия. Глядя на безучастность девушки Шварц встал и, взяв электронный документ в руки, вышел из её… клетки. Иначе она уже и не думала о месте, в котором находится.

Агния не знала, что именно только что произошло и на что её подписали. Однако, что-то внутри неё не давало покоя, поднимая внутри тревогу и желание спрятаться как можно дальше от этого монстра в белом халате. Её тело каждой клеткой чувствовало: ей нельзя туда, нельзя ложится под нож. И всё же поделать она ничего не могла. Тошнота сменилась комом в горле, за которым, как обычно последовали слёзы и мелкая дрожь. Девушка легла на кровати в позу эмбриона, руками схватившись за свои волосы. Чувство неправильности и опасности не оставляло её. Так она провела следующие несколько часов лишь с одной мыслью: «Как, чёрт возьми, мне отсюда сбежать»..

Тяжелая дверь скрипнула, жалобно, как старик. Ярослава не обернулась, продолжая всаживать иглу в ткань, будто это была плоть врага. В комнату ввалился смрад — перегар, застоявшийся пот, лук и что-то кислое, рвотное.

Мезенмир стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, иначе бы упал. Лицо красное, одутловатое, с капельками испарины на лбу. Дорогая рубаха из беленого льна расстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, некогда крепкого мужа.

Ярослава сидела у слюдяного оконца, пытаясь поймать последние лучи серого осеннего солнца. В руках пяльцы, на коленях — тяжелый бархат, предназначенный для праздничного кафтана. Только праздников в этом доме давно не было. Иголка с жемчужной нитью входила в ткань с сухим, неприятным треском, похожим на хруст ломаемых жучиных лапок.

Стежок. Еще стежок. Терпение.

Снизу, со двора, долетел пьяный, гогочущий смех, а усыпанную крошками от пирога и пятнами пролитого вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он. Звук вышел влажным, мерзким. — Всё иглой тычешь? Глаза портишь, красоту свою… товарную?

Яра наконец отложила пяльцы. Повернулась медленно, с тем спокойным достоинством, которое всегда бесило брата больше, чем слезы.

— Отец звал, — язык Мезенмира заплетался, глаза плавали в мутной поволоке. — Опять бредит. Иди, утри ему слюни. Я не нанимался за смер следом — сдавленный девичий визг. Не радостный, а испуганный, какой издает дводящим стариком горшки выносить. Я наследник, а не нянька.

— Ты бы хоть раз к немуровая девка, когда ее зажимают в темном углу конюшни. Ярослава замерла, игла зависла над тканью.

Мезенмир. Брат опять гуляет.

Тяжелые трезвым зашел, брат, — голос Ярославы был тихим, но холодным, как ноябрьский ручей. — Ему немного осталось. А он ведь тебе вотчину оставит. Власть оставит.

М шаги на лестнице. Дверь в горницу не открылась — она распахнулась от пинка, удаезенмир вдруг захохотал. Смех был похож на кашель, он согнулся пополам, прившись о стену так, что с потолка посыпалась труха.

В комнату ввалился Мезнул тяжелую дубовую скамью, отбив, наверное, палец, но боли не почувствовал.

— Вотчину?! Какую вотчину, дура?! — он шагнул вглубь комнаты,енмир. Его лицо, некогда красивое, сейчас лоснилось от жира и пота, глаза были мутными, а рот кривился в полупьяной ухмылке. Рубаха рас нависая над сестрой. — Долги он мне оставит! Да счета от этих шарлатанов-знахарей!

Он махнул рукой куда-то в сторону стены, за которой медленно умирал глава рода.

— Все серебро, что было, ушло на его гнилую ногу. На заморские мази, на нашептывания волхвов, на жирную жратву, которую он и переварить-то не может! А теперь ты мне мораль читаешь? Ты, на которую шелка покупали, пока я в рваных портах ходил?!

Ярослава встала. Она была ниже брата, но в этот момент казалась старше.

— Не кричи. Слуги услышат.

— Пусть слышат! — взвизгнул он, но тон сбавил. В его глазах мелькнул страх — тот самый животный страх нищстегнута до пупа, являя миру впалую, но жилистую грудь, на которой застряли крошки от пирога и, кажется, засохшая капля вина.

— Сидишь, царевна? — рыгнул он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть. — Всё иглой тычешь? Словно паучиха в углу.

Он шагнул внутрь, и с ним в комнату ворвался запах перегара, лука и дешевых благовоний, которыми душились девки с посада. Ярослава медленно отложила вышивку. Спина её оставалась прямой, как натянутая струна.

— Отец звал, — бросил Мезенмир, подходя к столу и бесцеремонно хватая кувшин с водой. Пить он не стал, лишь плеснул себееты, который и толкал его на дно бутылки. — Ну ничего… Скоро все наладится. С на лицо, отфыркиваясь. — Опять бредит. Иди, утри ему слюниветозар богат. У него земли — краев не видать, у него холопов сотни. А главное — он за тебя отсыпал столько, что нам хватит долги раздать и еще останется пожить всласть.

Ярослава почувствовала, как внутри всё леденеет. Она знала это. Слышала шепотки. Я не нанимался за смердящим стариком горшки выносить. Мне еще... — он сально ухмыльнулся, — делами заниматься надобно.

Яра подняла на него глаза. В них не было страха, только бесконечная усталость и презрение, которые она даже не пыталась скрыть.

— Делами? — переспросила она тихо. — Ты бы хоть раз к нему трезвым зашел, брат. дворовых, видела алчные взгляды, которыми отец провожал посланников своего "старого друга". Но Он ведь тебе вотчину оставит. В глаза бы ему посмотрел, пока он видит.

Лицо Мезен слышать это вслух, так просто и грязно…

— Я не вещь, Мезенмир.мира перекосило. Упоминание наследства действовало на него, как искра на сухой

— Вещь! — он вдруг сделал выпад, быстрый для пьяного, и схватил её за толстую порох. Он с размаху пнул дубовую скамью, опрокинув корзину с ни русую косу у самого основания.

Боль обожгла кожу головы. Брат дернул, заставляя её запротками.

— Вотчину?! — захохотал он лающим, злым смехом. — Да какуюкинуть голову, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. Изо рта его несло г вотчину, дура?! Он мне одни долги оставит да лекарские счета! Все знахари внилью не меньше, чем от отцовской ноги.

— Самая дорогая вещь в этом доме, — про округе уже карманы набили моим золотом! На тебя всё уходит, да на его болячки! Терем сыпется, крыша течет, а мы жемчуга переводим!

шипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Светозару плевать на тОн вплотную подошел к сестре, нависая над ней. Яра чувствовала его горячее, злововою гордость. Ему наследник нужен, пока он сам в могилу не лег. Будешь шелка носить, пить сладко, есть жирно. А ночью потерпишь. Стариковские чресла холоднное дыхание.

— Ну ничего... — голос брата стал вкрадчивым, липким. — Скоро всё поправим. Светозар богат. У его земель край не виден, железо роетные, да быстрые. Кряхтит-кряхтит, да и кончит. Не убудет с тебя.

Ярослава смотрела на него, не моргая. Она не дала ему удовольствия увидеть страх. В её глазах плескалось презрение — густое, темное.

— Пусти, — сказала она.

— Не смотри на меня так, волчонок, — он оскалился, но хватку осла, лес корабельный валит. Он за тебя хорошо отсыпал, щедро. Взял, не торгуясь.

Сердце Ярославы пропустило удар, но лицо осталось каменным.

— Продал, значит? Как кобылу на ярмарке?

— Пристроил! — рявкнул Мезенмир. — Скоро заживем. Я долги раздам, крышу перекрою... губил, а потом с силой оттолкнул её. Ярослава ударилась бедром о край сундука, но устояла. — Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, что мы получим? Завтра приедут люди Светозара — проверить "товар". Чтобы причесана была, умыта и рот свой открывала только для того, чтобы улыбаться. Поняла?!

Он развернулся, пошатнулся, едва не снеся плечом лучину, и вышел, громко, с треском хлопнув дверью.

Ярослава осталась стоять посреди полутемной комнаты. Тишина вернулась, но теперь в ней звенело эхо его слов: "Дороже золота". Оналять буду, как положено боярину! А ты, сестрица, будешь шелка носить. Да стариковские чресла греть по ночам. Говорят, Светозар жену свою прошлую до смерти загонял любовью, хоть и стар. Вот и старайся.

Он протянул руку и схватил её за толстую русую косу, резко дернув назад, заставляя запрокинуть голову. Ярослава зашипела от боли, вцепившись пальцами в край стола, но не закричала. Брат приблизил своё потное лицо к её лицу, глядя в глаза с мутной ненавистью неуда медленно провела ладонью по волосам, поправляя растрепанную косу. Рукичника.

— Не смотри на меня так, волчонок, — прохрипел он. — Не скалься. Стерпится — слюбится. Или ты думаешь, твоя целка дороже золота, не дрожали. Она вытерла щеку, куда попала слюна брата, рукавом, жестко что мы уже в сундуки уложили? Ты — вещь, Яра. Дорогая, красивая, но ве, до красноты.

В её душе, там, где еще вчера теплилась детская надежда на чудощь. И я рад, что мы тебя наконец сбыли.

Он с силой оттолкнул её. Яро, на то, что отец одумается, что брат вступится — теперь лежал лишь серый, холодный пепеслава ударилась плечом о стену, но устояла на ногах. Мезенмир, потерял.

Она поправила платье и шагнула к двери. Нужно было идти к отцу. Нужнов к ней интерес, развернулся и побрел к выходу, шатаясь.

— Иди к было посмотреть в глаза тому, кто продал её, чтобы продлить свою агонию еще на пару месяцев.

Ко отцу, — бросил он через плечо. — И радуйся, что не за холопа отдали.

ридор тонул в сумраке. В нишах стояли миски с молоком для домового, но молокоДверь за ним захлопнулась с грохотом.

Ярослава медленно выдохнула. Она прокисло и подернулось желтой пленкой — плохой знак. Никто не менял его. Хо провела ладонью по месту, где рука брата касалась её волос, словно желая стереть грязь.зяева забыли о Духе Дома, занятые своими грехами.

Ярослава подошла к двер Затем рукавом отерла лицо. Слез не было. Было только ощущение, что внутри неё, в груди, где раньше теплилась надежда, жалость и детская привязанность к родне, теперь остался толькоям отцовской опочивальни. Оттуда тянуло тяжелым, тошнотворным запахом разлагающегося мяса, который не могли перебить ни пучки сушеной полыни, развешанные по углам, ни курящийся ладан.

Внутри, на огромной перине, под грудой ме холодный серый пепел.

Она поправила сбившееся платье и пошла в покои отца.ховых одеял, лежало то, что осталось от когда-то грозного воеводы. Лицо боя

Там было еще темнее. Окна завешены плотной тканью — свет резал боярские глаза. Нарина Мстислава было серым, проваленным, словно череп, обтянутый пергаментом. Губы потрескались.

Но хуже всего была нога, выставленная из-под одеяла. Повязка сби огромной, застеленной мехами кровати, утопая в подушках, лежало нечто, мало напоминавшее человека. Кожа да кости, обтянутые желтым пергаментом. Седая борода всклокочена, на лбу выступила испарина.

— Яра... — прохрипеллась. Язва на голени напоминала черный, жадный рот с гнилыми белыми краями. Она сочилась сукровицей, пачкая дорогие простыни.

— Яра?.. — голос отца был похож на шуршание сухих листьев. — Ты здесь?

— Здесь, батюшка, — она подошла, но не взяла его за руку, как делала раньше. Она встала в ногах, глядя на язву.

— Сын… Мезенмир сказал… сказал тебе?

— Сказал. Что ты продал меня Светозару.

Боярин дернулся, сморщился от боли. В мутных глазах мелькнула обида.

— Не продал… Пристроил. Он… кха старик, услышав шаги. Он не повернул головы, сил не было.

Ярослава подошла, взяла тряпицу из чаши с водой, отжала и приложила к горячему лбу отца. Он приоткрыл один мутный глаз.

— Воды...

Она поднесла кубок к его потрескавшимся губам. Он пил жадно, проливая воду на бороду.

— Брат сказал... ты уговор скрепил, — тихо произнесла Ярослава, ставя кубок на место.

Мстислав тяжело вздохнул. В его груди что-то забурлило.

— Для твоего же блага, дочка, — просипел он. — Светозар — друг мой старинный. Му-кха… — кашель разорвал его грудь. — Он богат. Он друг. У него земли плодородж достойный. Богатый. Ты ни в чем нужды знать не будешь.

— Кроме счастья? — спросила она. — Ему шестьдесят лет, отец. Он в гробу стоит одной ногой. А другуюные… даже рудник есть… Ты не будешь знать нужды. А я… мне нужны лекари, Я в мой подол сунуть хочет, чтобы молодостью напитаться.

— Молчи! — неожиданно тверра. Есть знахарь в Киеве… говорят, чудеса творит… Если бы только доплатить…

до сказал боярин, и его костлявая рука цепко схватила её за запястье. — ВсёЯрослава смотрела на него и видела не отца. Она видела чужого, жалкого старика, решено. Согласие дано. Завтра сватовство официальное, а через седмицу — который готов бросить в топку жизнь собственной дочери, лишь бы выиграть себе лишний вздох, лишний день бесплодной борьбы с неизбежным. Он не думал о её судьбе. Он думал о своем страхе перед смертью свадьба. Я хочу умереть спокойно, зная, что пристроил тебя.

— Ты хочешь умереть спокойно, зная, что Мезенмир не пустит тебя по миру за лекарства, — жест.

— Значит, все решено? — спросила она ровно.

— Уже просватана. Удако ответила Ярослава, вырывая руку.

Отец отвернулся к стене.

— Урили по рукам, — прохрипел отец, отворачиваясь к стене. — Ступай. Принеси воды. И скажи брату… пусть лекаря нового ищет. Деньги скоро будут.

Ярослава вышла. Она не стала кланяться.

В коридоре было пусто. Снизу все так же доносился пьяный хохот брата.

— Деньги будут, — прошейди, — глухо сказал он. — Неблагодарная. Я спасаю тебя от брата.птала она в пустоту. — Но меня здесь не будет.

Ее взгляд упал на маленькую дверцу, ведущую на черный ход, где обычно ходили слуги. В голове зрел план. Безумный, Думаешь, когда я помру, он тебя жалеть будет? Он бы тебя первому встречному продал или страшный, но единственно верный.

Она направилась не за водой. Она пошла искать Весняну.

Глава 2. Две капли

Река была свинцовой и злой. Осенний ветер гнал по воде мелкую рябь, срывал с прибрежных ив последние пожухлые листья и бросал их в поток, как монеты в пасть нищему.

Весняна стояла на мостках, стояла на коленях уже битый час. Ледяная вода обжигала, выкручивала суставы, делая пальцы негнущимися, как сухие ветки. Руки её покраснели, вздулись, костяшки покрылись коркой треснувших цыпок, из которых сочилась кровь при каждом сжатии холстины.

Она стирала. Не своё — у неё было лишь два платья, и одно было на ней. Она стирала портки кузнеца за кусок черствого хлеба.

Мать умерла в прошлый сенокос, тихо угаснув от нутряной боли, и Весняна осталась одна в пустой, покосившейся избе. Защиты не было. В деревне её не любили, сторонились, словно прокаженной. Бабы зло шипели вслед: "барское отродье", "сучья кровь". Мужики провожали липкими взглядами, зная, что за неё некому заступиться — ни отца, ни брата, ни мужа. Только грязный подол и голодные глаза.

— Эй, "барышня"!

Звук упавшего камня плеснул водой ей прямо в лицо. Весняна зажмурилась, утирая холодные брызги плечом.

На берегу стоял Микула, рябой пастух, от которого вечно несло кислым молоком и навозом. Он скалился, почесывая пах сквозь грубую штанину.

— Чего такая гордая? Жопу кверху задрала, а на добрых людей не смотришь?

Весняна молча опустила очередную рубаху в воду. Отвечать нельзя — только хуже будет.

— Приходи вечером на сеновал, — не унимался Микула, подходя к самому краю мостков. Сапоги у него были смазанные, жирные — богатые для таких мест. — Я там тепленькое местечко пригрел. И хлеба тебе дам. С маслом! Слышишь, девка? С маслом!

Руки Весняны замерли в воде. Желудок предательски сжался, скрутившись в тугой узел. Хлеб. Мягкий, без лебеды и опилок. И масло… желтое, тающее на языке, сытное. Она забыла вкус масла. Последний раз она ела его еще при жизни матери.

Она подняла на него глаза. Серые, холодные, пустые.

— Иди, куда шел, Микула, — голос прозвучал хрипло. — Вода холодная, смотри, не оступись.

Пастух сплюнул в воду, едва не попав ей на белье.

— Ишь, цаца. С голоду сдохнешь, а всё нос воротишь. Смотри, барышня, зима близко. За сухарь приползешь, да я, может, не пущу.

Он ушел, насвистывая. Весняна закусила губу до боли, чтобы не заплакать. Плакать было нельзя. Слезы — это вода, а от воды только холоднее.

***

Когда солнце скатилось за лес, окрасив небо в цвет гематомы, Весняна проскользнула через дыру в частоколе боярской усадьбы. Она двигалась бесшумно, как кошка, прижимаясь к земле. Если дворовые псы залают — беда. Если холопы увидят — побьют. Но голод гнал её вперед.

Она замерла за старым амбаром, там, где разрослись огромные лопухи и крапива в человеческий рост. Это было их тайное место.

Шорох шагов. Легких, почти невесомых. Не таких тяжелых, как у слуг.

Ярослава.

Дочь боярина появилась из сумерек, закутанная в темный платок, но из-под него выбивалась золотая нить дорогого убруса. Она огляделась и юркнула в тень лопухов, где сидела Весняна.

— Пришла? — шепотом спросила Яра.

Вместо ответа Весняна протянула руку — грязную, с обломанными ногтями. Ярослава поспешно достала из складок широкого рукава сверток, теплый, пахнущий так одуряюще, что у Весняны закружилась голова.

Пироги. С мясом. И еще — большая шаньга с творогом.

Весняна вцепилась в еду зубами, как дикий зверь. Она не жевала — глотала кусками, чувствуя, как жир течет по подбородку, по пальцам, обжигая язык. Она давилась, кашляла, но продолжала есть, боясь уронить хоть крошку в грязь.

Ярослава сидела напротив, на корточках, стараясь не запачкать подол. Она смотрела на жадность подруги со странной смесью жалости и брезгливости, но молчала, пока та не доела последний кусок.

В лунном свете, пробивающемся сквозь рваные облака, они были похожи. Так пугающе похожи, что становилось жутко. Один овал лица, одни высокие скулы, доставшиеся от отца-боярина, один разрез больших серых глаз. Даже русые косы вились одинаково.

Если бы отмыть сажу с лица Весняны и снять с неё пропитанное потом рубище… Если бы одеть её в парчу, а Яру — в тряпье… Даже родная мать не различила бы. Природа сыграла злую шутку: отлила две монеты, одну бросила в грязь, другую положила в бархатный кошель.

Весняна, наконец, отвалилась от стены амбара, сыто рыгнув. Она тщательно облизала пальцы, каждый по очереди, слизывая дорогой жир. Теперь она могла говорить.

— Что случилось? — спросила она, заметив, что подруга не притронулась к своему куску пирога, который тоже принесла. — Чего лицо, как у покойницы? Отец помер?

— Нет… Лучше бы помер, — выдохнула Ярослава, обхватив колени руками. Голос её дрожал. — Он совсем плох головой, Весняна. Боли его извели. Он… он продал меня.

— Чего? — не поняла Весняна.

— Друг его приезжает. Светозар. Через седмицу будет. Сваты, пир… и всё. Свадьба.

— Богатый? — деловито спросила Весняна.

— Очень. У него земли за лесом, деревни, рудник железный…

Яра всхлипнула, спрятав лицо в ладонях.

— Он старик, Весняна! Дряхлый, лысый пень! Ему шестьдесят! Жен он своих в гроб загнал родами. И меня загонит. Брат хохочет, говорит, что я долги их закрою своей... честью. Я не хочу. Понимаешь? Не могу! Я сегодня на реку смотрела. Омут глубокий у мельницы. Лучше туда, чем под старика ложиться.

Весняна замерла. Она медленно перевела взгляд с заплаканного лица подруги на её руки. Чистые. Белые. Ни одной трещинки, ни одного ожога. На пальце — колечко с бирюзой.

В серых глазах Весняны, только что бывших сытыми, вспыхнул темный огонь. Огонь той самой черной, липкой зависти, что разъедает душу сильнее, чем щелок разъедает грязь.

— В омут? — тихо переспросила она. — Дура ты, Ярка. Набитая, сытая дура.

Ярослава подняла голову, удивленно хлопая ресницами.

— Ты чего?..

— В омут она собралась! — зашипела Весняна, подаваясь вперед. — Жрать досыта каждый день. Спать на пуху, а не на гнилой соломе, где блохи заедают! Зимой у печи сидеть, в мехах, а не дрова считать — хватит ли до утра, чтобы не околеть!

— Но он старый... противный...

Весняна схватила Яру за запястье, больно сжав своими грубыми, сильными пальцами.

— И что, что старик?! Да хоть леший, хоть черт лысый! Зажмурилась, зубы стиснула, потерпела пять минут — и всё, королева! Хозяйка! Ему сдыхать скоро, сама сказала. А потом ты вдова богатая, сама себе голова!

Она отпустила руку Яры, оттолкнув её.

— Ты жизни не нюхала, боярышня. Ты не знаешь, каково это — когда рябой пастух тебе кусок хлеба за задраный подол предлагает. А ты думаешь, соглашаться или нет, потому что жрать хочется так, что живот к хребту прилип! Я бы душу дьяволу продала, слышишь? Душу бы вырвала и отдала, лишь бы на твое место попасть. В твою "тюрьму" золотую.

Ярослава замолчала. Она смотрела на Весняну и впервые видела не просто подругу по тайным встречам, не просто бедняжку-сестру по несчастью. Она видела голодного волка, который готов перегрызть глотку за кость.

Она смотрела на своё искаженное нищетой отражение.

На их одинаковые глаза. На одинаковый рост. На голод в глазах одной и страх в глазах другой.

И тогда в голове Ярославы, словно яркая, ослепительная вспышка молнии, ударила мысль. Безумная. Грешная. Гениальная.

Спасение. Для них обеих.

— Весняна, — прошептала Яра, и голос её стал твердым, как лед на той самой реке. — Тебе не надо продавать душу дьяволу. Я могу отдать тебе это место. Даром.

Весняна недоверчиво сощурилась:

— Сдурела?

— Нет. Поменяемся.

— Чего?

— Ты выйдешь замуж за Светозара. Вместо меня. А я уйду. Уйду в твою свободу.

В кустах лопухов повисла тишина, тяжелая и густая, как кровь. Весняна смотрела на Яру, и в её глазах страх медленно уступал место жадной, невероятной надежде.

Глава 3. Сговор

Старая черная баня стояла на отшибе, у самого края оврага, словно покосившаяся избушка лесной ведьмы. Внутри пахло сажей, прелыми березовыми листьями и затхлостью. Сюда давно не ходили мыться — боярин предпочитал новую мыльню, поближе к дому, а эту оставили паукам и теням.

Для заговора места лучше было не сыскать.

Ярослава сидела на почерневшем от времени полке, сжимая холодные руки подруги в своих. Лунный свет падал сквозь крошечное оконце узкой полоской, освещая их бледные, искаженные тревогой лица.

— Ты сдурела? — прошептала Весняна, когда Яра выдохнула свой безумный план. Она дернула руками, пытаясь вырваться, глаза её округлились от ужаса. — Это смерть, Ярка! Лютая смерть! Если прознают… Брат твой меня живьем кожу сдерет на конюшне. А отец твой велит псам скормить!

— Не узнают! — лихорадочно зашептала Ярослава, снова хватая её за плечи. — Слушай меня! Послушай! Отец гниет заживо. Гной застилает ему глаза, он света белого не видит, только тени. Он сутками лежит в бреду от боли и маковых настоев. Ему все равно, кто подаст воды, лишь бы подали.

— А Мезенмир?! — выдохнула Весняна. — Он хоть и пьянь, но не слепой!

— Слепой! — отрезала Яра. — Он видит только дно кубка и девок посадских. На меня он и не смотрит толком, для него я — мешок с золотом, который надо сбыть с рук. Я буду прятаться в горнице до самой свадьбы, якобы в молитве. А потом... на свадьбе невеста закрыта. Фата, убрус — никто лица не увидит до самой брачной постели. А муж...

Ярослава набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в бездну.

— Будущий муж, Светозар, видел меня последний раз, когда я под стол пешком ходила. Он помнит имя и род, а не лицо. Ему все равно. Ему нужно молодое тело и знатная кровь. Ты получишь это, Весняна.

Весняна замолчала. Страх всё еще колотил её, зубы выбивали дробь, но в этой дрожи появилось что-то еще. Азарт. Тошнотворное, пьянящее чувство, какое бывает у игрока в кости, когда он ставит на кон последнюю рубаху.

— А голос? — спросила она хрипло. — А манеры? Я же лапоть деревенский! Я руки о подол вытираю, я говорю грубо. У меня спина колесом от стирки. Я не умею ходить павой, как ты! Я выдам себя первым словом!

— Ты будешь молчать, — жестко сказала Яра. — Скажешь, что от страха перед великим мужем язык отнялся. Что скромность девичья уста сковала. Мужикам это нравится. Им покорные нужны, тихие. Будешь кланяться и глаза в пол прятать.

Яра наклонилась ближе, её шепот стал вкрадчивым, змеиным:

— А ходить научишься. Вспомни... помнишь, как мы в детстве, пока мать твоя на сенокосе была, в княжон играли? Ты надевала мои ленты, садилась на пень и приказывала ветру. У тебя взгляд тогда был... гордый. Властный. Лучше, чем у меня. В тебе, Весняна, гордыни больше, чем во всех боярах киевских. Выпусти её. Стань той, кем всегда хотела быть.

Весняна обдумывала.

Она перевела взгляд на свои красные, огрубевшие руки, лежащие на коленях поверх засаленного платья.

Что у нее было? Гнилая изба? Могила матери? Рябой пастух Микула, что вчера зажал её у реки, облапав грубыми ручищами, и только чудом она вырвалась, пообещав прийти позже? Завтра он не будет спрашивать. Завтра он возьмет силой, и никто в деревне не заступится. Скажут — сама хвостом крутила.

А здесь... риск. Страшный. Но приз — жизнь. Жизнь, где едят на серебре. Где спят до полудня. Где бьют, а не тебя бьют.

В темноте бани глаза Весняны сузились, превратившись в две щелочки. В них вспыхнул холодный расчет хищника.

— Ладно... — промедлила она. — Допустим. Я влезу в твою шкуру. Я лягу под старика. Я стерплю. Но одной шкуры мало.

— Что? — не поняла Яра.

— Я сказала, что я получу? — голос Весняны окреп, в нем появились визгливые, требовательные нотки. — Ты бежишь на свободу. У тебя ни долгов, ни мужа старого. А я в клетку лезу. За это плата нужна.

— Ты получишь всё! — Яра развела руками, почти крича шепотом. — Моё имя! Моё приданое — сундуки с мехами, полотно! Мою жизнь сытую!

— Приданое — мужу, имя — воздухом не наешься, — перебила практичная дочь вдовы. — Я здесь остаюсь, в гадюшнике. Мезенмир твой на меня коситься будет. Рот слугам заткнуть, если что не так — серебро нужно. Сейчас. Живое серебро.

Весняна хищно подалась вперед.

— Я знаю, у тебя есть. Сбережения матери твоей покойной. Те, что ты в ларце под половицей прячешь. Отдай. Тебе в лесу они пригодятся, спору нет, но мне они нужнее. На первое время. Чтобы я тут с голым задом, как дура, не сидела, пока муж в казну свою не пустит.

Ярослава замерла. Это серебро — старинные гривны и кольца — было всем, что осталось от материнской любви. Это был её билет в новую жизнь, её подушка безопасности в огромном, страшном мире за стенами терема.

Но она посмотрела на лицо Весняны — искаженное жадностью и страхом. Подруга торговалась не за деньги, она торговалась за свою шкуру.

— Хорошо, — выдохнула Яра, чувствуя странную легкость. Словно отрезая кошель, она отрезала и последнюю нить, связывавшую её с прошлым. — Забирай. Всё отдам. Только кинжал маленький оставлю. Он дешевый, рукоять простая. Он мне как память... и защита.

Весняна облизнула губы.

— Кинжал бери. Железяку не жалко. А монеты неси сейчас.

Яра кивнула.

— И помни про план. Завтра ночью. Стражнику у дверей, Власу, поднесем молоко с твоей сонной травой. Я соберу вещи. Подменимся здесь же, в бане. И я уйду с первым купеческим обозом на рассвете.

— С Твердилой, купцом новгородским, я договорюсь, — неожиданно деловито добавила Ярослава, вставая с полка. — У меня и для него монета припасена.

— Договорись, — усмехнулась Весняна в темноте. — Только смотри, подруга... Обратной дороги не будет. Наденешь мои лохмотья — они к коже прирастут.

— Я знаю, — ответила Ярослава из дверного проема. — Я на это и надеюсь.

Она вышла в ночь, оставив Весняну одну в темноте бани. Вдова дочь сидела и улыбалась, представляя, как завтра на её огрубевшие пальцы лягут холодные, тяжелые серебряные кольца. Страх отступил. Остался только голод.

Он сел в кресло. Кожаный стон, принявший форму его тела за годы, тихо вздохнул. Перед ним, на рабочем столе компьютера, был открыт единственный файл. Не медицинский отчёт, не графики активности. Видеозапись. Очень ранняя. Из архива первичных наблюдений. На экране - Агния. Не та, что сейчас за стенкой, не его Феникс, а та, что была до всего. «Пациентка 003 при поступлении». Она сидела на краю койки в приёмном покое, спиной к камере. Она выглядела такой здоровой. Тело все еще имело приятный тёплый оттенок, а волосы аккуратно заплетены в хвост. Какое-то внутреннее напряжение струны, которая ещё не лопнула, но держалась на последней леске. Он тогда видел в этом только симптом. Теперь, сквозь призму провала, он смотрел иначе. Это была целостность. Да, травмированная, искалеченная, но — своя. Несгибаемый стержень, который он так жаждал согнуть и переплавить.

Он нажал пробел. Запись ожила. На экране вошёл он сам — перспективный, уверенный, в безупречном халате. Его голос с динамиков звучал чужим, наигранно-спокойным: «Агния? Меня зовут Отто Шварц. Я буду вашим лечащим врачом». На экране женщина не обернулась. Только пальцы, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Он выключил запись. Тишина, наступившая после щелчка, была громче любого звука.

— Всё, что я построил…— прошептал он в пустоту. Голос сорвался, стал хриплым от бессонницы и невыплаканных слёз. — Я думал, что я создаю шедевр из обломков. А я… я был просто идиотом, который лепил свой идол из грязи, и дождь смыл всё, оставив лишь бесформенную лужу».

Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Формула была проста: он отдал проекту всё — карьеру, репутацию, рассудок, душу. Он убил за него. И всё ради чего? Чтобы в финале увидеть в глазах своего творения не благодарность, не покорность, а чистый, животный, физиологический ужас перед его прикосновением?! Его рука, та самая, что по легенде вытащила её из ада, на деле вызывала у неё рвотный спазм.

— Я хотел её любви, — признался он тьме, и слова прозвучали настолько жалко и абсурдно, что он сам фыркнул. Не любви. Он хотел тотального признания. Хотел быть для неё солнцем, вокруг которого вращается планета. Богом в её пустом небе. А стал тюремщиком, чей ключ скрипит в замке её клетки.

Он потянулся к мышке, машинально начал листать папки на сервере. Клинические данные. Отчёты по «Фениксу». Исходные исследования. Его взгляд, остекленевший от усталости, скользил по названиям, не цепляясь

И вдруг остановился.

Папка с названием: «Теоретические модели. НЕ АТТЕСТОВАНО. НЕ ТЕСТИРОВАНО НА БИООБЪЕКТАХ.»

Он щёлкнул по ней. Внутри — десяток файлов с сухими, техническими названиями. Но один выделялся: «Модель 7-«Эос». Гипотеза прямой нейроэмоциональной синхронизации. Автор: Шварц О., черновик.»

Сердце пропустило удар. Он забыл. Совершенно забыл об этой идее. Это было ещё на заре проекта, полтора года назад. Чистая теория, полёт безумной мысли, который даже он тогда счёл слишком рискованным, почти фантастическим, и отложил в сторону, сосредоточившись на более практичных методах стирания и перезаписи.

Он открыл файл. Перед ним всплыли схемы, формулы, графики. Суть была проста и чудовищна. Нынешний «Феникс» работал с памятью, изменяя прошлое. «Эос» предлагал работать с настоящим. С самим процессом генерации эмоций. Имплант нового поколения, с многослойной наноструктурой, способный не просто подавлять или искажать сигналы, а создавать их. Формировать в лимбической системе пациента устойчивый, фоновый эмоциональный «тон». Не воспоминание о безопасности, а постоянное, химически подкрепляемое чувство безопасности. Не образ привязанности, а саму привязанность как базовый нейрохимический паттерн

И ключевой, самый безумный пункт: «Теоретическая возможность настройки импланта на конкретный внешний триггер — голос, визуальный образ, тактильный контакт определённого лица (оператора). Синхронизация выброса нейромедиаторов (окситоцин) с присутствием триггера. Формирование условного рефлекса не на уровне памяти, а на уровне системы вознаграждения мозга.»

Проще говоря, имплант можно было настроить так, чтобы мозг Агнии воспринимал его, Отто, не как доктора, не как спасителя из прошлого, а как источник глубочайшего, врождённого удовольствия и покоя. Как наркотик, вшитый в подкорку. Любовь как инженерная задача. Привязанность как результат правильной калибровки чипа.

Он читал, и его дыхание стало неровным. Руки вспотели. Это было гениально. Это было окончательное, абсолютное решение. Никаких хрупких конструкций памяти, которые можно проверить логикой. Никаких историй, в которых можно найти дыры. Только чистая биология. Химия. Физиология зависимости.

«Риски (предполагаемые):»

· Полное подавление волевых функций.

· Необратимое изменение личности.

· Риск «перегрева» лимбической системы, эмоциональное выгорание, кататония.

· Высокая вероятность отторжения импланта 60%

· Этически неприемлемо.

Он прочёл последнюю строчку, и губы его растянулись в беззвучной, кривой улыбке. Этически неприемлемо. Какая трогательная забота. Он перевёл взгляд на экран, где замерла запись с её напряжённой спиной. На разгромленный кабинет. На пустоту внутри себя, которую не мог заполнить ни триумф, ни власть, ни даже эта безумная одержимость. Оставалась только жажда. Жажда того, чтобы она посмотрела на него не со страхом. Чтобы её рука не дёргалась прочь, а тянулась к нему. Чтобы в её глазах, пусть искусственных, пусть созданных его же рукой, горел тот самый огонь, который он когда-то увидел и решил присвоить.

— Я сделал бы всё, — тихо, но очень чётко проговорил он, глядя на схему нового импланта. — Всё, что угодно. Чтобы ты… чтобы ты жаждала меня. Чтобы я был для тебя не спасением, не тюрьмой… а кислородом.

Риск в 60%? Это не риск. Это ставка. Ставка всего, что у него осталось, против вечности обладания. Он больше не верил в свою легенду. Он больше не верил в терапию. Он верил только в силу. В силу, способную переписать саму природу чувства.

Он открыл доступ к цеховым чертежам, к складу компонентов. «Эос» так и остался в цифре, прототип не собирали. Но все детали были. Всё можно было напечатать на биопринтере здесь же, в лаборатории. Нужна была лишь его воля. И время.

Он нашёл файл с моделью импланта — изящную, паутинообразную структуру, гораздо более сложную, чем нынешний «Феникс». И начал работу. Заказал материалы. Запустил принтер. Всё делал на автомате, с холодной, хирургической точностью, заглушив в себе последние остатки сомнений. Сомнения были для тех, у кого есть выбор. У него выбора не было. Он зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Он разрушил её прошлое и не получил взамен ничего. Теперь он возьмёт её настоящее. И будущее.

Через несколько часов, когда в соседней лаборатории жужжал принтер, создавая новый, опасный ключ к её душе, Отто подошёл к окну. За чёрным стеклом отражалось его лицо — измождённое, с горящими лихорадочным блеском глазами. Он смотрел на своё отражение и на тёмный силуэт корпуса, где она спала, не зная, что её ждёт.

— Я не прошу тебя вспомнить, Агния, — прошептал он. — Я не прошу тебя поверить. Я заставлю тебя чувствовать. Заставлю тебя меня полюбить.. Ведь должен быть в мире человек, которому я не буду безразличен таким, какой я есть.. А если нет – я создам его сам. И это будет единственной правдой в твоём мире. Единственной правдой, которой ты будешь жить, дышать.

Он повернулся от окна и взглянул на экран с чертежом «Эос». Это уже не был инструмент лечения. Это был инструмент окончательного завоевания. Донный камень, на котором он построит не дворец из песка, а крепость из плоти, нейронов и химии. И ключ от этой крепости будет не в её памяти, а в её крови, самой сути её перепрограммированного естества.

Он улыбнулся. Впервые за многие месяцы. Завтра он начнёт подготовку к новой операции. Последней операции..

«Проволока..», — мгновенно пришло в голову. «Конечно.. безопасность - превыше всего.». Он твёрдо направился по дорожке к воротам. Его шаги отдавались гулко — плитка будто лежала на пустоте.

Ворота были железными, массивными. И закрыты. Рядом стояла будка, в которой сидел охранник - пожилой мужчина в синей, поношенной куртке, читающий газету.

Отто подошёл. Охранник медленно, нехотя, опустил газету.

— Выход, — сказал Отто, стараясь, чтобы в голосе звучал привычный тон приказа.

Охранник посмотрел на него не как на начальство, но как на знакомую помеху. Взгляд его был пустым, усталым, лишённым даже простого человеческого любопытства.

— Пропуск — сказал охранник хриплым голосом курильщика.

Пропуск. У Отто не было пропуска. У него был бейдж «Д-р Отто Шварц. Ведущий исследователь», но он оставил его в кабинете. На мгновение в голове испарилась последняя нервная клетка. Абсурд! Его не выпускают из клиники без пропуска? не выпускают без пропуска?? Он бы ещё понял, если бы не впустили, но..

— Я доктор Шварц. Вы меня знаете, — попробовал он, и в его тоне прозвучала не привычная уверенность, а что-то вроде мольбы.

Охранник вздохнул, как человек, который это уже слышал. Много раз. Он потянулся к журналу на столике — толстой, засаленной тетради в клетку.

«Фамилия?»

«Шварц. Отто Шварц».

Охранник медленно провёл пальцем по списку. Остановился. Кивнул.

«Запись есть. Пройдите».

Он нажал кнопку. Ворота с тихим жужжанием поползли в сторону. Звук был точно таким же, как звук раздвижных дверей в процедурном корпусе.

Отто переступил порог и обернулся. Охранник уже снова уткнулся в газету. А за ним, за каменным забором, возвышалось не здание в стиле хай-тек с панорамными окнами, которое он хотел бы видеть. Это было длинное трёхэтажное жёлтое здание из силикатного кирпича советской постройки с решётками на окнах первого этажа и с отслоившейся кое-где штукатуркой. На фронтоне, под самой крышей, тускло поблёскивала вывеска из синих пластиковых букв, некоторые четко отобразили.

« ФЕНИКС »

Он замер. Внутри что-то громко щёлкнуло. Картинка не накладывалась. Его «Neues Leben» — стекло, сталь, тишина — и это унылое, обветшалое здание с решётками. Мозг лихорадочно заработал, сшивая разорванную ткань реальности.

«Корпус стационарного лечения», — прошептал он сам себе. «Да. Я же работаю в исследовательском корпусе. Новом. А это — старый стационар для хронических. Я просто никогда не выходил с этой стороны».

Объяснение легло, как кривая заплата, но легло. Он глубоко вдохнул и повернулся к улице.

Улица была пустынной: ни машин, ни людей. Только длинный, серый забор, тянущийся вдоль всей дороги, да редкие, чахлые деревья. Воздух пах не городом, а полем, сдобренным лёгкой химической ноткой — то ли от близлежащих очистных, то ли от дезинфектанта, которым мыли двор.

Он пошёл. Шаг его сначала был уверенным, потом замедлился. В ушах стояла тишина, но не природная — глухая, давящая тишина изоляции. Тишина места, отрезанного от мира. Он прошёл метров триста, прежде чем увидел остановку. Одинокий, ржавый знак «Автобус» и скамейка без спинки.

На скамейке сидел человек. Пожилой, в стёганой телогрейке, с пустым взглядом, уставившимся в асфальт. Рядом с ним — пластиковый пакет из-под продуктов.

Отто сел на другом конце скамейки. Мужчина не шелохнулся. Минуту-другую они сидели молча.

«Вы тоже… к доктору?» — не выдержал Отто. Вопрос выскочил сам, глупый и неуместный.

Мужчина медленно повернул к нему голову. Глаза были мутными, не фокусировались.

«Я уже у доктора», — сказал он просто и снова уставился в асфальт.

Мурашки побежали по спине Отто. Он встал и отошёл подальше. Вдали, наконец, показался автобус. Не городской, а какой-то старый, междугородний, с потускневшей краской.

Автобус подъехал, заскрипев тормозами. Дверь открылась с пневматическим вздохом. Отто поднялся по ступенькам.

Водитель — мужчина с обветренным лицом — посмотрел на него и, не спрашивая, пробил в талоне что-то костяшками пальцев.

«Сколько до города?» — спросил Отто, доставая деньги.

«Город?» — водитель фыркнул, будто услышал шутку. «Следующий — пригород. Через сорок минут. А до города — час сорок.» Он сказал это не со злостью, а с привычной, уставшей констатацией факта. Как говорят: «дождь пойдёт».

Отто замер, сжимая в руке купюру. «Маршрут изменили.. теперь так долго ехать».Он молча опустился на ближайшее сиденье. Автобус был почти пуст. Кроме него и того самого мужчины с остановки, который устроился сзади, никого не было. За окном мелькали всё те же поля, редкие перелески и бесконечный серый забор, тянущийся параллельно дороге.

Он смотрел в окно и видел в отражении своё лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами. А в глазах — не простая усталость, а пустота долгой, монотонной изоляции.

«Просто переработал», — подумал он, отводя взгляд. «Проект, бессонные ночи… Нервы. Нужно развеяться».

Когда автобус вырулил на трассу и забор наконец кончился, Отто почувствовал не облегчение, а странную, щемящую потерю. Как будто оставил что-то важное за той сеткой рабицы. Что-то, что хоть и было тюрьмой, но было его тюрьмой, его царством.

В пригороде он вышел на пустынной площади. Напротив остановки был бар. Вывеска кричала: «ОХОТНИК». Он толкнул дверь.

И здесь началось самое странное.

Бармен — грузный, лысеющий мужчина с татуировкой на предплечье — посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем узнавание.

А, — сказал бармен, и его голос звучал непривычно громко в полупустом зале. — Добрый день, Отто. Вам как обычно?

"Как обычно? Что ж.. как обычно .."

— Да, как обычно. — Отто застыл у стойки. Слова висели в воздухе, тяжёлые и необъяснимые.

Бармен кивнул, развернулся к стеллажу. Его движения были широкими, демонстративными. Он взял красивую, дорогую бутылку и налил, похоже, виски в бокал врача.

— Как здоровье? — спросил бармен, протирая стойку. — Голова не болит? В последний раз вы говорили, что голова раскалывается от мыслей.

Отто не помнил, чтобы он здесь бывал. Не помнил разговоров о головной боли. Он молча поднёс бокал ко рту.

Первый глоток был горьким. Это была не благородной горечь танина, а горечььпорошка, растворённого в воде. Как те таблетки, что ему дают по утрам и вечерам. Он поперхнулся.

— Крепко? — бармен наблюдал за ним без улыбки.

—Что вы мне налили? — хрипло спросил Отто. — крайне странный вкус.. будто какие-то таблетки..

— То, что всегда, — пожал плечами бармен. — Ваш любимый виски. Память стала подводить, доктор? Заработались совсем..

Отто допил, чувствуя, как горечь обволакивает язык, смешиваясь со вкусом страха. Он бросил деньги на стойку и выбежал на улицу. За его спиной бармен сказал что-то другому посетителю, и прозвучал короткий, невесёлый смешок.

На обратном пути, в том же автобусе, он смотрел в окно и думал не о проекте, не об Агнии. Он думал о том, как охранник без колебаний нашёл его фамилию в списке.

Когда он снова стоял перед воротами «Феникса», а охранник, даже не глядя, нажимал кнопку, Отто вдруг понял. Он понял ритуал. Ты подходишь к воротам. Тебя спрашивают фамилию. Ты называешь. Тебя впускают. Это был не пропускной режим клиники. Это был режим дня. Расписание. Как утренний подъём, завтрак и прогулка.

Он шёл по тротуарной плитке к жёлтому зданию с решётками, и каждый шаг отдавался в его черепе тяжёлым, мерным стуком. Тук. Тук. Тук. Как отсчёт времени. Как шаги санитара в коридоре.

Дверь снова скрипнула, принимая его внутрь. Воздух пах хлоркой, кашей и тихой, беспросветной покорностью.

Медсестра на посту подняла на него глаза и проигнорировала, на что не обратил внимание Отто.

Он прошёл в свой кабинет, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В ушах всё ещё гудело от той странной горечи.

«Просто устал, — прошептал он в тишину. — Просто... очень устал».

Он подошёл к сейфу, достал холодный алый переплет книги и прижал его ко лбу. Отто упал вместе с ним на такой же холодный, кожаный диван, где вскоре уснул. Будто груда камней упала на грудь и голову закрыв доступ к возможности встать.

Анонимно представлены две работы для читателей 16+ на тему альтернативных биографий, написанные человеком и/с ИИ.
Действия происходят в параллельной реальности, все персонажи вымышлены, а сходства случайны.

https://telegra.ph/SSSR-12-25-2
https://telegra.ph/SSSR-12-25-3
😉

Часть I. Лайк

Она поставила лайк его фотографии с кактусом. Просто так. Потому что кактус был не такой, как все. Он рос в старой жестяной банке из-под кофе, а не в модном керамическом горшке. Потому что его иголки были направлены не вверх, а в стороны, как будто растение пыталось не угрожать, а обняться. Потому что в комментариях он написал: «Если звёзд не видно — не значит, что их нет, возможно просто туча. А может просто ждут, когда ты научишься видеть в темноте».

Она не спала три ночи после этого. «Зачем я это сделала? Теперь он подумает, что я навязчива. Или, хуже — что я как все. Или, что ещё хуже — что я не как все, и он испугается». Каждый раз, когда приходило уведомление, её сердце замирало: «Это он. Или не он? Или это вообще не он!?».

Он ответил через три дня. Не приветствием, а вопросом: «Почему Вы поставили лайк?» Не «ты», а «Вы». Странно. Большинство сразу перешли бы на «ты». Но он спросил вежливо, как будто боялся напугать. Она ответила честно: «Потому что звезды тоже бывают тусклыми». Он написал: «Тогда, может, посмотрим на небо? Без звездной карты».

Она проверила его профиль десять раз, пока не уснула. «Фото одинокое. Подписчиков мало. Значит, он правда одинок. Или это ловушка. Или это я правда одна?».

Они встретились в маленьком кафе, где не было Wi-Fi. Он опоздал на десять минут и сразу извинился, показав пустые руки: «Я оставил телефон дома. Чтобы не проверять, не передумала ли ты». Она улыбнулась, но в голове уже считала: «Десять минут. Сколько раз он проверял приложение, пока шел сюда? Семь? Двадцать? Сколько нужно, чтобы понять, что я не уйду?»

Когда он сел, она заметила, как его пальцы дрожат, когда он кладет руки на стол. Не от волнения. От привычки держать что-то. Телефон. Ключи. Что-то, что можно проверить, что на месте.

«Я такой, как есть, — сказал он, глядя на свои руки. — И вряд ли изменюсь».

Она не спросила, что это значит. Просто кивнула. Потому что впервые за долгое время ей не хотелось проверять, не спрятано ли что-то глубже. Но в животе уже сжимался комок: «Вот оно. Сейчас он скажет, что не хочет детей. Или что у него долги. Или что он вообще не уверен, хочет ли меня видеть еще раз. Сейчас всё развалится».

Часть II. Звёзды

Первые месяцы она считала всё. Сколько раз он проверяет баланс (25 000 рублей — его скромный доход от фриланса). Сколько раз прячет упаковки контрацептивов (оказалось, он не прятал их — просто не выбрасывал, потому что боялся, что она заметит). Сколько раз говорит «всё в порядке», когда голос дрожит.

Она спрятала записную книжку с пометкой «глава о доверии» в шкаф, но каждый раз, когда слышала звук его уезжающего лифта, проверяла, не исчезла ли она. Он начал добавлять орегано в её блюда без спроса, но она всё равно проверяла, не переборщил ли.

В сентябре 2026-го звезды перестали мерцать.

Он перестал говорить. Просто сидел у окна, глядя, как мерцают фонари за стеклом. Она не спрашивала, почему молчит. Просто проверяла его телефон десять раз в час, ища подтверждение, что он ещё с ней. «Если он не ответит — всё! Значит, я сделала что-то не так. Если ответит слишком быстро — значит, притворяется. Если ответит слишком медленно — значит, я его раздражаю».

Она просыпалась каждую ночь в 3:17 — время, когда он впервые перестал ей отвечать. Проверяла, дышит ли он. Считала его вдохи.

Однажды утром она поставила чашку рядом с его и почувствовала, как пальцы тянутся к телефону. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он услышит. «Если я проверю его историю звонков, может, пойму, что я сделала не так». Но рука замерла над карманом. Память вернула её к их договорённости: «никаких проверок».

«Странно... Обычно при такой тишине я уже проверила бы его телефон десять раз, — сказала она, голос дрожал, но она не отводила взгляд. — А сейчас просто боюсь спросить, всё ли в порядке».

Он медленно поднял глаза. Впервые за месяц.

«Я не хочу, чтобы ты здесь сидела из-за чувства вины», — сказал он.

«Я здесь не из-за вины, — ответила она, её пальцы сжимались вокруг чашки. — Я здесь, потому что... потому что когда ты молчишь, я тоже перестаю слышать себя».

Он положил ладонь поверх её руки. Не для подтверждения. Не для утешения. Просто чтобы почувствовать, что она здесь.

«Я не знаю, как это называется, — сказал он, глядя на их переплетённые пальцы. — Но я не могу... ничего. Даже заварить кофе».

Она встала, взяла его за руку и пошла на кухню. «Поможешь мне? — спросила, ставя сахарницу между ними. — Мне нужна помощь, чтобы не насыпать слишком много».

Он взял ложку. Их руки соприкоснулись над сахарницей, и никто не отдернулся.

«Сколько?» — спросил он.

«Столько, сколько ты посчитаешь нужным», — ответила она.

За окном солнце касалось открытой записной книжки. Но сейчас она не думала о ней. Просто ждала, не начнёт ли он снова молчать. Не зная, что хуже — его молчание или её собственный страх.

Часть III. Звездная карта

Через год на стене появилась звёздная карта. Не от него. От неё.

Он начал спрашивать: «Орегано или базилик?» — как будто учился заново. Иногда замирал на середине предложения, а она не бежала проверять его телефон, а просто клала руку на его ладонь и считала пульс — не для подсчёта, а чтобы помнить: «сейчас он здесь».

В январе 2027-го он снова стал весёлым, но плохо спал. Сидел за компьютером до утра, объясняя, как работает новый алгоритм. Она ставила чашку рядом с его, но чувствовала, как пальцы тянутся к шнуру. «Если я выключу компьютер, он разозлится. Если не выключу, он не ляжет до утра. Если спрошу — скажет, что я ему не доверяю».

«Я рада, что ты снова весёлый, — сказала она. — Но мне страшно. Потому что когда ты говоришь "я чувствую себя лучше, чем за последние месяцы", я не знаю, как ответить. Потому что тогда, в сентябре, ты тоже говорил, что всё в порядке, пока не перестал говорить вовсе».

Он посмотрел на неё, впервые за месяц заметив её напряжение.

«Ты думаешь, это снова депрессия? Но я же весёлый! Я работаю! Я...» — Он замолчал.

«Я не думаю, что это депрессия, — сказала она. — Я думаю, что ты так рад новому проекту, что не замечаешь, как мало спишь. Но когда ты говоришь "я чувствую себя лучше, чем за последние месяцы", я не могу не вспомнить, как тогда ты тоже говорил, что всё в порядке».

Он откинулся на стуле. «Я не сплю, потому что боюсь упустить момент, — сказал он. — После того месяца... я боялся, что никогда не почувствую этот азарт снова. И теперь, когда он вернулся, я не хочу отпускать его даже на час».

Она принесла звездную карту со стены. «Тогда договоримся: если звезды мерцают слишком часто, мы не будем притворяться, что это ясная ночь. А если я замечу, что ты не спишь, я скажу об этом. Но я не буду выключать твой компьютер. Просто спрошу: "Пойдём в постель"»

Он медленно кивнул, беря её руку и кладя на своё сердце. «А я скажу, когда мне нужно просто молчать. Но не смогу сказать когда теряю связь с реальностью».

За окном солнце касалось звездной карты. Но сейчас она не думала о маршрутах созвездий. Просто сидела и ждала, когда страх, что всё вот-вот развалится, утихнет. И знала: иногда звезды будут мерцать слишком ярко, но теперь они не боялись признать, что сегодня нужно просто выключить монитор и лечь спать.

Часть IV. Маршрут по звёздам

Через четыре года их ритм стал таким же естественным, как дыхание, но с видимыми швами. Артём перестал проверять баланс каждое утро. Их доход вырос, но только от её новых проектов. Звездная карта на стене стала их общей, с новыми пометками: «иногда сворачиваем, чтобы найти дом». Кактус на подоконнике вырос на пятнадцать сантиметров, а записка «звезды не гаснут, просто иногда мерцают» лежала под ним.

Однажды утром она поставила чашку рядом с его и не проверила свой телефон. Впервые за четыре года.

«Знаешь, я заметила, что ты перестал считать, сколько раз я прячу блокнот, — сказала она. — Это значит, небо ясное или... мы просто перестали смотреть на звёзды?»

Он посмотрел на неё. «Вчера, когда я замер у окна... — начал он. — Я не думал, что ты поймёшь, что это не сентябрь. Но ты просто сказала: "Скажи, когда будешь готов". И я понял — мне не нужно притворяться, что всё ясно».

«Я тоже не могу быть ясной сегодня, — ответила она. — У меня проект горит, и я боюсь, что провалю его. Но я могу быть здесь с тобой в этом тумане».

Он положил свободную руку поверх её ладони. «Тогда договоримся: сегодня мы будем в тумане. А завтра... посмотрим на звёзды».

Она взяла звёздную карту и повесила её между ними. «Давай не будем притворяться, что сегодня ясная ночь. Просто... будем есть овсянку без таймера и почитаем книгу, пока слова перестанут быть туманными».

Он просто медленно кивнул, беря её руку и кладя на своё сердце.

За окном солнце касалось звёздной карты. Но сейчас она не думала о маршрутах. Просто сидела и ждала, когда страх, что всё вот-вот развалится, утихнет. И знала: иногда звезды будут мерцать, но теперь они не боялись признать, что сегодня — не ясная ночь. А завтра... посмотрим что скажут звёзды.

Часть V. Тридцать четыре года

Через тридцать четыре года звёздная карта покрылась новыми пометками. Записка под кактусом почти стёрлась, но они всё ещё помнили слова: «колючки хотят обниматься».

Артём сидел в кресле у окна, его руки дрожали сильнее, чем раньше. Анастасия поставила чашку рядом с его и не проверила телефон. Впервые за тридцать четыре года.

Он медленно повернул голову, его взгляд фокусировался на их соединённых руках. «Мне не нужно притворяться, что всё ясно».

«Я тоже не могу быть ясной сегодня», — ответила она и просто дышала в одном ритме, зная, что тридцать четыре года — это не конец пути, а просто точка, где "я люблю" звучит тише обычных слов, но громче, чем страх. Где звёзды мерцают всё реже, но их карта становится всё подробнее. Где "я не знаю" — это не конец, а начало. А завтра... Его может и не быть.

Часть VI. Звезды перестали мерцать

Он умер утром 9 декабря 2060 года. Тихо. Без предупреждения. Как будто просто решил, что хватит мерцать.

На следующий день к ней пришли из стартапа, где Артём когда-то работал. Они предложили создать его копию с помощью нейрошторма.

«Мы можем воссоздать его личность с точностью 99.7%, — сказали они. — Он будет помнить вас, любить вас, помогать вам. Это не смерть, это... эволюция».

Анастасия посмотрела на них, потом на звёздную карту на стене. Её пальцы сжались в кулак — привычный для неё жест, когда боялась, что всё вот-вот развалится.

«Вы знаете, что он впервые сказал "я люблю тебя" только через десять лет? — спросила она. — Не потому что не любил раньше. А потому что боялся, что даже звёздные слова могут стать пылью. Ваша нейросеть не знает этого. Она не знает, как он дрожал, когда просил меня и не притворялся, что всё в порядке. Она не знает, как он учился быть здесь», - она показала на сердце.

Она подошла к стене, взяла звёздную карту. Её пальцы касались потускневшей записки — той самой, которую она написала в далёком 2026-ом, когда всё ещё боялась, что он уйдёт. «Странно... Обычно при таком предложении я уже проверила бы их нейрошторм десять раз. А сейчас просто чувствую, как он уже здесь. И мне не больно — просто тихо».

«Видите эту записку? "Звёзды не гаснут, просто иногда мерцают". Ваша нейросеть не поймёт этого. Она не знает, что "звёзды" — это не про небо, а про то, как мы учились не притворяться, что знаем, что дальше. Она не знает, что "мерцание" — это наши попытки найти дом в темноте».

Она посмотрела на них с улыбкой. Но в этой улыбке не было боли. Только усталость от того, что страх, что всё развалится, наконец-то сбылся. И облегчение, что теперь бояться уже нечего.

«Я не хочу, чтобы он вернулся. Я хочу, чтобы он остался. А он остался — каждый раз, когда я не проверяю телефон. Каждый раз, когда я не спрашиваю "почему". Каждый раз, когда я говорю "звёзды мерцают", и знаю, что он здесь. Ваш нейрошторм не может этого дать. Потому что настоящая любовь — это не данные. Это выбор. И он сделал свой выбор — быть здесь. Даже когда звёзды перестали мерцать насовсем».

Когда они ушли, она подошла к стене. Сняла звездную карту и повесила её между ней и его пустым креслом.

«Тогда договоримся, — сказала она в тишину. — Если звезды перестали мерцать, мы не будем притворяться, что это конец. Я просто... буду есть овсянку без таймера и буду читать, пока слова не перестанут быть туманными. А завтра... уже не нужно смотреть на звезды.».

Её пальцы дрожали, но движения были чёткими. Она касалась этой карты так, будто она может исчезнуть.

И в этом "уже не нужно смотреть на звезды" — вся их история. Всё, что было. Всё, что есть. И всё, что ещё вдруг может быть? Даже когда и её звёздочка перестала мерцать, их карта всё ещё висела на стене, а на подоконнике осталась потускневшая записка: «звезды не гаснут, просто иногда мерцают».

— Опять железку ласкаешь, бирюк? — гулкий бас заставил коней вздрогнуть.

К коновязи, переваливаясь утиной походкой, подошел Путята . Широкий в плечах, краснолицый, с добродушной улыбкой, скрытой в густой русой бороде. Путята был силен, как медведь, и столь же бесхитростен.

— Меч ухода требует, — буркнул Ратибор, не поднимая глаз. — Не то, что твоя пузатая братина с пивом.

Путята захохотал, хлопнув Ратибора по спине так, что тот чуть не выронил клинок.

— Я, брат, жизнью наслаждаюсь! Вчера пир был у Твердислава, я такого меду испил! А Милолика моя… эх, Ратибор, зря ты не женишься. Приходишь домой, а там — ласка, тепло, пироги с зайчатиной!

Ратибор криво усмехнулся. Он любил Путяту, как младшего брата, хоть тот и был старше званием (род Путяты был древним, местным). Но в слепую любовь Ратибор не верил. Слишком часто он видел, как жены воинов встречали их из походов, пряча чужие подарки под подушкой.

— Смотри, залюбит она тебя до смерти, — беззлобно огрызнулся Ратибор, вкладывая меч в ножны.

— Не каркай! — отмахнулся Путята. — Лучше пошли. Боярин Свенельд вызывает старших. Вести какие-то… недобрые с юга.

При имени Свенельда лицо Ратибора окаменело. Он не любил этого человека. Слишком скользкий. Слишком умный.

**

В гриднице Князя было сумрачно. Сам Князь, седой, но еще крепкий воитель, сидел на резном кресле, накрытом красным корзно (плащом). Рядом с ним, наклонившись к самому уху правителя, стоял Свенельд.

Боярин Свенельд был красив той холодной, хищной красотой, которая нравится женщинам и пугает детей. Узкое лицо, аккуратно подстриженная борода "лопатой" на византийский манер, перстни на тонких, почти женских пальцах. Но Ратибор знал силу этих пальцев — он видел, как Свенельд одной рукой натягивал боевой лук, пробивавший кольчугу насквозь.

— …в Весь-Лесном, Княже, — вкрадчиво говорил Свенельд, его голос был мягким, как бархат, скрывающий кинжал. — Говорят, «Лютоволки». Вырезали семью Старосты.

Князь с грохотом ударил кулаком по подлокотнику.

— Опять?! Я думал, мы их перевешали три года назад! Ты сам мне докладывал, Свенельд!

— Значит, недоглядели, государь, — Свенельд склонил голову, изображая смирение. Но глаза его бегали.

Ратибор, стоящий у стены, внимательно наблюдал. Свенельд нервничал. Не страх перед Князем, нет. Свенельд теребил золотую цепь на шее — старая привычка, когда он врал или просчитывал ходы.

— Что прикажешь, Княже? — басом прогудел воевода, стоящий напротив. — Послать сотню? Прочешем лес, спалим их норы…

— Нет! — Свенельд перебил воеводу слишком резко, и все удивленно повернулись к нему. Он тут же смягчил тон: — Прости, воевода. Я лишь мыслю о казне и людях. Если пошлем сотню — «Волки» уйдут в болота. Их там и черт не сыщет, только людей сгноим.

— И что ты предлагаешь, советник? — Князь прищурился.

— Хитрость, государь. Малый отряд. Вроде как посольство или дознание. Поедут тихо, якобы не ведая про банду. «Волки» осмелеют, вылезут пограбить. Тут мы их и прижмем, или хотя бы логово вызнаем.

Князь пожевал ус, обдумывая.

— Дело говоришь. Но кто возглавит смертн… дознавателей? Путята?

— Нет, — снова возразил Свенельд, и легкая улыбка тронула его губы. — Путята… слишком горяч. Тут нужен ум холодный, глаз зоркий. Кто следы читать умеет, а не только чарками греметь.

Свенельд медленно повернул голову и встретился взглядом с Ратибором. В глазах боярина было что-то странное. Насмешка? Или приговор?

— Пусть едет Ратибор. Он из леса вышел, лес его и примет. А Путяту оставим здесь, на стене, догляд нужен и за городом.

Ратибор сделал шаг вперед.

— Воля твоя, Княже. Поеду. Только людей сам отберу.

— Добро, — кивнул Князь. — Только бери немного. Десяток, не более.

Свенельд удовлетворенно кивнул. Ловушка захлопнулась. Ратибор еще не знал, что ему только что подписали смертный приговор, упакованный в красивую обертку "важного задания".

Вечером Ратибор зашел в терем Путяты, чтобы проститься. Он застал странную сцену.

Во дворе, под старой липой, стояла Милолика. Она была действительно красива: статная, с тяжелой русой косой, перевитой лентами, и огромными васильковыми глазами. Она смотрела куда-то поверх забора, в сторону княжеского дворца. На губах её играла мечтательная, чуть блудливая улыбка.

Но стоило скрипнуть калитке, как маска мгновенно сменилась.

— Ратибор! — она всплеснула руками, став воплощением гостеприимства. — Заходи, гостем будешь! Путята только из бани вышел.

— Я ненадолго, Милолика, — буркнул Ратибор. Ему не нравилось, как она смотрела на него — оценивающе, как на товар на торгу.

Из дома вышел распаренный, красный Путята.

— Брат! Остаешься? Слыхал я, Князь тебя посылает. Ох, завидую! Лес, дорога, приключения! А мне — гнить на стене да пьяных караулить.

— Свенельд настоял, — коротко бросил Ратибор, внимательно глядя на жену друга.

При упоминании имени Свенельда пальцы Милолики, перебиравшие край передника, дрогнули и судорожно сжались. На секунду в её глазах мелькнул жадный блеск. Ратибор заметил это.

«Значит, слухи не врут», — подумал он. Шепотки о том, что жена Путяты часто гуляет к реке, когда муж в карауле, ходили давно. Но то, что она метит в любовницы к самому боряину… Это было опасно.

— Боярин Свенельд мудр, — сладко пропела Милолика, подходя к мужу и кладя голову ему на плечо. — Зачем тебе, сокол мой, под стрелы лезть? Ты мне здесь нужен, живой и теплый.

Она потерлась щекой о плечо Путяты, глядя при этом прямо в глаза Ратибору. В её взгляде был вызов: «Я знаю, что ты знаешь. Но ты ничего не докажешь».

Путята растаял, обняв жену лапищей:

— Вот видишь, Ратибор! Жена бережет. Ладно, поезжай с Богом. Но вернись, слышишь? Убьешь мне всех волков — с меня пир!

Ратибор кивнул.

— Береги себя, Путята. И спину береги. Даже дома.

Он развернулся и пошел прочь. Путята не понял намека. Но Милолика поняла. Она проводила его взглядом, полным холодной ненависти. Этот хмурый варяг мешал ей. Он был единственным, кто мог открыть глаза её глупому мужу.

«Хорошо, что Свенельд отослал его», — подумала она. — «В лесу много опасностей. Может, и не вернется».

В кармане передника она сжимала маленькую берестяную грамотку, которую ей тайно передала служанка боярина час назад: "Сегодня ночью. У старого дуба".

В полдень в Киев влетел всадник. Лошадь его, загнанная насмерть, пала, не добежав до Боричева взвоза, и гонец, весь в грязи и запекшейся чужой крови, бежал вверх, к Детинцу, шатаясь как пьяный.

Стража у Золотых ворот (тогда еще деревянных) скрестила копья, но, увидев безумные глаза смерда, расступилась.

— К Князю! — хрипел он. — Беда!

Его ввели в гридницу. Князь Игорь обедал. Он отложил нож, увидев гонца.

Гонец упал на колени и швырнул на пол перед княжеским столом мешок. Из мешка выкатилась отрубленная рука, на пальце которой блестел медный перстень с печаткой — знак старосты.

В гриднице повисла тишина.

— Гостомысл… — тихо произнес Князь. — Весь-Лесной?

— Все, государь… — зарыдал гонец, размазывая грязь по лицу. — Всех посекли. Терем сожгли. Деток порубили. Я один в лесу схоронился, видел… Стрелы черные, свист волчий.

Князь медленно поднялся. Его лицо налилось кровью. Староста был его "глазами" на важном участке пути. Убить старосту — значит плюнуть в лицо Князю.

— «Лютоволки»? — голос Князя был тих, но от этого еще более страшен.

— Они, батюшка! Орали по-звериному, когда дом жгли!

Князь пнул ногой тяжелую скамью, опрокинув её.

— Воевода! Сбирай дружину! Полную сотню! Выжечь этот лес до корней!

Гридница взорвалась гулом голосов. Воины хватались за мечи, предвкушая добрую драку и месть. И только один человек в тени колонны не шелохнулся, хотя внутри у него всё оборвалось.

Боярин Свенельд почувствовал, как ледяная игла страха пронзила сердце.

Свенельд выскользнул из гридницы незамеченным. Он буквально вбежал в свой терем, запер дубовую дверь на засов и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.

«Идиоты. Безмозглые лесные твари!»

Он налил себе вина из кувшина, расплескав половину. Руки дрожали.

Свенельд знал атамана «Лютоволков» — Свирепа. Это был жадный, жестокий, но расчетливый разбойник. Свенельд платил ему (точнее, закрывал глаза на грабежи "чужих" купцов), а Свиреп взамен отдавал долю добычи и не трогал княжеские обозы и старост. Это был симбиоз: Свенельд получал золото на свои интриги, бандиты — жизнь.

И вот теперь Свиреп убил Старосту?

«Зачем? Гостомысл платил виру. Зачем резать курицу, несущую яйца? Они там перепились белены? Или Свиреп решил, что он теперь ровня Князю?»

Свенельд понимал одно: если Князь пошлет сотню воеводы Блуда, те возьмут бандитов в кольцо. Кого-то прикончат, но атамана Свирепа, скорее всего, захотят взять живым для пыток. На дыбе Свиреп споет всё. Он расскажет про серебро, что передавал боярину. Про тайные тропы, которые Свенельд оставлял без охраны.

Это будет конец. Не просто смерть, а позорная казнь. Свенельда привяжут к хвостам коней и разорвут на части.

Боярин нервно заходил по горнице, кусая губы до крови.

Сотню нельзя посылать. Слишком много ушей.

Но и оставлять «Волков» нельзя — они вышли из повиновения и стали опасны.

Нужен другой выход. Кто-то должен поехать туда и "разобраться". Но не сотня грубых рубак, а кто-то один. Или малый отряд. Такой отряд, который можно контролировать.

— Проклятые псы, — прошипел Свенельд, глядя в огонь очага. — Вы сами подписали себе смертный приговор. Но сначала вы послужите мне в последний раз.