Dr.Zolotov

Dr.Zolotov

Сказочник. Иногда - добрый. https://vk.com/grimfairytales
Пикабушник
поставил 3 плюса и 0 минусов
702 рейтинг 63 подписчика 46 комментариев 6 постов 6 в горячем
58

Сны приходят по заказу


Был у меня в отделе такой Гриша Вербицкий – человек, как сейчас бы сказали, всесторонне развитый. Сам из деревни откуда-то под Кунгуром, но живой, смекалистый. Разум открыт для нового. Даже слишком.

Так вот, у него год назад жена ушла. Устала от того, что муж вечно в поиске себя – решила, что и ей в поиск тогда не грех. Гриша сначала вроде как загрустил, но ненадолго. Понял, что теперь-то уж никто над душой не стоит. Всю однушку свою заполнил личностно полезной литературой –ну вы знаете, той, что «три книги за 50 рублей». «Тарелку НТВ-плюс» с премии поставил – как будто обычного мало, того, которое без плюса. На Яндекс-Дзен подписку оформил. И на газету еще какую-то, то ли «Путь к себе», то ли «Вестник иллюмината».
И пошло-поехало.

С некоторых пор я на работу стал ходить, как на праздник. Такой, знаете, детский утренник. Когда смотришь на сцену и весь в ожидании чуда – кто там из-за кулис выйдет: томат, Дед Мороз или Михаил Шуфутинский.

Сперва Гриша какие-то контейнеры стал с собой приносить, рис пророщенный в шелухе, запеканки соевые, чуть ли не обогащенный рециркулированный протеин. В столовую с мужиками ходить перестал. Я, говорит, чакры чищу и кундалини чего-то там. А вы, мол, гниете заживо – потому как трупнину жрете. Это он про котлеты с борщом. Повара его даже побить хотели, да пожалели – бледный стал, худой, помрет еще.

Потом он, видать, нормально так почистился – ну и на глаз схуднул килограмм на десяток. Его опер набожный один с соседнего отдела еще спросил – ты что, мол, Вербицкий, постишься никак? Дело богоугодное. А он в ответ такого навыдавал, что опять чуть худым не кончилось. Я потом приватно его разговорил немного и выяснил, что Гриша уже до того преисполнился, что вечерами на дому пентакли чертит и ангелов западного окна призывает. Податель всех благ, говорит, есть астральная сущность именем Велиал, а попы скрывают. Тоже мне, духовный наследник Шандора Ла Вэя.

Ладно, думаю, такие всегда в конце концов к христианству приходят и до старости лбом в пол бьются, грехи замаливают. Так что и Вербицкий перебесится, станет еще человеком не хуже других. Только втолковал ему, чтоб он об убеждениях своих на работе помалкивал – чтобы, значится, до старости этой самой дожить. Гриша меня послушал и зауважал больше прежнего – и докладывать о новых этапах своего развития стал исключительно моей персоне.

Помните, когда затмение было, даже по телевизору говорили? Я тогда заранее за голову схватился, думаю – точно Вербицкий что-нибудь отчебучит. А он такой раз – и ничего подобного, тихий ходит, папки свои перекладывает, другие вон переживают – все больше девчонки, что на астрологии двинулись, а Грише хоть бы хны. Я уж сам не выдержал, отвел его в курилку, говорю – Гринь, ты что думаешь, про затмение-то? Бабы, вон, полошатся, говорят, по какому-то их календарю очередному светопреставление случиться может. А он этак глядит на меня покровительственно и говорит: ты, Сергеич, в голову не бери, явление это суть естественная вещь, наукой полностью объяснимая. А астрология ихняя – чистой воды шарлатанство, на то только годна, чтоб из лохов бабки тянуть. Что это за наука такая - Плутон в Меркурии, Галлей в противофазе?

На этом моменте Светка из кадрового в курилку сунулась, да так и обмерла. А потом с лица сбледнула и вышла. Не покурила даже. В кадрах и бухгалтерии тем же днем порешили, что Вербицкий - человек когнитивно простой, дурачок, проще говоря. И здороваться перестали.

У меня тогда с души камень. Гринь, говорю, пойдем после смены выпьем хоть – за то, что ты за ум взялся и от ереси своей избавился. Нет, говорит, Сергеич, не пойдем – от пьянства для организма сплошной вред, а что взялся за ум – то не моя заслуга, а разума, что превыше людского будет.

Бога, чтоль, говорю? А про себя думаю – рано ж ты начал, так еще в семинарию записаться успеешь, с работы уволиться и к приходу какому приписаться.


Не тут-то было.

Бога, Сергеич, нет – это еще Гагарин доказал по всем понятиям, а есть бескрайний космос, в котором мы как дети заблудшие, плачем да соску просим. А помочь нам мир осознать некому – ну, почти некому, то есть. Кроме разумных старших братьев с какого-то созвездия, я не запомнил, то ли Скарабей, то ли Кассиопей – не силен я в этом.

Ладно, думаю, и это пройдет. Через пару недель приличия ради спрашиваю – как там пришельцы-то твои, чего транслируют?

Гриша мне улыбается просветленно и говорит – дурак ты, Сергеич, деревня темная (тут я аж поперхнулся) пришельцев никаких нет и не бывает. А есть наши разумные собратья, живущие в четвертом измерении, где эта, неплатоническая геометрия. И оттуда они за нами присматривают, как ангелы-хранители – мудрые и добрые. И теперь у Вербицкого вся жизнь переменится, потому что недавно они его посвятили в кого-то и открыли величайшие тайны бытия. И он уже узрел как ничтожное малое, так и величайшее большое.

Все, думаю. Вот теперь п….ц. На кислоту Гриша подсел.

Такого даже тогда не было, когда он с реконструкторами зависал – память предыдущих поколений пробудить пытался. Тоже тогда рассказывал всякое, про остров Аркона, семарглов и веды арийские. Это, я так понимаю, из Гитлера что-то. Гриша тогда тоже что-то жрал – то ли мухоморы, то ли плесень карельскую. Потом завязал с этими ведами, когда расстройство желудка заработал и пришлось внеочередной больничный оформлять.

Но теперь, думаю, точно все. Сгинет младший лейтенант Григорий Вербицкий в волшебном омуте психонавтики.

Говорю – ну, раз тайны бытия все ведомы, расскажи мне какую попроще – чтоб я от такого знания умом не тронулся. Ладно, говорит, Сергеич, внимай – есть разные миры. Ну то есть мир, он как бы один – а стороны у него разные. Как одна сторона тарелки, где каемочка красивая и суп, и другая – где непомыто и таракан раздавлен. Только сторон этих не две, а куда больше – и наша самая невзрачная. И мы на ней все, как те тараканы, всю жизнь копошимся. Но чтобы ее покинуть, надо для начала пробиться на ту, что самая ближайшая.

Это, говорю, как бы дырку чтоль в тарелке провертеть?

Не, говорит, Сергеич, дырки в тарелках петухам на зоне сверлят, а тут имеет место быть астральный переход. Сначала частичный, в мир снов, а потом уже и полный, во все остальные, какие хочешь. Техника специальная для этого есть - «осознанные сновидения» называется. Сперва управляешь своим сном понемногу, потом все сильнее, потом вообще видишь сны, какие хочешь, а потом переходишь окончательно в этот, суп коллективно-осознательный. Мыслесферы там, ноосферы, эмпиреи.

Я заскучал тогда. Про инопланетян – и то интересней было. Говорю – и далеко ты продвинулся? Скоро в эмпиреи-то?

Не, говорит, время еще не настало. Оболочка телесная крепко держит. Но сны уже как по заказу, какие хочу, такие и вижу. Телевизор с компьютером совсем забросил, и книжки тоже. Все на Авито выставил. На кой мне, говорит, контра и танчики, если я могу настоящий танк пилотировать? Совсем другие ощущения. Гореть только больно. И когда пули попадают. Но зато – плейбоя никакого с порносайтами тоже не надо. Захотел – и все в лучшем виде. Хоть Анджелина Джоли, хоть Ангела Меркель.

Круто, говорю, Гринь, но так это ж все-таки ненастоящее. Ты б девчонку себе какую нашел, попустился бы, а то крыша совсем уедет. Тут он озлобился, да так, что я в жизни за ним не видал.
Что, говорит, настоящее, а что нет – ты в том разуметь не можешь. Ты, говорит, как таракан тот – запах супа чуешь, а что он есть, не веришь. Не видишь потому что – тарелка мешает. А у него теперь друзья продвинутые, познакомился – все там же, во сне. И они-то знают, что мир снов – он не менее реален, чем тот, в котором на работу ходить надо – а может, так еще и пореальней.

Я тогда плюнул, пальцем у виска покрутил и Вербицкого послал на три буквы, коли охота ему по ночам с Ангелой Меркель в танке гореть.

Гриша тогда в себе замкнулся и из принципа со всеми общаться перестал, только если по работе. Ну мужики об этом мало жалели – изменилось-то мало что. А потом взял он моду на смены опаздывать. То, мол, устал очень и проспал, то сердце болело, лекарства пил – и проспал, опять же. Выговоры ему делали, а толку – не увольнять же, и так работать некому. А он хоть как – но работает. Сонный какой-то ходит, мешки под глазами, угрюмый - надо, думаю, намекнуть, чтоб в случае чего Вербицкому табельное не выдавали, мало ли. Устроит еще, как Евсюков, поход в супермаркет, а нас потом всех СБ сгноит. Довели, мол, человека, а потом сами не уследили.

В конце концов Вербицкий совсем обнаглел – взял и вовсе на работу не вышел. А завал его нам разгребать. Мы ажно волками взвыли. А он трубу не берет, ни слуху, ни духу. Ладно, думаю, забухал, выйдешь – шкуру спустим, и тогда хоть инопланетянам жалуйся, хоть Велиалу челобитную пиши. Политическое убежище проси на Кассиопее.

Только и на второй день Гриши нет, как нет. И на третий. Поехали мужики к нему на квартиру, дверь вынесли - лежит в кровати, мертвее некуда, а на кухне в ведре – пустая бутылка из-под водки и целая пачка снотворного вышелушенная.
Вот тебе и дорога сна.

СБ потом и правда приезжало, майору плешь ело, нас всех на голову ставило – замечали ли чего, почему меры не приняли, выгорел же человек на работе. Крепко интересовались – не угрожал ли ему кто, были ли с сослуживцами проблемы, или в личной жизни. Это у Вербицкого-то. Да он сам – сплошная проблема. После смерти – и то головняков обеспечил.

Правда, на службе безопасности дело не кончилось. Я тогда себя укорял немного, если честно говорить – вроде, другом он меня считал, делился всяким. Может, и впрямь, недоглядел. Может, он потому и того, что я был последний человек, с которым он поговорить мог о на душе накипевшем. Я, грешным делом, в запой тогда ушел немного – и правда, думаю, последний я человек какой-то. Над дурачком измывался. Неделю пил, не просыхая, отпуск специальный под это дело взял. А потом раз – и как рукой сняло, попустился. Но так, что лучше б не надо.

Потому что Гриша мне сниться начал.

Не переживай, говорит, Сергеич, я на тебя зла не держу. Мне так лучше. И тебе понравится – я тебе покажу всякое, сам уходить не захочешь. И смеется, вроде по-доброму, а вроде жуть берет. Просыпаешься мокрый весь. И помнить не помнишь, что там было, во сне – ну то есть кроме Гриши.

Три дня я держался на кофе и на энергетиках. Уж думал, не изъять ли порошка щепотку-другую из сейфа с вещдоками. Потом понял – никуда от этого не деться. Все равно так засну, прямо на рабочем месте. А там Гриша дожидается.

По-другому надо. Плохо, когда в своем сне ты сам себе не хозяин. Так что как-то вечером, когда в отделе никого, вбил я в Яндекс «осознанные сновидения техника». Только на первой странице с десяток сайтов – погляжу, что пишут.


Другие истории автора: https://vk.com/grimfairytales

Сны приходят по заказу Мистика, Авторский рассказ, Проза, Страшные истории, Черный юмор, Юмор, Необычные сны, Длиннопост
Показать полностью 1
131

Что скрывают сказки

Мы познакомились на Монмартре, в облюбованном русскими эмигрантами литературном кафе. Очаровательная, но скромно одетая девушка в нелепых очках, читающая книгу. Бумажные книги сейчас – сами по себе уже редкость, а в руках юной особы было не нечто амурно-легкомысленное, а «Морфология волшебной сказки» Проппа. Настоящая жемчужина в окружающем хаосе волн туристов, продавцов сувениров, уличных художников, мигрантов и клошаров – одним словом, в том самом хаосе, за который я и люблю Париж.


Есть, разумеется, и другие свободные места, но я направляюсь прямиком к ее столику. Мимоходом ловлю в витрине свое отражение - пиджак, пестрый шарф, берет, короткая бородка ярко покрашена в дань современной моде. Серьга в ухе. Выгляжу вполне недурно для своего возраста – не то кинорежиссер, не то успешный художник.


Утомленный представитель богемы – еще один характерный для этого места типаж. По-русски я говорю с легким акцентом, который, я знаю, только добавляет мне обаяния. В нашей семье одно время была мода на все русское – не такая уж большая редкость для сливок общества.


Девушка робко вздрагивает, когда я подсаживаюсь к ней – но оттаивает, стоит мне рассыпаться в извинениях за собственную дерзость и привести в качестве оправдания тот аргумент, что такая красавица в таком месте, читающая такую книгу – шанс, который даже в Париже выпадает раз в столетие.


Через пять минут мы непринужденно болтаем обо все на свете – она студентка в академическом отпуске, подрабатывает швеей-дизайнером, наскребла, наконец, на то, чтобы увидеть город мечты. Ей девятнадцать. Умна, хороша собой и абсолютно, невыразимо сногсшибательна. Я чувствую, что вновь (в который раз?) пропал.


Чтобы удержать нахлынувшие чувства, перевожу разговор на одну из своих любимых тем.

На сказки и волшебные истории.


Она с восторгом поддерживает.

Я окончательно покорен.


Мы битый час обсуждаем классификацию Аарне-Томпсона, потом переключаемся на прототип Золушки у Джамбаттисты Базиле. На ту самую Золушку, которая в сговоре с няней прикончила свою мачеху, сломав ей шею крышкой сундука.


Потом сравниваем Оле-Лукойе Андерсена и Коппелиуса Гофмана. Приходим к выводу, что они явно родственные души – просто один сыплет детям в глаза песок, а второй эти глаза попросту выковыривает.


Спорим, изнасиловал ли Волк Красную Шапочку перед тем, как сожрать. У братьев Гримм особо подчеркнуто, что она ложится в постель голой. Убеждаю неиспорченную особу, что по нравам того времени это максимально откровенно описанная эротическая сцена. Намек прозрачней некуда. Так что секс был – а вот охотника или там могучего лесоруба никакого не было вовсе. Его добавили позже, когда сказки стали считаться жанром для детишек, а с детишками вошло в моду носиться, как с писаной торбой, чтоб не травмировались раньше времени. Мне нравится старая версия этой сказки – особенно извращенный юмор волка, любезно угостившего Красную Шапочку бизнес-ланчем из ее собственной матери. Жалко только трагически погибшего кота, которого, наоборот, убрали в поздней адаптации. Животных я люблю.


А современные адаптации сказок – нет.


Все эти дровосеки, героические братья, солдаты и прочие волшебники, приходящие на выручку в последний момент, портят всю историю. Назначение сказок – пугать. Если ты пойдешь через лес – тебя сожрут. Возможно, изнасилуют и сожрут. Будешь обманывать и предавать - заколотят в бочку с гвоздями и спустят с горы. Выпьешь из лужи – потеряешь человеческий облик. Съешь незнакомую ягоду – то же самое. Будь осторожен – иначе отрубят голову, повесят, зажарят насмерть, превратят в ежа или лягушку.


Она говорит, что русские сказки добрее. Иванушка-дурачок, Емеля, березки и квас. Тогда я напоминаю ей про работника Балду, разбойно предавшего смерти духовное лицо. Она возражает, что это не народная сказка, а поздняя адаптация. Я говорю, что если в поздней адаптации убийство священника считается нормальным и даже смешным, то в раннем фольклоре легко отыщется такое, что без всякой доработки может стать сюжетом современного хоррора. Да что там, переплюнет большую их часть. Она просит пример.


Я вспоминаю Василису Премудрую.


Маленькая девочка, которой, обратим внимание, досталась в подарок от мертвой матери говорящая кукла, которую необходимо было кормить. Кстати, в русских сказках почти никогда не упоминаются те самые вышеупомянутые священники. Я могу вспомнить только жертву произвола Балды, да еще теоретического отца Алеши Поповича. Такое отсутствие духовного надзора сказывается – живи Василиса, к примеру, во Франции или Германии,  мачехе не составило бы труда ее извести. Хватило бы доноса в инквизицию.


Говорящая куколка, питающаяся кровью (в сказке принято деликатно обходить вопрос, чем именно ее кормила Василиса, но любому читателю, хоть немного сведущему в мистике, ответ очевиден) обеспечила бы своей хозяйке экстренную отправку на костер, за такое-то материно наследство. Лишенная присмотра исповедника Василиса в конце концов отправилась в гости к бабе Яге, а та, вопреки чаяниям мачехи, не сожрала ее. Почему?


Ответ прост. Признала за свою.


У одной в избе служат отрубленные руки мертвецов, другой помогает куколка-кровопийца. Ворон ворону глаз не выклюет. И Яга отпускает Василису, выдав ей в качестве гостинца череп на палке.


И Василиса применяет череп именно так, как положено озлобленной на мир малолетней ведьме – сжигает заживо всю свою семью. Это потом исправили, что череп, ну конечно же, сжег всех сам. А Василиса стала хорошей, прилежной и работящей девушкой. Не нужно быть большого ума, чтобы сделать вывод – баба Яга просто готовила себе преемницу. И наверняка Василиса вернулась обратно к ней. Едва ли ее тепло приняли в родной деревне после того, каким способом она окончательно осиротела.


Моя собеседница хохочет и аплодирует.


Сердце стучит, словно я гоню на скорости под двести километров в час, и я думаю, что стоит его охладить. Заказываю нам по холодному вишневому коктейлю и вспоминаю «Холодное Сердце» Гауфа. Хорошая, темная немецкая история. Да, глупый и жадный угольщик Мунк чудом прошел меж двух огней. Интересно, продолжается ли до сих пор вражда этих могучих и по-своему капризных духов? Можно ли отыскать Михеля-Голландца, если снять нательный крест и отправиться ночью в чащу? И что же получается, что в Шварцвальде до сих пор живут целые десятки, а то и сотни людей, которым лесная нечисть заменила сердца на глыбы камня?


Мы решаем, что единственный способ проверить – как-нибудь отправиться в Шварцвальд, и смеемся. Потом замолкаем – мы уже поняли, что в Шварцвальд хотели бы отправиться вдвоем.

Оба смущаемся, и она, пытаясь снять неловкость, спрашивает, на самом ли деле я верю в сказки.


Я в ответ спрашиваю, верила ли она в детстве, прочитав историю оловянного солдатика, что где-то в ее детских коробках и шкатулках может на самом деле жить тролль. И не верит ли она, когда по ночам что-то неуловимо скребется в комнате, что он может жить там и сейчас. Она задумчиво кивает.


Я киваю в ответ. Я тоже верю.


Я счастлив.


Назавтра мы встречаемся вновь. И послезавтра тоже. Через неделю у нее заканчивается отпуск. Я предлагаю ей остаться. Предлагаю снять ей квартиру. Заверяю, что она ничем не будет обязана. Она соглашается.


Через месяц мы женимся.


Свадьба скромная, но нам другой и не надо. Гостей всего ничего – пара моих друзей, несколько откровенно завидующих невесте подруг. Ее родственники не смогли приехать – ни мать, ни братья. Мы бесконечно целуемся, фотографируемся на фоне Эйфелевой башни, выпускаем голубей.


Глядя на голубей, я вспоминаю, как в версии братьев Гримм они выклевали глаза Золушкиным сестрам.


Впрочем, у моей Золушки сестер нет. Но зато есть принц – в моем лице.


Мы пьем шампанское. Подруги невесты отчаянно флиртуют с моими друзьями. Нас оставляют вдвоем. Она говорит, что до последнего не верила в свое счастье – такой мужчина, как я, должен либо оказаться втайне женат, либо глубоко презирать женщин. Поверила только тогда, когда священник закончил свою речь и мы поцеловали друг друга под аплодисменты гостей.


Потом мы впервые едем за город, в мое фамильное шато.


Мне кажется, она вот-вот упадет в обморок. Я объясняю, что хотел, чтобы она полюбила меня, а не мои деньги – и она кивает, все понимая. Я вне себя от радости – кажется, в этот раз все и впрямь будет хорошо.


Я долго показываю ей свой, а теперь и ее, дом. Вожу ее по саду, многочисленным этажам, каминной зале (она визжит от восторга, как ребенок). Показываю обсерваторию и бассейн.

В конце концов экскурсия закончена, мы возвращаемся в холл на первом этаже и я торжественно вручаю ей связку ключей. Она, зардевшись в тысячный раз за день, разглядывает их.


Для удобства все ключи подписаны изящным, красивым почерком – моим почерком. Она с восхищением рассматривает витиеватые буквы. Потом, что-то вспомнив, поднимает на меня глаза и вопросительно указывает через холл на массивную подвальную дверь. Ключа к ней на связке нет.


Я кладу руку ей на плечо и безразличным голосом говорю, что ключ от подвала из этого набора, должно быть, потерялся.

Но ничего страшного.


Там нет ничего особенного.

Просто старые вещи.

Другие истории автора : https://vk.com/grimfairytales

Что скрывают сказки Мистика, Проза, CreepyStory, Авторский рассказ, Страшные истории, Маньяк, Сказка, Романтика, Фольклор, Длиннопост
Показать полностью 1
122

Сердце предателя

Жили в селе одном два брата, вдовы-солдатки дети – Егор да Данила. Жили меж собой дружно, да непутево – то драку устроят, то в стельку напьются, то курицу соседскую умыкнут да в лесу зажарят. Никакого сладу с ними не было – скоры были на расправу, а в деревне мужиков мало осталось – чуть не всех на войну угнали. Егор с Данилой возрастом не вышли, как рекрутский набор шел – да и порешили, что так-то оно лучше. На войне, слышь-ка, и убить могут.


А тут они на селе первые парни.


Мать родную братья в грош не ставили. Она уж и стирала, и огород вела, и за скотом ходила, извелась с такими неслухами вошкаться. А они трын-трава – работать ни в какую, мол, и так проживем, как птицы небесные. Понятно, подворовывали потихоньку, с городских копейки трясли – понемногу, чтоб в казенный дом не угодить. Мать терпела-терпела, а потом враз обезножела. Лежала все, а помирать ни в какую. Не до шуток братьям стало. Деньга понадобилась.


Оно, по правде, и до этого б не мешало, да все как-то недосуг – других забот много, песни поорать, набедокурить, с девками пообжиматься. Задумались братья, как дальше быть.


Ремесла никакого Егор с с Данилой не знали, да и не лежала душа у них день-деньской спину гнуть. Воровать – так у простого люда много не умыкнешь, а у купцов да богатеев и замки, и собаки лютые, и охрана с колотушками. А то и с фузеями бывает. Попадешься так – и либо в острог сдадут, либо на месте жизни лишат. А воровать только так хорошо, чтоб живым остаться.


За разбой, если по-крупному на большак выходить, изловить да повесить могут. Деньги чеканить обманные – разуменье надо, да и снасть дорогая. В казаки податься – так не стало уже былой воли у казаков, под царем ходят – с турками воевать должны и с другими басурманами. Говорят, добычи там можно славно нахапать – ну так и помереть недолго. Еще поскорей, чем в солдатах.


Охота братьям хорошо пожить – а в острог неохота. Петля да пуля тоже не милы. Мила девка Оксана – обоим мила, да ей все едино – ни Егор не люб, ни Данила.


Красивая Оксана, как русалка – и хохочет так же. Над одним зубоскалит и над другим не меньше. Что ей солдаткины дети? К ней приказчик барский раз сватался, дверью хлопнула. Купец посадский целый вечер в корчме тем и этим потчевал – и ему один фук вышел. Лукавая девка Оксана, смелая. Мать ее, говорят, цыганкой была - принесла отцу дитя в подоле, а сама – только и видали.


Нужда пришла, не до девок стало. Покумекали братья и порешили, что всего надежней идти на поклон к Федьке Кривому, чтоб, значит, умом поделился.


Федька - стрелец бывший. В городе хорошо жил, поборы собирал с коробейников да прочих мелких людишек, в воскресный день всякий раз пьянствовал. Нужные знакомства свел. Как стал царь-батюшка стрельцов к ногтю прижимать да послаблений лишать, заложил Федька красный кафтан да сбежал. После на селе заявился да остепенился – поднакопил добра, а как – то неведомо. Говорили, в лихие люди из стрельцов подался. Так или нет, а денежки у него завсегда водились. Не прост Федька – грамоте где-то выучился. Глядит хитро – а одного глаза нет, в наливайке выбили. Один он на всем селе братьев не боится.


Остался Егор при матери больной, для присмотра, он всегда посердобольнее был, а Данила к Федьке Кривому напросился. Так мол и так, ты человек хваткий, научи, как жить полной чашей, а мы век благодарны будем.


Посмеялся Федька нехорошо, да и сказал, что даром учить дураков нет, а в дело взять можно. Годы уже не те, устал сам бегать, а всех денег не заработаешь.


Обрадовался Данила.

Все, говорит, в лучшем виде исполнять будем.


Кривой и толкует ему, так мол и так, как государь немцев стал привечать, так среди них много всяких понаехало. Люд тамошний веры не нашей, не православной. Обычаи свои у них, да порой такие, что у нас бы враз на вилы подняли. Таковские даже немцы есть, что не таясь колдовством промышляют. Каких только нет – хероманы, остролухи, еретники даже. И колдуют по-иноземному.


У нас ведь по-простому: бабка пошепчет, плюнет, ну иголку куда воткнет – и порча делается, а там дело другое. Те люди ученые, каждый не одну, а дюжину бесовских книг прочитал, потому и подход имеют мудреный: ты им подавай яд гадючий, девки непорченой кровь, пальцы покойничьи, веревки с шибеницы и прочее такое, что враз не сыщешь. А сам-то он не добудет: в аптеке или лавке такое не купишь, еще где искать – так он речи нашей толком не разумеет. Люди хваткие с чужим дел вести не будут – стукнут по голове, кошель заберут и кафтан сымут, будь ты хоть сто раз колдун. Так и приходится им через третьи руки тех искать, кто им все для ворожбы добудет. А это ж золотое дно – за палец покойничий полтинник дать могут, а их у покойника два десятка штук.


Видать, и счету Федька обучен недурственно. Прикинул Данила по своему разуменью также, наверное не перечел, а всяко немало выходит.


В деле, говорит, мы с Егором. Что надо? По гробам только шарить не хотим – грех это.

Посмеялся Федька Кривой, вроде одним глазом – а насквозь видит. По гробам, говорит, и не надо. А надо – ведьмин корень добыть, адамову голову. Барин один из города, немецкая душа, настой колдовской варить задумал. Никуда ему без ведьмина корня. Полтыщи рублей отсыпать обещал.


Загорелись у Данилы глаза. А разве, говорит, адамову голову не на Ивана Купалу рвать надо?

Олухом Кривой Данилу обозвал да щелбана жирного отвесил. На Ивана Купалу, мол, дураки в лес за папоротником бегают, русалкам на поживу да на радость, а для адамовой головы любое время хорошо. Одно главное – чтоб хоть кто недавно удавился.


В селе уже лет пять как не давился никто. Даже мать, хоть до немочи , считай, каждый день грозилась. Федьке оно видней, у него ж глаза нет, и грамоту ведает – сам, считай, колдун, но раз висельника нема, так и корень, стало быть, не сыщещь. Приуныл Данила.


Не вешай нос, Данила, Федька хохочет. Ступай за лог. Три дни как там Ивашку-офеню удавили. Еще висит, чай, горемыка.


Кто, Данила подивился, удавил-то, да за какие-такие дела?


Черти, знамо дело. За то, что в пост пряниками торговал.


Смекнул Данила, что дальше спрашивать не надо.


Кивнул – все, мол, понятно. Корень раздобудем. Одному идти боязно, а вдвоем управимся.

Научил его Кривой, как адамову голову копать. Опасное дело. Непременно тот, кто тянет, варежки толстые надеть должен – а не то коснется корня и в корчах помрет.


Покивал Данила, мол, ясно. Одно спросить позабыл – а сколь наша с братом доля?


Доля ваша немалая - двести целковых. Тебе сотня и брату сотня. Чем не деньги? Вы молодые да ладные, с сотней рублей любая девка на селе замуж пойдет. Сто не двести, конечно, на двести полным барином зажить можно, ну да в одного такие дела не делаются.


Про Оксанку тогда Данила подумал. Сто рублей – деньги хорошие. Так и у Егора сто рублей – а Егор его малость, да покрасивше, немного, да посильней. Задумался Данила пуще прежнего. А Кривой ухмыляется. Нечего тут стену подпирать, иди да дело делай. Варежки вот возьми.


Вернулся домой Данила. Все брату рассказал, как к Кривому ходил, и про корень, и про двести целковых. Егор до того обрадовался, аж обниматься полез. Матери, говорит, доктора наймем, соседям за присмотр заплатим, сами пойдем в город, в ученье – не годится век баклуши бить. В люди выйдем. Призадумался Данила. Неладно ему такое показалось. Все рассказал - а про варежки не стал.


Идут братья, Данила лампу несет, Егор заступ – он брата покрепче, ему и копать. Каждый свое думает, каждый своему радуется.


Вспомнил тут Егор – брат, говорит, а я от людей знатких слышал, что ведьмин корень порчу навести горазд, если его без премудростей срывают. Данила ободряет – какая порча, ты ж не углан какой, о деньгах подумай да о матери. Свечу самую толстую у попа поставим, за двугривенный – он и отмолит.


И то правда, так подумать.


Светит Данила фонарем, и верно – в петле Ивашка болтается, вороны глаза выклевали. А под ним прямо – адамова голова цветет. Поплевал Егор на руки, подкопал корень со всех сторон, потянул – и взвыл не по-человечески, за глаза схватился, а они кровью текут. Повалился на землю, по всему видать – худо ему, помирает.


Не стал Данила глядеть, как брата корчит, что уж жалеть попусту. Да и сердце, чай, не каменное. Натянул варежки, вырвал ведьмин корень и что есть духу обратно – неохота при, считай, двух покойниках в ночи мешкать.


Пришел до первых петухов на условное место, далеко за околицей – а там уж Федька Кривой дожидается, и мешок при нем увесистый.


Молодец ты, говорит Федька, все верно рассудил. По уму. Вот и деньги твои, как есть двести целковых. Все без обмана. Сочти, коль умеешь.


Считать Данила с трудом до восьмерых умел, но дурнем выглядеть кому охота. К тому же перед Федькой Кривым – наставником да благодетелем.


Взял он мешок двумя руками – тяжел мешок, видать, и впрямь без обмана все. Раскрыл – а там внутри галька да щебень гремучий. Больно Даниле сердце кольнуло, от обиды да надежд ложных.


Ножиком в брюхо – и то совсем не так больно оказалось.


Осел Данила на землю, за живот схватился, мешок выронил. Покатились камешки. И слезы у Данилы покатились. Не по брату заплакал – по Оксане, по двум сотням рублей, да и по жизни своей молодой, не без того.


Усмехнулся Федька. Ох и молодец ты, Данила, здорово выручил. Задал мне чаровник немецкий задачку – добудь мне, мол, не в службу, а в дружбу сердце иуды такого, чтоб родную кровь не погнушался пролить.


Никак не можно в грязь лицом перед иноверцем ударить.

А где ж я такого отыщу, в нашем-то селе?


Это, чай, не адамова голова, что в купальские дни под каждым кустом цветет.

Другие истории автора: https://vk.com/grimfairytales

Сердце предателя Проза, CreepyStory, Авторский рассказ, Мистика, Славянское фэнтези, Славянская мифология, Сказка, Колдун, Страшные истории, Длиннопост
Показать полностью 1
119

Упырь

Иван Сергеевич Лихачев был упырь. Как он таковым сделался, он и сам помнил плоховато. Вроде отмечал выданную получку в кафе с сослуживцами, а после набрался храбрости хоть раз по-людски гульнуть и продолжил праздник. Сидел в рюмочной уже хорошенько, как говорится, подшофе, с какой-то вульгарной бабой — а пришел в себя уже один-одинешенек, в ничьей комнате в полузаброшенной коммуналке у черта на рогах. Три дня так безжалостно маялся головой, что выползал только до туалета, опасаясь глядеть в зеркало над бурой раковиной — а под вечер четвертого как-то ожил и последним трамваем добрался до дому. Жена, уже думавшая писать заявление, ни в какую бабу не поверила, собрала вещи и ночным такси уехала к маме — решила, что снова, сволочь такая, запил.


С тех пор Иван Сергеевич жил сам по себе. Ну, не совсем — еще с тараканами. Тараканы поперву ему здорово досаждали — уж больно громко топотали по ночам, а слышать Иван Сергеевич отчего-то стал гораздо лучше. Впрочем, ночью он все равно спал в полглаза — поэтому на работе всякий день был вялый.


Работал Иван Сергеевич начальником бухгалтерии на градообразующем заводе. В его полном подчинении находились шестеро злых на жизнь женщин не первой свежести. Женщин Иван Сергеевич побаивался и для спокойствия делил на баб, теток и дам. Тетки — это те, что стервозные и тощие, а бабы — дородные и голосистые. В отделе тех и этих было поровну, а дамы и вовсе ни одной. Впору было согласиться со знакомым слесарем, что настоящие женщины в эту пору редкость — на весь завод дама была только одна, Зина, секретарша финансового директора. Зина всегда была накрашена, носила платье и настоящие чулки, а главное - у нее была очень красивая шея, без родинок и бородавок. Иван Сергеевич все на нее засматривался и раз, поглядев накануне на видео художественный фильм «Дракула», размечтался, что вот возьмет и пригласит куда-нибудь вечером, а дальше ему виделась сплошная романтика.


В книгах, что Иван Сергеевич потихоньку покупал на развалах, и в заграничных фильмах на вампиров всегда клевали молодые, очень красивые девушки. Правда, Иван Сергеевич совсем не был, как полагалось, стройным импозантным брюнетом. Был он невзрачный интеллигент пятидесяти лет, с небольшим пивным брюшком, лысиной и в потертом буром костюме. Белой рубашки и плаща с алым подбоем в гардеробе тоже не было. Очков, правда, не было тоже — то есть раньше были, но с некоторых пор Иван Сергеевич заметил, что в них все как-то расплывается, а вот без — совсем другое дело. Мрачного родового замка не имелось – только родовая квартира в хрущевке, с коридором, оклеенным газетами. О летучих мышах и волках и мечтать было нечего. Жена была против даже самой завалящей собаки. Хорошо, хоть тараканы были – все веселее.


В общем, книги книгами, но Иван Сергеевич здорово опасался, что любая поклонница такой романтики презрительно скривит нос, когда поймет, что он не настоящий импортный вампир, а так, отечественный упырь. К тому же с женщинами он умел знакомиться плохо. Жена познакомилась в свое время с ним сама (тогда у Ивана Сергеевича еще имелись волосы, брюшка не было, а бурый костюм был еще новый)

.

Так что он страдал, а единственными женщинами в жизни остались подчиненные из бухгалтерии. Подчиненные женщины его недолюбливали, обсуждали и иногда тихо называли кровопийцей и упырем. Бабы говорили «упырь», тетки устало тянули «кровопийца». Секретарша Зина, иногда заходившая в бухгалтерию, закатывала глаза и томно выдыхала «вурдалак проклятый». Иван Сергеевич всякий раз боялся, что они догадались – но это все было так, для красного словца.


Так и жил он себе один - но в этом были и хорошие стороны. В конце концов, женщина могла бы за что-нибудь осерчать и донести, куда следует. Куда именно следует на него доносить, Иван Сергеевич не знал – но справедливо полагал, что какое-нибудь соответствующее ведомство имеется. Был бы человек (или пусть даже не человек), а дело, как говорится, найдется. Иван Сергеевич очень боялся, что за ним могут прийти.


Этот страх достался по наследству от родителей, а им от их родителей – можно сказать, родовой страх. Наверное, импортные вампиры так же, по фамильной привычке, боялись святой воды и крестов. Крестов Иван Сергеевич не боялся. Боялся только следственного изолятора с таким названием. Немного боялся попов и икон – но это еще с тех пор, как его подпольно крестили в раннем детстве. Тогда бабушка отвезла его куда-то, где было темно, страшно и горели свечи. И там были попы – большие, бородатые и жуткие. Маленького Ваню макали в воду – и он подумал, что хотят утопить. С тех пор все это недолюбливал. На иконку на столе у одной из сотрудниц смотрел неодобрительно, но виду не подавал.


Со святой водой Иван Сергеевич как-то не сталкивался. А вот обычная с некоторых пор пугала. Нет, умыться, побриться и по привычке почистить зубы – это куда ни шло. А вот перед принятием ванны он начал испытывать прямо-таки суеверный ужас. Мысль о том, что можно добровольно погрузиться в проточную воду, вызывала дрожь. Так что мылся кое-как – возле раковины. Хорошо еще, что потеть отчего-то перестал.


В книжках и фильмах говорилось, что по поводу воды – это ничего, такое бывает. Это немного успокаивало – то, что случай обычный. Выделяться лишний раз Иван Сергеевич не любил. А с некоторых пор еще и боялся. Ведь выделялся он и так – сильно.


Работа давалась тяжело. Днем все время тянуло в сон, но режим на предприятии у всей финчасти был один, и ни для каких упырей и вурдалаков скидок не предусматривал.

Иван Сергеевич порой думал, не бросить ли бухгалтерию, и не пойти ли там каким ночным сторожем или дежурным, но не решался. Соседи по дому узнают – засмеют. Скажут – сперва в запой, потом жена ушла, а теперь совсем покатился. Да и начальство заводское посмотрит странно – как-никак, с высшим образованием человек. В общем, на работу ходить приходилось – это только в книжках и кино вампиры могли жить в своих замках, разъезжать в каретах и не нести никакой трудовой повинности – одно слово, загнивающий Запад.


Чтобы ходить на работу, Ивану Сергеевичу приходилось мазаться кремом от загара - с ним солнце не жгло, а просто чуть пощипывало. В столовой появляться перестал – еда не лезла в горло. Это заметили, да еще крем от загара сильно пах – и бабы с тетками сначала решили, что он зажрался, а потом пустили слух, что подворовывает. Зина была выше этого – она и сама не ходила в столовую, питаясь фруктами и какими-то салатами в ярких лотках.


Кровь Иван Сергеевич пил редко – тяжело было достать. На животных нападать было жалко, а на людей – страшно. Пару раз в месяц, как становилось совсем невмоготу, он отправлялся в больницу, где за пару бутылок портвейна или водки знакомый запойный санитар выносил банку донорской.


Оба понимали, что чего-нибудь этим вынужденным сотрудничеством да нарушают. Встречались у черного хода, смотрели друг на друга хмуро и подозрительно. Недоверчиво. Оглядываясь, совершали обмен и поскорее прощались – каждому было по-своему невмоготу.

Крови хватало с трудом, но часто ходить Иван Сергеевич опасался – как бы не заподозрили чего.


Как-то раз, когда трубы совсем горели, Иван Сергеевич одурел от голода, набрался храбрости и попытался напасть на человека.


После зарплатного дня, за полночь, он подстерег на трамвайной остановке спящего небритого и помятого мужичка. Наверное, слесаря или грузчика с их же завода.


Иван Сергеевич долго набирался решимости – боялся, что в самый неподходящий момент мимо проедет милиция. К тому же мужичок был какой-то квелый, сизоватый и не очень хорошо пах – луком, водкой и машинным маслом. Подкравшийся Иван Сергеевич долго глядел на его шею и грязный воротник рубахи, а потом зажмурился и представил секретаршу Зину. Неумело оскалился, выпустил когти и почти уже было вцепился в горло, но тут мужичок приоткрыл глаза. Дернувшись, он оттолкнул Ивана Сергеевича, увидел длинные ногти, бледное лицо, почуял запах крема для загара и в панике закричал:


- Ээ, мужик, ты чего? Ты из этих, что ли?


Иван Сергеевич оробел. Он ретировался в кусты, и превратился бы в нетопыря, волка или туман – если б умел. Еще неделю после этого случая пугался любого шороха и вел себя тише мыши – боялся, что мужичок запомнил лицо, донес и теперь за ним уж точно придут.


В конце концов Иван Сергеевич решил больше не смотреть фильмы про вампиров и не читать книги. Они все больше расстраивали. В начале тем, что рисовали картины роскошной жизни, с красотками, каретами и замками – и без талонов и рутинной работы. В конце тем, что героя непременно сжигали, отрубали голову, развеивали пепел - или хотя бы вбивали в сердце осиновый кол. К тому же книги и кассеты приходилось незаконно приобретать с рук, а на это тоже могли обратить внимание. Ведь и без этих источников мудрости Иван Сергеевич знал, что за теми, кто отличается, рано или поздно приходят – а он отличался еще и тем, что читал книги и дома имел видеомагнитофон.


Иван Сергеевич так и не успел уволиться с работы и поменять что-то в жизни, когда за ним наконец пришли.


Времени было где-то между четырьмя и пятью утра, когда противно, оглушительно зазвенел дверной звонок. Иван Сергеевич подскочил на кровати, а потом вжался в матрас, накрылся до подбородка одеялом и обмер. С перепугу даже начал было молиться, но на середине вспомнил бородатых, черных попов и перестал. В дверь позвонили еще несколько раз.

Потом постучали. Сильнее. Начали колотить. Потом вдруг перестали.


Это напугало Ивана Сергеевича еще больше. Он, ни жив ни мертв, выбрался из-под одеяла и неслышно, не надевая тапочек, подкрался к двери. Дрожа, глянул в глазок.


На лестничной площадке стояло трое людей с пустыми, ничего не выражающими лицами. Одеты они были в импортные кожаные куртки. У одного, с виду старшего, на носу были очки в стальной оправе - а в руках сверкающий, даже на вид очень острый топор. У другого Иван Сергеевич с ужасом заметил обструганный колышек и деревянный молоток-киянку – как на школьных уроках труда. У третьего был небольшой ломик с плоским концом.


- Точно он? – спросил в это время тип с ломиком у старшего.

- Точно. Больше никто в квартале вовремя все счета не оплачивает. И за коммуналку, и остальные. За воду еще по подъезду расходы самые низкие. И пить бросил еще недавно, сволочь, на работе сказали.

- Верняк тогда. Он, кровопийца поганый. Враг народа. Петренко, хорош языком молоть, дверь ломай.


Поняв, что сейчас случится, Иван Сергеевич подумал сперва забиться в стенной шкаф - но осознал, что там будут проверять первым делом. Заметался по квартире от безысходности, зная, чувствуя, что не скрыться и его все равно найдут.


Потом бросился в санузел, преодолев привычное отвращение, улегся в ванну и задернул шторку – пусть хоть не сразу. Пожалел, что так и не научился превращаться в нетопыря – но понял, что все равно не решился бы шагнуть в окно. Иван Сергеевич с детства боялся высоты.


Дешевая дверь сопротивлялась недолго. Иван Сергеевич слышал, как по квартире расхаживают, громко топоча тяжелой, казенной обувью. Как открывают сервант, распахивают дверцы шкафа, вытряхивают на пол содержимое ящиков, заглядывают на балкон.


- Дома нету, что ли?

- Может, гуляет где, тварь, - раздался голос старшего. – Петренко, антресоли глянь. А ты давай тут. Ишь, сука, книжки читает. Видак тут у него. Я щас, ванную только проверю.


Слыша шаги и чувствуя непоправимое, Иван Сергеевич забился в ванной и из последних сил кое-как выпустил когти. Сразу же ощутил всю бесполезность этого. По щекам потекли слезы – липкие и тягучие.


Дверь в ванную открылась. Человек вошел внутрь. Закрыл за собой дверь. Некоторое время стоял. Потом резко отдернул занавеску.


Иван Сергеевич подумал, что должен напасть, броситься, хотя бы вцепиться в лицо – но не смог.


Человек сразу же сунул ему прямо под нос лишающий всякой возможности к сопротивлению предмет – красную корочку. Там были какие-то печати, фотография в погонах, буквы и цифры. Иван Сергеевич толком не видел - слезы застилали глаза. Он вжался в холодный металл ванны и почти беззвучно, безысходно зашипел. Он видел только сверкающее лезвие топора. Лезвие было ярким, простым и понятным – и означало конец. Без народного суда, присяжных и права апелляции.


Иван Сергеевич закрыл глаза. Медленно прошла секунда, за ней еще одна. Потом решился, распахнул веки и увидел прямо перед собой лицо в стальных очках.


- Тихо лежи, сссука, - прошипел старший. Потом отстранился, вышел и захлопнул за собой дверь в санузел.

- Нет там его. Походу, на охоту выполз. Никуда не денется, гнида. Петренко, хорош по ящикам чесать, дуйте в контору. Катайте отчет, а потом пробивайте родственников, дачи-х…и, где залечь может. Я еще тут покараулю.

- Уверены, тащлейтенант?

- Х..верены. Он же интеллигентишка паршивый, бухгалтер. Мухи не укокошит. А если сытый вернется, так еще и вялый будет, как тюфяк. Я не таких на башку укорачивал. Все, хорош п..здеть, выполняем.


Две пары казенных ботинок вышли из квартиры. Старший, судя по звукам, вытянул из угла венский стул, грузно уселся, чиркнул зажигалкой. Понесло дымом. Иван Сергеевич подумал, что тот, должно быть, стряхивает пепел прямо на паркет. Паркет был хороший –еще при бабушке с дедом клали. Его было жаль. Себя – еще жальче.


Некоторое время Иван Сергеевич ждал. Лейтенант курил. Потом раздался шорох – швырнул бычок в угол. Позвал:


- Долго лежать там будешь, тварь? Давай, враг народа, выходи.


Иван Сергеевич вылез из ванны. Вышел в комнату. Лейтенант сидел, поигрывая топором, и на Ивана Сергеевича не смотрел. Смотрел он на обстановку – пыльный ковер на стене, ловушки от тараканов, старый телевизор «Рубин». На кучу книг и единственный предмет роскоши – черный элегантный видеомагнитофон. Тот выделялся, как настоящий граф Дракула в бархатном плаще, почему-то угодивший в очередь за молоком и куриными окорочками. Ивану Сергеевичу стало вдруг за него неудобно.


Лейтенант обвел взглядом остальное, включая разгром, учиненный коллегами при обыске – выкинутые с антресолей старые зимние ботинки, какие-то кастрюли, лыжи, маленькую пластмассовую елку. Долго смотрел на грязную литровую банку с больничной маркировкой, стоящую на подоконнике. На донышке банки видны были остатки засохшей донорской крови. В конце концов глаза за стальным очками уставились на Ивана Сергеевича, на его когти и застиранную пижаму для сна. В них читались презрение и непонимание.


- К-к-какое Вы имеете право? – наконец прошептал Иван Сергеевич, сам понимая, какую чушь несет. У тех, кто вламывается в квартиры между четырьмя и пяти утра, всегда есть необходимые права – а если и нет, то чихать они на это хотели.

- Право? – лейтенант удивленно хмыкнул. – Ишь, как заговорил. Нет у тебя никаких прав, усек? Вышли все. Когда кровь сосать начал. Давай, собирайся.


Иван Сергеевич застыл в недоумении. Он думал, что голову ему отрубят прямо сейчас, без проволочек – а потом впишут что-нибудь, как говорится, задним числом. Лейтенанту, наверное, дадут новую звездочку – за то, что в одиночку задержал и ликвидировал врага народа. Куда собираться-то?


Лейтенант, видя такое замешательство, покачал головой из стороны в сторону. Потом указал рукой на тоскливую обстановку квартиры.


- Не понимаю, - сказал он, - зачем такие, как ты, вообще живут? Вот для чего, а?


Иван Сергеевич молчал. Если честно, он и сам не понимал, для чего.

Лейтенант поднялся со стула. Иван Сергеевич сжался, втянул голову в плечи. Лейтенант сплюнул на родовой паркет семьи Лихачевых. Опустил топор.


- Завтра вечером, сука, чтоб тебя тут не было. Зайду, проверю. Квартиру опечатаю заодно. Усек?


Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и вышел из квартиры. Хлопнул повисшей на одной петле дверью.


Иван Сергеевич долго стоял, глядя ему вслед. Потом подпер дверь венским стулом, уселся на пол и зарыдал. Рыдал он больше часа. Но потом все-таки успокоился.


Нужно было собирать чемодан. Завтра – первым делом продать видеомагнитофон и ехать на вокзал, покупать билет в Кишинев. Оттуда – пробираться к румынской границе. А там уж – как повезет.


Приняв это первое серьезное решение в своей жизни, Иван Сергеевич неожиданно успокоился. Он собирал чемодан до самого рассвета, а потом решил немного вздремнуть – чтобы набраться сил и проспать самое неприятное время. Заснул легко. Ему снились Карпатские горы, разрушенные древние замки и убегающие с притворным визгом белокурые красавицы в полупрозрачных белых кружевах.


Другие истории автора https://vk.com/grimfairytales
Упырь Авторский рассказ, Мистика, Проза, Вампиры, Советское, Упырь, Черный юмор, Юмор, Городское фэнтези, CreepyStory, Длиннопост
Показать полностью 1
198

Летунец

Новый Год в деревне – это только у русских писателей из школьной программы звучит здорово. Может, дело в том, что всякие Пушкины и Лермонтовы утро начинали с бухла. А что, бокал-другой шампанского делает снег белее, звезды ярче, а темный лес за окраиной – волшебней и загадочней. Впрочем, прогресс не стоит на месте и мы далеко продвинулись с тех пор – сейчас в деревне бухают с утра не только аристократы, но каждый, кому не лень.

Кроме меня и бабы Вари.


Бабе Варе, кажется, уже под сто лет – я точно не знаю, а спрашивать как-то неудобно. За последние два десятка лет она почти не сдала – все так же встает в четыре утра, кормит скотину и птицу, делает кучу других дел, а потом еще садится за свое шитье. Полотенца, рубашки и прочее ее творчество неплохо расходится в сувенирных магазинчиках в городе – «ручная работа, местный колорит», вот это все. Русский север сейчас в моде, туристы порой добираются.

Короче говоря, баб Варино хозяйство в деревне получше многих, хоть и возится с ним одна пожилая женщина. Другому кому давно б дом спалили, чисто от зависти – но ее побаиваются. Говорят, ведьма. Понятное дело, чушь – какая она ведьма, комсомолка она бывшая, активистка, ветеран труда. Здоровье железное – это потому, что физический труд, свежий воздух, трезвый образ жизни. Народная медицина еще – травки свои какие-то пьет, чай в пакетиках и знать не хочет. Кофе растворимый у меня увидела – выкинула. Хочешь, говорит, травиться – у себя в городе травись. И так уже стал – краше в гроб кладут.


Если честно, по приезде я и в самом деле чувствовал себя хуже некуда. Нет, я здоровьем никогда не отличался – «в мать пошел», как любит говорить баба Варя. Мамы нет на свете уже давно – непростая жизнь разведенки, пьянки, курево. Баба Варя считает, что еще городской воздух – но для нее все, что городское, плохо.


Когда я закончил среднюю школу и поступил в городе в техникум, баба Варя тоже была недовольна – но признала, скрепя сердце, что в деревне мне делать нечего. Я и так провел здесь почти все детство – мать в город уехала одна, налаживать личную жизнь. Баба Варя долго ворчала, собирая меня и по сто раз проверяя, хватит ли носков, трусов и прочего, а потом сама поехала со мной – снять мне комнату и посмотреть, нормальные ли соседи. Это был второй раз на моей памяти, когда она была в городе – первый раз был, когда хоронили мать.

Учился я хорошо – мозгов хватало, а обратно в деревню не хотелось. После техникума был универ, с третьего курса – практика и первая работа по специальности. Одновременно с учебой. В отличие от деревни, здесь у меня были пусть не друзья, но приятели. С ними хотелось и потусить, и иногда выпить пива - а просить на это денег у бабы Вари было немыслимо.


Финальные экзамены, защита диплома, одновременный вечный дедлайн на работе, попытки залить стресс алкоголем – кончилось все тем, что уже в середине года у меня началась депрессия, а к его концу я понял, что жить так больше не могу. Выгорание, как говорили старшие коллеги, профессиональная болезнь программистов, настигло меня в возрасте двадцати двух лет. К Новому Году строчки кода перед моими глазами начали сливаться воедино, а сами глаза – болеть так, словно Оле-Лукойе каждую ночь насыпал в них по ведерку песку. Ничего не хотелось – ни работать, ни общаться, ни пить, ни жить вообще. Антидепрессанты не помогали. Я написал заявление по собственному и уехал в деревню, к бабе Варе.


Та моему приезду обрадовалась – в последние годы виделись мы нечасто. За квартиру, уже не комнату, я давно плачу сам – зарплата не заоблачная, но для моего возраста уже очень неплохая. Пользоваться мобильным телефоном баба Варя умеет, но здорово не любит – и поэтому даже разговаривали мы раз в пару месяцев. Нет, в гипнотические вышки 5G и чипирование она не верит – просто не любит все эти «новинки из мусорной корзинки».

К моему приезду она закупила все, чего не хватало в хозяйстве – мандаринов, ингредиенты для салата «оливье», шоколадные конфеты и две бутылки детского шампанского. «Чтоб все как в городе твоем», как было сказано мне с особым выражением лица – мол, цени. Я оценил. Глядишь, еще лет через десять, если все доживем, нальет мне стопку водки в честь праздника.

Впрочем, я не за тем приехал.


Почти весь первый день я отсыпаюсь. Спится мне так, как никогда не получается в городе – хоть и снится разная дичь. Разлепив к вечеру глаза, умывшись и обнаружив на столе остатки вчерашнего ужина, вспоминаю, почему.


Баба Вера, при всем своем партийном прошлом, на удивление суеверна. А сейчас Святки начались по старому стилю – с двадцать пятого декабря по шестое января. Поэтому ужин со стола убирать нельзя – умершие родственники могут зайти в гости и обидеться. Впрочем, мать бы обиделась все равно – водки на столе нет, а холодная картошка ей нахрен не сдалась. Картошку, кстати, во время ужина приходилось крошить вилкой. Ножи все заперты в буфете. Причем готовить ими можно, а есть – ни-ни. Наверное, все из-за тех же покойников, которые вроде как незримо присутствуют за столом – в семье далеко не всегда хорошие отношения. Вспоминается ментовская праздничная присказка «с друзьями пьешь – не трогай нож». Вроде как напутствие – мол, на Новый Год и так бытовухи хватает. Вообще много чего нельзя – дуть на горячее, часто вставать из-за стола, ставить на него локти. Такое ощущение, что не в деревенском доме сидишь, а на званом ужине в каком-то богемном ресторане. Не дай бог что-то не так возьмешь или подвинешь – и баба Варя сразу шипит, как польский атташе. Мол, варвар, неуч, туда-сюда.


В сенях срач – мусор выносить тоже нельзя. Счастье вынесешь. Конечно, в мусоре счастья вон сколько, да и тараканы завестись могут – тоже, наверное, на удачу. Хорошо, мышей нет – на это есть причина, большая и толстая. Помимо бабы Вари, в доме живет кот – Василий Трофимович. Когда-то его звали Васькой, но теперь как-то несолидно – уж слишком он старый, сварливый и ожиревший. Василий Трофимович даже старше меня – вроде бы котам столько жить не положено, но объяснить это ему я так и не смог. Ночью он занимает большую часть моей кровати и недоволен – пока я жил в городе, занимал всю. Тем не менее, мышей он ловит ловко – и потому у бабы Вари постоянных мышей и крыс нет, только редкие трудовые мигранты – и те дольше вечера-другого не задерживаются. Задержанных грызунов он исправно таскает бабе Варе на грудь – отчитывается о проведенных оперативных мероприятиях. Та хвалит его и называет «золотцем». В принципе, золото ценится на вес – а тут Василий Трофимович в грязь мордой не ударит.


Еще баба Варя вынесла в сарай ткацкий станок и все свое шитье – иначе, мол, у меня дети калечные народятся. Ну и у скотины тоже. Я не стал говорить, что детей пока не планирую. Девушки у меня в городе нет – как-то не до того было, да и честно сказать, они в мою койку толпой не ломятся.


Я, как говорится, «молодой человек математического склада ума» - это задрот, если по-простому. Последняя и заодно самая красивая девушка, которая мне уделяла внимание, это местная деревенская принцесса, Вика Леонтьева – когда в девятом классе сочинила стишок «Кощей поймал лещей, профессор кислых щей». Кощей – это я и есть. Потому что меня Костей зовут. Ну и еще потому, что комплекцией никогда не отличался. Сейчас, после учебы, работы и нервной городской жизни – и подавно. Баба Варя аж ахнула, когда я приехал. Но пообещала, что за праздники откормит не хуже Василия Трофимовича.


Леонтьева, кстати, все еще в деревне живет – не срослось что-то по жизни. Парень ушел в армию, потом написал, что собирается остаться на контракт – а она осталась тут. Хорошо еще, залететь не успела. Это я по соцсетям полазил. Баб Варя, впрочем, что-то подозревает - сказала, что трахаться в Святки тоже нельзя. Дети упырями родиться могут. Я покивал. Теперь понятно, почему их среди деревенских жителей всех возрастов так много.


Парня Вики Леонтьевой я знал – очень даже хорошо. В школе с ним за одной партой сидели. Дима Жигунцов – мечта всех девчонок, гроза всех пацанов. «Жиган-Димон», почти как у Михаила Круга в песне. Это, кстати, он придумал мне погремуху «Кощей». И лещей мне прилетало тоже от него. Ну то есть до девятого класса.


В девятом классная пересадила Жигунцова ко мне за парту – чтоб я на него влиял. Я думал, мне уже на гроб обмеряться пора, но тут выяснилось, что Жигунцову папаша обещал за сданные экзамены подарить тачку. Дима глупым не был – и понял, что без помощи специалиста тачки ему не видать. Специалистом был признан я. Хоть и кислых щей, а все же профессор.

К экзаменам Жигунцова в конце концов допустили, и он даже ухитрился их сдать. Для этого пришлось проделать большую работу. В основном, мне – я решал за него домашние задания, составлял шпаргалки, давал списывать на контрольных. Впрочем, кое-что усвоил и он сам, так что получил свои вожделенные тройки и не менее вожделенный старый ТАЗ, после чего окончательно сделался первым парнем на деревне в своей возрастной категории. Я же получил повышенную сохранность сменки, очков и физиономии. По тем временам – обмен неплохой.

Справедливости ради, Дима Жигунцов козлом и гопником не был – просто не любил чрезмерно много размышлять и любил смешные шутки. Правда, шутки смешными казались не всем – особенно это касалось тех, кто от них страдал. Но это Диму волновало мало – сам он страдать не умел и за другими таких чувств тоже не признавал. Особенно хорошо это проявилось на литературе, когда мы проходили Достоевского. Учительница тогда попала впросак перед всем классом, так и не сумев убедительно ответить на заданный с места вопрос «нахер читать про п….страдания каких-то терпил?».


В общем, неудивительно, что Вика Леонтьева влюбилась именно в него – в конце концов, компанию в этом ей составляли почти все местные ровесницы. Теперь, получается, Жигунцов все в армии, а она не замужем.


Я снова открываю ее страницы во вконтакте, инстраграмме и одноклассниках. Фотографии явно прогнаны через фотошоп, причем неумело – но все равно понятно, что Леонтьева еще ничего. В глаза бросается статус «в активном поиске». Я жалею, что нечего выпить для храбрости, но в конце концов решаюсь и пишу ей что-то банальное – давно не виделись, как сама, пойдем гулять.


Вика откликается быстро – походу, развлечений в деревне негусто. Мы встречаемся у продуктового и гуляем – погода хорошая. Красиво – искрится пушистый снег, похрустывает под ногами. Настоящая погода, новогодняя – но Вика на нее не смотрит. Смотрит она в основном на меня.


Она постоянно поправляет волосы и хихикает. Стоит нам отойти от расчищенной от снега площадки перед продуктовым, намеренно неуклюже подскальзывается – и немедленно берет меня под руку. Говорит, что без очков мне идет – и что я сильно изменился.

Насколько я понимаю, основное изменение - то, что я уехал из нашей деревни и работаю в городе программистом. Сам Вика в этом смысле изменилась не особенно. В других, впрочем, тоже – яркая косметика, длинные ногти, высокие каблуки даже зимой. Пуховик с ярким искусственным мехом сиреневого цвета.

Селедка под шубой, подсказывает мое испорченное интернетом чувство юмора. Я проглатываю смешок. Вика тоже смеется – так, за компанию.


Впрочем, иронизировать мне тяжело. Она очень красивая. Даже красивее, чем я помнил. Смеется искренне и мелодично, как колокольчик. Глаза - не оторвешься. Я и не отрываюсь. Мы гуляем чуть ли не до полуночи, вспоминая начальную и среднюю школу (старшую мне вспоминать не хочется, а Вика этот период тактично обходит), учителей и одноклассников. В конце концов я провожаю ее до дома, и мы неохотно прощаемся. Я думаю, стоит ли ее поцеловать – но не могу решиться. Вика улыбается мне в последний раз и исчезает за калиткой. Я ругаю себя за робость и иду домой.


Стоит мне вернуться и поймать редкую здесь сеть, от нее приходит сообщение. «Спасибо тебе, было огонь! Я по тебе страшно скучала. Пойдем завтра на каток?». Куча дурацких стикеров с девочкой-ангелом. Мне почему-то это кажется милым.


Я отвечаю ей и с радостным сердцем иду спать.


Уже в постели заглядываю в инстаграм и вижу, что она выложила наше общее селфи с прогулки. У меня на нем вид немного ошалелый – как у кота, которого застукали на кухонном столе.


Наутро я просыпаюсь сам, без будильника – в городе такого не бывало. Чувствую себя бодрым и полным сил – почти позабытое, между прочим, ощущение. Баба Варя гремит посудой. Василий Трофимович надсадно орет – клянчит пожрать, наверное. Я умываюсь, позволяю запихнуть в себя плотный завтрак (яичница, каша, булка и чай с молоком). Чай очень сладкий, но баба Варя смотрит на меня, как чекист – и я его допиваю. Спорить с ней - себе дороже. Как с ментами. Впрочем, я забыл сказать – она с ментами знается. Ну раньше зналась, как минимум. Ездили к ней по каким-то делам и участковый, и из областного, и даже кое-кто из конторы повыше. Даже из госбезопасности один чин – потом баба Варя мне к нему на практику сосватала, на третьем курсе. Хотела, чтоб я погоны надел, как доучусь – только не с моим здоровьем. Так что те в деревне, кто не считал бабу Варя колдуньей, считали стукачкой. Или и тем, и тем сразу. В любом случае связываться – себе дороже.


Вот правду в инфоцыганских пабликах пишут, окружение влияет на человека. Стоит мне начать одеваться на встречу с Викой, как баба Варя возникает рядом.


- Константин, ты куда собрался?


Я говорил, мне двадцать два года? Но делать нечего, попался – придется сознаваться. Баба Варя всегда говорила, чтоб я на девок не заглядывался – сначала учеба важнее, потом в люди выйти, а потом уж всякие глупости.


- С Викой на каток пойдем, - почему-то извиняющимся голосом отвечаю я. – С Викой Леонтьевой, мы с ней в школе учились.


Это я зря. Баба Варя и так всех и каждого в деревне помнит. И на каждого у нее досье – кто пьяница, кто наркоман, а кто просто пропащий. Сейчас ей попроще стало – людей тут осталось не так много. Впрочем, она и в лучшие годы прекрасно справлялась. Ее послушать, так нормальных здесь вовсе нет - ну кроме попа, пары ее подруг и почтальона. Остальные – маргинальный элемент. Вика наверняка не исключение. И точно.


- Тебе накой эта гульня сдалась? В городе невест мало?


Слышать такое неприятно. Спорить – себе дороже. Особенно если про невест начнется. Где невесты – там и дети, внуки, вот это все. Я нахлобучиваю шапку, виновато булькаю что-то себе под нос и выскакиваю в сени. Как в детстве. Вслед мне несется всякое про блуд, совесть и триппер.


На катке при доме культуры здорово. Народу почти нет. Ну то есть нашего возраста. Детей тоже немного – стайка хихикающих школьниц, толстый мальчуган с мамкой и все. Детям, наверное, тоже интересней планшет, чем коньки. Вика катается здорово. Я – не очень. Прокатные коньки великоваты. Я то и дело теряю равновесие – к бурному восторгу школьниц. Толстый мальчуган посматривает на меня с изрядным превосходством. Его мамка – презрительно.


В конце концов Вика берет меня за руку и помогает держать равновесие. Через некоторое время мне даже начинает нравиться весь этот процесс. Потом я устаю и цепляюсь одним коньком за другой. Мы оба падаем. Лежим на льду, смотрим на друга и смеемся.


Вечер завершаем в кафе. Ну то есть в столовой при ДК, которая в праздники играет роль кафе. Кроме нас там почти киношная пара благообразных пенсионеров и грядка местных старшеклассников. Пенсионеры держатся за руки, улыбаются друг другу и пьют чай с какими-то пирожными пластикового вида. Старшеклассники, выражая презрение к закону и порядку, пьют пиво. Восхищенно пялятся на Вику. Она потягивает глинтвейн и любуется пенсионерами.


- Кость,- говорит она, - здорово, правда? Им же лет шестьдесят, наверное. А зацени, как друг на друга смотрят. Вот бы так в их возрасте, да?


Я киваю. Сам я слежу скорее за старшеклассниками. Мне они не нравятся – напоминают времена, когда сам учился в школе. А еще я понимаю, что если они вдруг подойдут и начнут докапываться до меня или клеить Вику - не знаю, что буду делать. Я проглатываю остатки своего глинтвейна. Он вкусный – а еще сразу дает в голову. К моему облегчению, Вика довольно быстро допивает свой, я расплачиваюсь и мы идем гулять дальше. Мне кажется, она заметила, что мне страшно. Но ничего не сказала.


Время - час ночи. Мы стоим у Викиной калитки. Я, как и вчера, не знаю, как быть. Вика смотрит на меня, потом смеется, быстро и неожиданно обнимает и целует в губы. Потом исчезает за калиткой. Я ошарашенно смотрю ей вслед. Это мой первый в жизни поцелуй. Ее губы на вкус как корица с медом и гвоздикой. Наверное, из-за глинтвейна.


В конце концов я прихожу в себя и иду домой. Мои мысли беспорядочно скачут. Сердце, кажется, сейчас проломит в груди дыру

.

Неожиданно, словно для контраста, я думаю о давешней шпане в кафе. Мне опять неловко и немного страшно. Улицы темные, часть фонарей не работает. Я вспоминаю истории о том, почему вот в такие вот деревни не стоит соваться городским. С другой стороны, я–то не городской. Я тут вырос, и бабушку мою все знают. Нечего опасаться. То есть почти нечего, раз уж я вспомнил про бабу Варю. Небось, уже все знает – и про кафе, и что я выпил. Она всегда откуда-то все знает – как Шерлок Холмс. Или, точнее, Ниро Вулф – сама сидит дома, а агенты все доносят.


В кустах на обочине что-то двигается. Что-то большое. Я вздрагиваю, и успеваю подумать про все свете – бродячих собак, кабанов, волков, агрессивных алкашей, клоуна из фильма «Оно».

Из кустов выскакивает нечто черное. Оно не такое уж большое, как я подумал, хотя и маленьким его не назвать. Это Василий Трофимович. Он требовательно мурит, трется о ноги и осуждающе смотрит, совсем как бабя Варя – мол, шляешься за полночь черт-те с кем? Я выдыхаю. Мы идем домой вместе. Впереди в небо взмывает яркая ракета – кто-то уже отмечает. Ракета дает вираж, рассыпая искры, потом стремится к земле и пропадает из виду.


До нашей калитки остается метров сто, когда кот замирает на месте. Он смотрит куда-то вперед, припадает к земле и тихо, почти неразличимо шипит. Потом резко подскакивает и бросается прочь, куда-то назад. Я смотрю ему вслед и снова перевожу взгляд на дорогу. Ко мне идет человек.


Он идет пошатываясь, то и дело останавливаясь, чтобы восстановить равновесие. Высокий, плечистый – и, видимо, подшофе. Мне становится страшно. Дорога узкая, и обойти его никак нельзя. Я думаю, не побежать ли, но тем временем он подходит ближе, и я вижу, что пьяница – это мой школьный друг Дима Жигунцов. Викина большая любовь.


Дима при параде. В темноте белеют шнуры, эполеты, блестят какие-то значки – в общем, элита мотошвейных войск. Я думал, такое только на демотиваторах бывает. Лицо бледное – видать, уже здорово отметил дембель. Он подходит ко мне. Руки не подает.


- Привет, - говорю я. Что-то кажется мне неправильным. Не могу понять, что.


Он смотрит как-то странно. Вроде как сквозь меня. Потом взгляд его фокусируется.


- А, - тянет он, будто вспоминая. – Ты, чтоль, Кощей? Бабку навестить приехал?

- Да, - отвечаю я. – А ты как? Вернулся? Дембель гуляешь?


Теперь он глядит насмешливо.


- Гуляю, братан. Гуляю. Праздники все-таки.


Мне отчего-то очень жутко. Но тут Дима улыбается своей старой, дружелюбной улыбкой, хлопает меня по плечу и говорит:


- Братан, ты извиняй, мне некогда щас. Поймаемся еще. Бухнем за всю херню. А пока давай, будь.


Он обходит меня и идет дальше. Я чувствую облегчение. Иду в сторону дома. Вдруг слышу:


- Слышь, Кощей, чего сказать забыл. Ты к Леонтьевой яйца не кати, всосал?


Он довольно смеется.


Я, ничего не ответив, почти бегу домой. Баба Вара уже спит. Я скидываю обувь и прямо в одежде забиваюсь под одеяло. Меня трясет. В конце концов я все же засыпаю.


Просыпаюсь из-за Василия Трофимовича. Баба Варя режет салаты, а он крутится у нее под ногами и орет. Словно жалуется на что-то. Я выхожу на кухню. У бабы Вари лицо озабоченное и недовольное. Видимо, сейчас будет полоскать мне мозги. Из-за Вики и ночных прогулок.


- Константин, - начинает она, как я и думал. – Ты с этой марамойкой не вяжись. Конченая она. Пропащая. До Рождества не дотянет.


Я вздыхаю. Началось. Молчу, не зная, что сказать – но баба Варя моей реакции и не ждет. Впрочем, к тому, что дальше, я совсем не готов.


- К ней летунец повадился.

- Кто? - говорю я. Баба Варя глядит на меня, как на пятилетнего.

- Летунец. Змей огненный.


Мне становится смешно. Я хочу сказать что-то про глупые сказки, но потом вспоминаю, как мне было страшно ночью при встрече с Жигунцовым, как шипел кот, и осекаюсь. Баба Варя будто читает мои мысли.


- Жигунцова сорок дней, как на свете нет. Тувинцы зарезали, неделю до дембеля не дотянул. Не понял, что нельзя с ними перегибать – не стерпят. Дело замяли – у нас в деревне и не знает никто. Их в дисбат, его там схоронили где-то. Вика по нему слезы лила, как отвечать ей перестал, все ждала, выла – вот нечистый и повадился. Нельзя по покойникам голосить. К тому еще она порченая была – с младых ногтей не девушка. К таким огненный змей и летает. Полетает еще с неделю, а потом удавит – бросать ему жалко, а после Рождества у него силы нет. Да ты сопли не развешивай, пустая она баба, ты себе лучше найдешь. Пусть черту чертово будет.


Лицо у меня, видимо, совсем вытягивается. Я почему-то готов в это поверить. На самом деле, я всегда немного верил – в ее дурацкие приметы, и все такое. Бабе Варе, видимо, становится меня жаль. Она вздыхает, садится со мной рядом за стол. Молчит. Потом плюется и начинает рассказывать.


Вечереет. Я иду к Викиному дому. Пуховик вывернут наизнанку. Носки тоже, и надеты наоборот – на правой ноге левый, на левой – правый. В одном кармане у меня кулек с каким-то семечками. Вроде конопляными. В другом – псалтырь и оловянный крестик на длинном шнурке. За пазухой – пучок какой-то странной травы. Под пуховиком - домотканый пояс с какими-то конями и свастиками. Мне страшно.


Крест надо накинуть ему на шею – с этим, вроде как, должна помочь одолень-трава. Из псалтыря – читать в Викином доме, чтобы огненный змей не вернулся. Я не верю, что у меня на все это хватит храбрости и сил. Поэтому надежды больше на второй способ – который с семечками. Надо убедить Вику разыграть своего парня. Но я ума не приложу, что мне придумать и как ей все объяснить. Я не могу представить Вику, которая ест конопляные зерна и говорит своему парню, что ест вшей. И не могу представить, как Вика молится.


Мне еще не хочется верить, что это правда. Баба Варя был убедительна и очень серьезна. Сказала, что если я хочу, мы можем позвонить моему куратору с практики – он подтвердит смерть Жигунцова. Звонить я не стал. Баба Варя натерла мне глаза какой-то вонючей и едкой мазью – сказала, что раз я Фома неверующий, то сам все увижу. Велела не подавать виду, если будет что-то странное – мол, могут вырвать глаза.


С Викой мы вчера договаривались снова куда-нибудь пойти – но она не отвечала мне почти до вечера. После четырех пришло короткое «извини, не могу». Видать, только проснулась. Я зашел в инстаграмм. Селфи со мной удалила. Зато повесила новое – в обнимку с рослым парнем в дембельской форме. Жигунцов на фото улыбается. Хищно. Еще у нее три новых записи – как парень подарил ей новый айфон, как парень подарил ей ожерелье, серьги и кольцо, и как они планируют пожениться и ехать жить к нему. Сразу после Рождества.


Пока я думаю, как мне объяснить все это Вике, мне приходит сообщение в одноклассников. Я открываю. Оно от нее – и непривычно длинное. И без стикеров.


«Костик, прости, я вчера выпила и сделала лишнего. Ты хороший. Я сегодня не могу - ко мне приехал Дима. Мы женимся скоро. В январе едем на Бали. Приколи, у него в Москве хата, БМВ и работа, и он все это время меня помнил, представляешь? Мы скоро уедем, он только за мной вернулся. Надеюсь, с тобой поймаемся еще».


Там еще что-то, но я закрываю – не хочется читать. На глаза наворачиваются слезы обиды. Мазь из-за них щиплет сильней. Ну да, это же Дима Жигунцов. Жиган-Димон. И хата в Москве, тачка, айфон, Бали. А я чего – я хороший Костик. Кощей, точнее. Даже на коньках не умею кататься. И подростков в кафе боюсь.


До Викиного дома еще метров триста – но я останавливаюсь, чтобы вытереть сопли. Вдруг в небе с треском проносится ракета – такая же, как вчера. Делает петлю. На самом теперь я знаю, что это не ракета. И что приземлилась она где-то там – влетела в трубу, или упала во дворе и приняла облик улыбчивого парня в дембельской форме. Значит, я опаздываю. Значит, способ с семечками уже не прокатит.


Я подбираю нюни и ускоряю шаг. Злиться будем потом. Подхожу к дому Вики. Внутри горит свет. Я тихо отворяю незапертую калитку и прокрадываюсь к окну. Судя по всему, они там вдвоем. Пульс колотит, как отбойный молоток. Дрожа, очень осторожно заглядываю внутрь.


Вика сидит за столом. Рядом с ней – то, что нацепило на себя шкуру моего школьного соседа по парте. Они сидят ко мне спиной. Прекрасные волосы Вики собраны в высокий хвост. Сзади на шее впечатляющего размера засосы. Я как-то с тоской понимаю, как они провели ночь и почему Вика поздно проснулась. Конечно, это меня можно максимум в щеку поцеловать. В голову приходит «да ты бы и черту дала».


На самом деле, спиной ко мне сидит только Вика. Потому что у того, что с ней рядом – никакой спины нет. Оно выглядит, как полый футляр, открытый с одной стороны. Как сброшенный панцирь рака при линьке или пустая оболочка личинки стрекозы.


Рядом с Викой на столе лежит что-то, подозрительно напоминающее засохший кусок коровьей лепешки. Скорее всего, это новый айфон. Она то и дело берет его , нажимает пальцем и смотрит. Шея ее, пониже засосов, тоже измазана коричневым. Наверное, остатками ожерелья. Баба Варя сказала, что огненный змей под видом подарков часто носит навоз - это еще в лучшем случае.


Наконец я набираюсь храбрости, сжимаю в кармане крестик. Возможно, у меня и получится набросить его на шею этого существа. И тогда наваждение пройдет. И все будет хорошо. Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь.


Выходит ко мне не Вика, а то, что собирается отнять ее у меня. Над крыльцом горит лампа – и я вижу, что даже спереди эта тварь лишь отдаленно похожа на Диму Жигунцова. Его глаза пустые, невыразительные – как оловянные пуговицы. На ногах нет обуви – вместо нее раздвоенные копыта.


Я с трудом сохраняю на лице невозмутимое выражение. Больше всего мне хочется развернуться и бежать – куда угодно, прочь отсюда.

Существо улыбается. Презрительно и довольно. Выжидающе смотрит на меня

.

- Я это, братан, - говорю я. - Про Вику поговорить хотел.


За пустыми глазами как будто загораются огоньки. Лампа над крыльцом мигает и гаснет. Существо передо мной словно становится больше, а тьма вокруг – плотнее. Я забываю, что где-то в мире есть вайфай, доставка еды и круглосуточные супермаркеты.

От страха я не могу пошевелиться. Видимо, это конец.


К моему горлу тянется бледная рука. На ней я успеваю разглядеть наколку «ВДВ-Печоры» и какие-то цифры.


Неожиданно дверь распахивается и за спиной у существа возникает Вика. Становится светлее.

Она плохо выглядит – бледная, спереди на шее тоже синяки и грязь. Глаза, тем не менее, горят огнем. На лице – злоба и решимость. В руке – бутылка шампанского. Я думаю, что сейчас она ударит тварь по голове. Но я ошибаюсь.


- Кощей, - она срывается на визг, - ты чего приперся?


И вот это «Кощей»  спасает всю ситуацию.


Мне больше не страшно. И дело тут не в одолень-траве. Я смотрю на то, что стоит передо мной. Оно тупо пялится в ответ. Глаза-пуговицы выглядят смешно и неуместно.


Мне становится его жаль. Не знаю, утащит ли он Викину душу в ад или еще куда, но ему здорово не повезет, если там не будет хаты, тачки и возможности взять путевку на Бали.


Черт, да я не удивлюсь, если он закончит, как мои одноклассники – через пару лет начнет спиваться, отпустит брюхо, будет работать на дрянной работе типа чистильщика котлов – или чем там занимаются в аду те, кто загубил себе жизнь и карьеру.


Меня начинает разбирать смех. Существо отшатывается назад.


Я шагаю к нему, быстро обнимаю, потом хлопаю по плечу.


- Да ты что, братан. Мы ж с тобой в школе за одной партой сидели. Кто ж с другом из-за телки ссорится? Пусть Вика твоя будет.


Вика тем временем открывает бутылку и в позе горниста прикладывается к горлышку.

Я еще раз хлопаю опешившее существо по плечу, разворачиваюсь и иду домой.

К бабе Варе, коту Василию Трофимовичу, детскому шампанскому, холодцу и оливье.


Удавит он ее, ишь.


Да я бы ее и сам удавил.


Другие истории автора: https://vk.com/grimfairytales

Летунец Авторский рассказ, Мистика, Крипота, Страх, Ужасы, Проза, CreepyStory, Страшные истории, Конкурс крипистори, Славянская мифология, Черный юмор, Длиннопост, Текст
Показать полностью 1
54

Рождество в Рыбаках (мистерия)

В ночь на Миколу Зимнего старостиной жене Авдотье привиделась жуть. Сон был яркий, будто наяву – и поутру Авдотья долго не могла отойти. Привиделось ей вот что: колченогая кошка Матрена топила в проруби своих котят. Котят у Матрены на днях народилось полдюжины – и теперь она ухватывала их за шкирку, волокла одного за другим к темной воде и отпускала, притапливая для верности лапой. Авдотья попыталась было отбить очередного слепыша – но кошка так люто зашипела и вызверилась, словно посягали на самое для нее дорогое. Матрена жила в доме с тех пор, как сама была котенком – и никогда не шипела на свою хозяйку и кормилицу. Потому-то, а еще потому, что отродясь такого не бывало, чтоб кошка топила своих детей, стало Авдотье не по себе – и она, дрожа, проснулась. Долго размышляла, к чему было видение, а после рассказала подругам. Те поохали и единогласно сошлись, что на Миколу Зимнего пустых снов быть не может, а значит, случится какая-то совершенно необыкновенная вещь. Так оно и вышло.


После полудни по Рыбакам разнесся слух – Кузьма Васильев, запойный пьяница и пропащий кругом человек, в тягости. Слух разнесли бабы, словно сороки – мол, мать Кузьмы, едва ходячая старуха, у колодца пожаловалась на беду. Мать Кузьмы, хоть и в летах, всегда ходила за водой сама – сына было не допроситься. Кузьма по утрам обыкновенно лежал, хворая головой. К полудню он оживал, ругался на чем свет стоит и требовал пить. Мать, кряхтя, шла к колодцу и приносила воды. Сегодня же все вышло совсем иначе. Кузьма, ворочаясь и кряхтя, попросил не пить, а хоть чего соленого.


С солью в этот год было тяжко. Соликамские и другие прииски не то изработались, не то бастовали, а соль английская весомо подорожала – не по карману Кузьме и его матери. Старший кузьмин брат, конечно, деньгами помогал – сам он вышел в люди, поступил в городе в лавку приказчиком. Помощи той хватало, чтоб не помереть с голоду и Кузьме неделями не протрезвляться – но и не более. Так что из соленого в доме нашлась кадка огурцов. Кузьма огурцов поел, и рассолу выпил – но стало только хуже. У Кузьмы раздуло живот – да так сильно, что он не мог слезть с полатей. Поминал черта, стонал и требовал то воды, то похмелиться, а то снова – соленого. Его тошнило, и два раза натужно рвало, но легче не сделалось.


Бабы у колодца, послушав про беду, сперва подивились, а потом те, что побойчее, враз смекнули, в чем тут дело. По всему было видать, что Кузьма Васильев-то ребенка понес. И в самом деле – живот раздуло, тошно, а притом тянет на соленое. Тут семи пядей во лбу быть не надо, чтобы понять, что стряслось. Вспомнили кстати Авдотьи старостиной сон. Все сошлось – если кошка своих котят топит, то и мужик понести может. Да и мужик из Кузьмы был, по правде, одно название – только что бородой вышел.


Новость к обеду облетела все село, а к вечеру дошла до батюшки. Батюшка Никанор Кузьму Васильева не жаловал – тот в церковь заходил редко, никогда не жертвовал и свечки ставил только по большим праздникам. Посты соблюдал кое-как, и шутки шутил богохульные – как-то несколько лет назад тогда еще бойкая мать выставила его за пьянство из дому, и Кузьма всем хвалился, что Рождество встретил, как сам Иисус – в хлеву.


Батюшке такое излишнее к Кузьме внимание не понравилось – особенно в виду поста и грядущих праздников. Батюшка Никанор почитал, что в эти дни внимание должно оказывать ему самому - ну и Богу, конечно. Замаливать грехи, исповедоваться, думать о спасении души. А тут у всех разговоров, что мужик беременный. Тьфу, пакость-то какая. Да и грешно. Содомским грехом попахивает.


На вечерней службе батюшка Никанор прочел наставительную проповедь – о вреде болтовни и пустых суеверий и о пользе воздержания и поста, который Кузьма, мол, нещадно нарушал – оттого и живот раздуло, в Божье наказание. Проповедь плоды принесла совершенно обратные – теперь про случившееся в Рыбаках явление не только знали самые дремучие жители села, а и съехавшиеся на молебен люди из окрестных деревень понесли весть о чуде дальше.


Меж тем уже не на шутку тревожащаяся мать Кузьмы, зазвав для храбрости отару сельских баб, отправилась к дедушке Егору, о котором было известно, что с чертом знается. Дедушка Егор про Кузьму уже и сам прослышал – и от таких слухов был хмурее обычного. Тягость Кузьмы попахивала чертовщиной – а по чертовщине главным в селе дедушка Егор полагал себя. Чего доброго, возьмется Кузьма гадать или пророчить – и все к нему повалят. Верят же, что юродивый или икоточный все тайны видит – а тут дело похлеще, мужик беременный. Так самому дедушке Егору недолго без хлеба остаться.


Мать Кузьмы, робея, попросила колдуна какой спорыньи наварить, или еще чего, чтоб от греховного плода избавиться. Сельские бабы знали, что по таким делам дед Егор мастер – почитай, каждая третья к нему хоть разок, да захаживала. В этот раз, однако, дело было такое, что простой спорыньей не решить. Болтливых и охочих до диковинок баб нужно было запугать понадежней, чтоб о Кузьме и думать боялись, не то, чтоб всем трезвонить.


Дедушка Егор принял важный вид и объявил, что спорынья тут не поможет. Беда с Кузьмой оттого, мол, случилась, что он большой грех содеял. Встал по пьяному делу ногами на образ Божьей Матери и сказал, что почитать ее резона нет – всего-то и сделала, что родить сподобилась. А родить, мол, не такое большое дело, чтоб за то почет, как святой – любая баба справится. Да и мужик бы мог, коли б природа позволяла. Великого ума не надо. Вот дьявол те слова и услышал, и теперь Кузьме самому рожать выпало.


Бабы от такого и впрямь обмерли. Но после насели на деда Егора крепко – что ж, мол, теперь делать? Тот и сказал – тут уж ничего не поделаешь, молиться надо. Но тут вспомнил попа, которого недолюбливал, и добавил – и обереги верные носить, заповедными травами избы окуривать. О своей-то выгоде тоже помнить надо, не все Никанору, дармоеду долгогривому, доход обеспечивать.


Бабы поохали и разошлись, а дед Егор избу запер и полез в подполье – доставать и учитывать заповедные травы. А после обереги мастерить засел.


Уже через два дня только и разговоров было, что в Рыбаках скоро народится Антихрист. Мимо избы Кузьмы Васильева боялись проходить, а если приходилось – осеняли себя крестным знамением, читали заговоры и для пущей надежности плевали через плечо. От матери Кузьмы, когда ей случалось выйти на улицу, шарахались, будто от чумной – кто-то смекалистый сложил два и два и осознал, что она и есть та самая «кузькина мать», чьим прозвищем грозятся по поводу и без.


Люди, что подводами ездили в город торговать рыбу, делились, что и там только и говорят, что о Кузьме Васильевом и том, что у него народится, когда придет срок. Якобы один семинарист провел мудреный подсчет по звездам и знамениям, и точно исчислил, что в этом году случится светопреставленье – и прямо тут, в Рыбаках, и начнется. Будто народится Антихрист также через зачатье без сношения, но не от женщины, а от порочного мужчины. И пойдет он по селам и городам, будет творить богохульные чудеса, смущать народ и простой, и ученый, и в конце концов погубит всю православную Русь – а за ней и христианский мир.


Были, правда, и такие, что говорили, будто семинарист брешет, и никакого Антихриста не родится – а возвернется из изгнания Емелька Пугачев, которого в Москве не убили до смерти, а только примучили. Вернется с войском, пройдет по Руси и в Москве законно на трон сядет, после чего установит новое царство – то ли благое и справедливое, то ли дьяволово. Людям же попроще было неведомо, во что верить и что хуже – Пугачев или Антихрист, и не то же ли это самое. Одно было ясно – вскоре вся жизнь переменится.


Вскоре из города прикатил ученый немецкий доктор, поглазеть на диковину – а с ним и уездной урядник. Доктор Кузьму Васильева осмотрел так и этак, поморщился от стоящего в избе тяжелого духа, послушал жалобы матери, а потом и сказал, что Кузьма ни в какой не в тягости, а просто болен от обжорства и пьянства. Плюнул и уехал, а с ним укатил и урядник, напоследок накрепко пригрозив местным, чтоб воду не мутили и не поминали почем зря Антихриста – а об Емельке Пугачеве чтоб и думать не смели.


Немцу никто не поверил. Ему бы намяли бока, а то и подняли на вилы, но при уряднике побоялись. Бывалые люди все как один рассудили, что немец потому врал, что сам Антихристу служит – это для их племени дело знакомое. У них и Рождество, говорили, не такое, и вообще все не по-людски. Мол, половина немцев и иконы не почитает, а другая почитает такие, что лучше б не надо. Мол, там и Черная Богоматерь, и такие пакости, что православному человеку ослепнуть можно. И немец, мол, в Кузьме эту самую Чертородицу и углядел – мол, и икона немецкая такая есть, где на кресте распята бородатая вроде как женщина , а вроде как и неведомо кто.


Близился Новый Год. Работы у батюшки Никанора и у дедушки Егора было невпроворот – сельчане наперебой зазывали их к себе, освящать и заговаривать избы, скот и даже домашнюю утварь. Даже из ближней барской усадьбы за ними присылали экипаж – баринова жена опасалась за фарфоровый сервиз, над которым была прочитана добрая половина Псалтыря, а сверх того нанесены чары – от вороватой прислуги.


Нашлись такие, кто решил загодя задобрить Антихриста через его родных – и у крыльца дома Кузьмы исправно появлялась снедь, разные немудреные подарки и бутылки с сивухой. Через это дело даже мать его перестала выходить на улицу, а все сидела у полатей, слушая со страхом, как ворочается что-то и урчит в брюхе злосчастного сына.


Все больше говорили, что Новый Год этот последний, а Рождества Христова вовсе не будет. Будет рождество совсем иное, а за ним година скорбная, когда дано будет править Антихристу, а после нее – воскресение мертвых, Божий Суд и Царствие Небесное на земле.


В городе на торжище слышали, как какой-то юродивый пел песенку, в которой говорилось, что потонут детушки в темной хляби, тесно станет от виселиц, сама Москва провалится в смрадную яму, мужики будут рожать детей, а под конец от Божьего мира останется икра рачья.

В песне углядели знамения – и правда, старостиной Авдотье снились котята, которых топили в проруби, виселиц в Москве всегда изрядно и дух там тяжелый, а что до остального, так у всех глаза на месте, скоро уж Кузьме срок рожать подойдет. А там и до рачьей икры недолго.


На Новый Год все припасы к праздникам съели и выпили, ничего не оставив из того, что приготовлялось к Рождеству. Горшки и прочую посуду никто не мыл – до того ли теперь, раз скоро светопреставление. В селе мало-помалу начинались бесчинства. Вдову-солдатку на окраине снасильничали целой толпой – все равно в Божьем царстве все жены и вдовы будут общие. С мельницы вынесли все зерно, а мельника измордовали так, что на другой день он испустил дух. Поделом – какие уж теперь запасы. Авдотья ходила и кликушествовала, окруженная стадом подруг, и всякий день пила. Мужики то ломали заборы и нещадно дрались, то лежали хмельные. Бабы надумали рядиться в мужское платье, а блажной биндюжник Венька нацепил было бабий сарафан – но его били смертным боем. Небось и у Кузьмы Васильева грех с того начался, что бабе решил уподобиться – не работал, как мужику положено, а на полатях охал. Сельские дети торжественно хоронили дохлых крыс, распевая псалмы шиворот-навыворот.


В село вернулся старший брат Кузьмы Васильева, заслышав про чудо, произошедшее в семье. Глянул бесстрашно на Кузьму и мать, но в избе останавливаться не решился – напросился на постой к батюшке Никанору. Говорили, что обижен – до того считалось, что в семье он всех больше в люди вышел, а тут Кузьма его обошел, уж скоро на всю волость прославится.


Окрестный барин, прослышав про людское умопомраченье, Царство Божие и то, что скоро ни богатых, ни бедных не будет, сперва посмеивался. Потом разогнал всех слуг, выставил из имения жену вместе со злосчастным сервизом, заколотил парадное и подолгу заседал на балконе, захватив ящик игристого и немецкий мушкетон. Напивался, стрелял в белый свет и кричал, что холопам в руки не дастся, а коли придет Антихрист, то ему присягнуть, так и быть, готов.


Батюшка Никанор и дедушка Егор беспробудно запили – за помощью их уже никто не звал. Чем ближе было Рождество, тем меньше верилось, что молитвы и заговоры помогут от конца света.


Настал сочельник.


Жители Рыбаков, притихшие, прятались по избам. Никто не знал, каким будет зло, но каждый знал, что оно придет, и что не обойдет оно ни старого, ни малого. К вечеру село будто вымерло – не хлопали двери, не горели огни, не брехали собаки, которых из жалости пустили в избы и, чуть что, зажимали им морды, чтоб те не выдали лаем живые души перед грядущими бесовскими полчищами. Никто не решался зажечь лучину. Люди молились в полшепота и ожидали, как разверзнется твердь земная.


Ближе к полуночи за окнами стало светлеть – так, словно вокруг разгорается адское пламя. Тут и там из домов неслись истошные визги уверовавших, что пекло отворилось и вот-вот черти поволокут в него грешников. Им вторили другие крики – гулкие, доносящиеся откуда-то с улицы.

Нежданно зазвонил тревожный колокол - и те, кто посмелее, крестясь и озираясь, начали выглядывать из изб. Успокаивая себя тем, что черти в колокол бить не станут, они вышли на сельскую площадь, где увидели урядника с несколькими стражниками, сердито скликавшего народ.


Урядник приехал, чтобы урезонить барина, за которого переживала жена. Барин почти заледенел на балконе, был вусмерть пьян и лишь потому дал промах из мушкетона в государевых людей, которых принял за свирепых крестьян. Его сняли с балкона, укутали и усадили в каминное кресло, заодно выслушав жалобы на бунтующих холопов. Урядник спешно отправился в Рыбаки и подоспел как раз к самому началу светопреставления.


Поднималось зарево. В воздухе летели искры. Пахло гарью.


Горел дом Кузьмы Васильева. Стоны и вопли задыхающихся в дыму Кузьмы и его матери и в самом деле напоминали стенания грешников в Аду.

Окна и двери избы были надежно подперты снаружи.

Неподалеку молча, с лицами решительными и благородными стояли батюшка Никанор, дедушка Егор и старший Васильев.


Жители собирались со всего села. Молча шли и присоединялись к толпе потерянно переминающихся с ноги на ногу людей. Изба горела. То, что должна была извергнуть утроба Кузьмы Васильева, сгорало вместе с ней.


Урядник, уточнив, что избу подожгли с одобрения старшего брата Кузьмы, который растолкал пивших три дня попа с колдуном и урезонил спасти село, а с ним и всю Россию, решил никого не арестовывать и делу хода не давать.


Осмелевший муж Авдотьи вдруг ухватил ее за волосы, тычком сшиб с ног и поволок в избу, где люто и долго бил.


Изба догорала. Криков уже не было слышно.


Люди, вдруг будто прозрев, плакали от счастья и обнимали друг друга. Кое-где раздался заливистый смех.


Наступал светлый праздник Христова Рождества.



Паблик с моими рассказами https://vk.com/grimfairytales

Рождество в Рыбаках (мистерия) Авторский рассказ, CreepyStory, Страшные истории, Мистика, Крипота, Страх, Ужасы, Проза, Длиннопост
Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!