Deadowitch

Deadowitch

Сергей Дедович — писатель, шеф-редактор издательства Чтиво, арт-конгрегации Русский Динозавр. Больше Дедовича: https://t.me/deadowitch
Пикабушник
поставил 54 плюса и 0 минусов
713 рейтинг 18 подписчиков 88 комментариев 23 поста 3 в горячем

С меня хватит

Константин пришёл к Наталье, размотал свой шарф. Она сидела на кухне.


— Я тут чуть не уснула, пока тебя ждала.

— Я спешил.

— Чуть не уснула лицом в салате.

— О, у нас салат.

— Мне захотелось джина с тоником, я чуть не уснула лицом в салате пьяная.

— Ты уже выпила?

— Нет, ждала тебя. Где тебя носило?

— Закончил дела и приехал.

С меня хватит Авторский рассказ, Рассказ, Проза, Женщины, Мужчины и женщины, Длиннопост

Константин вошёл на кухню, поцеловал Наталью в сжатые губы, она сказала:


— Налей нам выпить.


Константин увидел на столе для готовки две бутылки, пошёл и взял с мойки два стакана, розовый и голубой.


— Джина не было, и я купила водки.

— Хорошо, водка с тоником.

— Это водка «Гренландия», мне Анфиса посоветовала. Она только её пьёт.

— Хорошая?

— Да, стоит около тысячи рублей, и от неё нет похмелья.

— Совсем нет похмелья?

— Почти нет похмелья, да.


Константин налил в стаканы водку и тоник, пошёл к холодильнику, достал лимон, отрезал две дольки, выжал их в стаканы, бросил их в стаканы, взял стаканы, поставил их на обеденный стол. Наталья положила Константину салата.


— Как прошёл твой день?

— Да пойдёт.

— Мой кошмарно.

— Почему?

— Мне выдали зарплату, но не всю. Недодали пятую часть. Я пошла разбираться, а шеф не принимает. Но его секретарша проболталась мне, что это специально так. Он завтра в командировку летит в Бразилию и у всех сотрудников немного таким образом занял, но у меня больше всех. А как прилетит, вернёт.

— В Бразилии без денег не разгуляешься.

— Да, и я так думаю. Надо, чтобы шеф был при деньгах в Бразилии. Потом вернёт.

— Конечно, вернёт.

— Ага.


Константин поднял стакан, они с Натальей чокнулись, выпили и стали есть салат. Там были сельдерей, огурцы, болгарский перец, томаты черри, мелкая отварная паста, чёрный перец, бальзамический уксус, сыр фета, оливковое масло и всякое такое.


— Очень вкусный салат.

— Правда?

— Правда.

— Я так устала.

— Понимаю.

— Очень нервный день.

— Да.

— И ещё этот недобор в зарплате.

— Ага.

— Ну, ничего, прилетит, вернёт.

— Разумеется.


Они ели и пили. Константин налил ещё. Наталья спросила:


— Как у тебя?

— Стабильно.

— Много заказов?

— Порядочно.

— И ты их развозишь?

— Ну да.

— На своём велосипеде?

— Конечно.

— И люди благодарны?

— Наверное.

— А сам ты доволен?

— Очень. Сервис доставки «Поглоти» — Константин уже в пути.


Наталья рассмеялась, а Константин выпил и сказал:


— Мы устраиваем выставку.

— Серьёзно?

— Да.

— Выставку твоих картин?

— Не только моих, будет несколько художников.

— Это же здорово!

— Ага. Придёшь?

— Нет, я боюсь смотреть твои картины.

— Знаю, но ведь выставка.

— Ничего не могу с этим поделать.

— Прямо уж?

— Как увидела тот триптих, так и поняла — всё!

— Ясно.

— Но я люблю тебя.

— Конечно.

— Я пойду в душ и спать.

— Нет, не ходи.

— Что, почему?

— Я принёс бумагу и уголь. Наконец напишу тебя.

— Давай в другой раз. Я устала.

— Тебе не нужно будет ничего делать. Я хочу, чтобы ты себя увидела. Развлечёшься.

— Но я вот-вот усну.

— Я буду работать быстро, насколько могу.

— Ладно, но душ-то можно принять?

— Да. Взбодрись. Я пока подготовлюсь.


Наталья ушла в душ. Константин смешал ещё пару коктейлей, отнёс их в спальню, поставил на журнальный стол. Достал уголь и бумагу, поместил её на мольберт. Включил телеканал с классической музыкой, выставил свет, пользуясь двумя настольными лампами. Наталья вышла из душа в полотенце.


— С лёгким паром.

— Спасибо.

— Раздевайся.

— Хорошо.


Наталья сняла полотенце и осталась в чём мать родила.


— Надень синие трусики.


Наталья выдвинула ящик с бельём, нашла синие трусики и надела их.


— Сядь на постель.


Наталья села на постель.


— Чего-то не хватает.


Наталья вздохнула и легла на постель. Константин оглядел комнату. Пошёл на кухню. Вернулся с молотком, перевязанным маленьким алым бантиком. Положил его рядом с Натальей.


— Это зачем? — открыв глаза, спросила она.

— Будешь воительницей.

— Строительницей?

— Воительницей. Садись, держи молоток.


Наталья села и взяла молоток. Константин отпил водки с тоником и начал работать. Через десять минут Наталья сказала:


— Я устала.

— Потерпи, душа моя. Осталось всего семь с половиной часов.

— Я убью тебя.

— Хорошо, только дай закончить.

— Я хочу спать!

— Потерпи.

— Не хочу я терпеть.

— Давай так. Дальше работаем молча. Если скажешь ещё хоть слово, то закончим с этим.


Наталья промолчала.


Через десять минут Константин сказал:


— Ну как?


Наталья промолчала.


— Можешь говорить, — сказал он.

— Не разговаривай со мной.

— Почему?

— Я хочу спать.

— Скоро закончим, и ляжешь.

— Знаешь, я тебя сейчас ненавижу.

— Осталось немного, потерпи.


Константин работал быстро, и ещё через десять минут ему осталось только самое сложное — лицо. Его он оставил напоследок, уж очень увлёкся телом. Тут Наталья сказала:


— С меня хватит!


Она положила молоток на тумбочку, легла в постель, отвернулась и закуталась одеялом. Константин отложил мольберт. Внимательно оглядел спящую Наталью. Встал. Подошёл к постели. Провёл рукой по её волосам. Взял с тумбочки молоток с бантиком. Повертел его в руках. Выключил свет. Взял свой стакан и пошёл на кухню. Положил молоток на обеденный стол. Налил себе ещё выпить. Зашёл в Инстаграм. А там блогер Анастасия Афродитова бродит по берегам Фарерских островов в одном мотоциклетном шлеме. И до чего хороша: покладиста, волосы вьются, сосцы стоят, а под ними — мудрые мысли как на подбор. Константин взял и как написал ей:


«Анастасия, спасибо Вам, что Вы иногда всё-таки есть!»


А она ему в ответ отправила эмоджи — отпечаток помады. И так приятно стало. Константин допил водку с тоником, пошёл, взял мольберт и нарисовал вместо лица Натальи злой смайлик, а рядом изобразил баббл с выкриком «С меня хватит!» Оставил картину на журнальном столе, лёг рядом с Натальей, обнял её и уснул.


Утром Наталья проснулась первой. Встала с постели, подошла к журнальному столику, задержалась там на десять секунд, оделась, вышла из квартиры.

Через пятнадцать минут вернулась, стала что-то делать на кухне. Запахло молотым кофе и омлетом. Константин открыл глаза и остался лежать в постели. Вскоре Наталья вошла в спальню и села на кровать.


— Доброе утро.

— Доброе утро.

— Я завтрак готовлю.

— Тебе понравилась картина?


Наталья помедлила и сказала:


— Какая разница. Ты же её не для меня рисовал. Для себя.


Константин встал с постели, пошёл в ванную, включил аудиозапись концерта Джими Хендрикса на Miami Pop Festival, почистил зубы, принял душ, вытерся полотенцем Натальи, оделся, собрал свои вещи и пошёл оттуда.


***

Отрицательный спонсор этой публикации — «Альфа-банк».

Рекомендуй его своим врагам.

Узнай больше здесь.

Показать полностью 1
20

Краткая история музыки

Сначала были только барабаны, ритм, внешнее сердцебиение:


Я жив, я тут!

Я жив, я тут!


Потом хоры стали петь в церквях:


Иисус — не Люцифер,

А Бог — не Сатана,

Ужасно — не отлично,

Запомни навсегда!

Краткая история музыки Рассказ, Музыка, Мат, Проза, Литература, Длиннопост

Потом классическая музыка, преимущественно без слов, но если бы они были, то примерно такими:


О-о-о! Величие и ничтожество!

Страсть! СТРА-А-АСТЬ!!!

До чего же велик разброс (и мал)!

И птицы!

И море!

И несправедливость!

И Луна!

И парик!

И всё во мне, и всё во мне!

Какой прекрасный, изысканный кошмар!


Потом джаз:


Ну короче, в общем-то неплохо, так нормально,

Но не очень, потусуйся, потусуйся,

Не снимая своей шляпы, не выкладывайся толком,

Посмотри, как тут всё будет, потусуйся, потусуйся,

А потом поговорим, а может, нет.


И блюз:


О-о-о чёрт подери мою жизнь!

Говорила мне мама, а я...

И все эти бабы, и все эти бары,

И виски на солнце, о как же мне больно,

И ночь, и забвенье, и вот я в тюряге!


Тем временем кантри:


Эй-й-й, красавчик!

Холодное пиво, горячие штаты,

Бери свою девку, танцуй до упаду!


И тут, на тебе, из космоса падают 60-е:


ОООУУУЕЕЕААА!

Лизергиновый кальмар в небесах,

Электроёж на мотобайке Упанишад,

Мама мия, земляничные поля.

Секс, секс, секс, секция,

Бог — это концепция,

Ой, что, я уже труп?


Тем временем в СССР всё ещё:


Страна моя, поля мои

И мнимое могущество!

Люблю тебя, люблю вождя

И всё своё имущество!


Потом чуть запоздалый русский рок:


ОООУУУЕЕЕААА!

Мы впервые покурили травы,

Но никому не скажем.

Давайте вмажем водки и будем тут кричать,

Поймут лет через сто и скажут:

А, ну ок!


Тем временем на западе нью-вэйв:


АааааАААаА, как же всё ужасно!

Странно и ужасно!

Выеби меня!

Я красавец, но веду себя как уро-О-од,

Потому что я тала-А-ант!

И всё так странно-о-о!

Бдщ!

Конец.


И металл:


ОуоуоуоуооооооОоОоо!

Сука Сатаны!

Чёрная пурга!

Тёмная фольга!

Насади меня на рога-а-а!

Баба Яга!

Нам всем пиздец!


И арт-рок:


Фиолетовые карлики за стенами мха

Медленно становятся мольбой времени

О пощаде вечного гостя терпкого пророчества...

И море нефрита...

И космос серы...

О мы, и они...

И лангусты...

Лангусты...


И техно:


На, на, на, на,

Не, не, не, не,

Ну, ну, ну, ну,

Ну как хочешь.


И рэп:


Эй, сука! Эй, сука!

Ёбаный ты нахуй!

Ёбаный уёбок!

Блядская пизда!

Крэк, шлюхи, протокол – йо, йо, йо!

Бог, сука, ну прикол, йо, йо, йо!

Но я невиновен!

И иди ты нахуй!


В России попса:


А! А! А! А!

Давай попрыгаем, как будто мы ебёмся!

Пока таращит, вдруг других втаращит тоже!

Сруби свой куш, ведь может быть, и проканает,

Пока у них в зачатке вкус, и то дай боже!


Русский рэп:


Вот, смотри-ка,

Что-то получается, братишка,

Давай просто рассказывать, как было,

Может, в ритм и попадём! А что!

А вдруг! А чисто по приколу!


Тем временем на западе новая волна попсы, уже во все щели выебанной хип-хопом:


О как же круто, что у нас теперь столько бабла-А!

Мы можем даже срать им и кончать (Ах)!

Пока не придумаем что-нибудь новенькое-Е!

А мы придумаем что-нибудь новенькое (Ах)!

Да мне есть 18, а что, не похоже, козё-Ёл?

Эмансипация, мир во всём мире, ебля, социум, мелизмы-Ы-ы!


И русская попса такая:


Да и что же,

Мы тоже так можем,

Только пизже гораздо,

Ведь у нас нет бабла,

Зато смысла до хера.

Зато смысла до хера!


А тут везде инди-рок:


Нормально-нормально...

Да, конечно...

Нормально-нормально...

Лес, море...

Нормально-нормально...

Я сплю или нет?

Я не понял, но вроде да.

Нормально-нормально...


И современные панки:


Нет, ну вы посмотрите, что творится!

Ой, что творится, что творится!

Мы потрясём башкой, и всё, блядь, испарится!


И современные рокеры:


Да, ну чо!

Вроде прямо как у тех!

И столько баб – оуе!

И череп есть, вот посмотри!

И кожаные штаны!

И мотоцикл! И я на нём!

О да-а-а-а!

Смотри, татуху сделал сам себе.


Ну и всякое музло в стиле чтозахрень:


Ты ничего не поймёшь, друг,

Но тебе и не надо,

Мы особенные, потому что не особенные,

Я же говорил, ты ничего не поймёшь.


Такова краткая история музыки к этому часу.


***

По воскресеньям, читатель, слушай меня на радио Овердрайв:

https://t.me/rocknword

Показать полностью 1

Дарк-джаз | S1E1 | Игры разума

— Сюда, пожалуйста.


Приветливая ассистент режиссера указывает мне на стул, освещённый софитами. Вокруг — просторная тёмная студия. За спинкой стула монитор в человеческий рост, где проигрывается фирменная заставка — почти статичная, с чисто символической анимацией.

Дарк-джаз | S1E1 | Игры разума Литература, Проза, Самиздат, Фантастика, Нуар, Нео-нуар, Длиннопост

Чёрный фон, детализированный портрет неулыбчивого мужчины средних лет. Бакенбарды, тонкая борода, решительный взгляд, устремлённый вперёд и вниз, стоячий воротник чёрного пальто, чёрная рубашка. На фоне — городской пейзаж, люди с автоматами, беснующаяся толпа, дымовые шашки, в небе висит боевой вертолёт, летят горящие страницы книг. Из пламени в чёрную часть экрана вылетают оранжевые искры, оставляют за собой тонкие, быстро растворяющиеся хвосты, которые овевают слово, сконструированное из объёмных, блестящих стальных букв:


«Дедович»


А ниже подобными буквами, но поменьше:




«деконструируй ад»


Я сажусь на стул и смотрю в глаз висящей передо мной в воздухе камеры. Ассистент режиссёра, молодая черноволосая девушка в радиогарнитуре и белой футболке, прикрепляет к моей рубашке микрофон-петличку.


— Вы готовы? — спрашивает интервьюер, женщина с восточным разрезом глаз и в светло-сиреневом пиджачке.


Я киваю. Режиссёр командует своим, запись началась.


— Спасибо, что согласились на беседу, — говорит интервьюер.

— Разве у меня был выбор? — отвечаю. — Таковы условия контракта.


Она понимающе улыбается.


— Вы довольно быстро пришли в себя, не так ли?

— Первые пару часов после возвращения штормило, дальше легче. Сегодня, на третий день, уже вполне себе. Память и эмоциональная стабильность полностью вернулись.

— Рада за вас. Итак, вы стали первым игроком «Дедовича». Уверена, нашим зрителям не терпится узнать: какова ситуация?


Она делает акцент на последних двух словах. Её остроумие негласно оценивают все присутствующие — это отсылка к Дедовичевой «цепляющей фразе». Я тоже немного улыбаюсь, больше из вежливости, и отвечаю:


— Я согласился быть первым игроком не только потому, что я правнук Дедовича, но ещё и потому, что меня захватила идея игры, в которой не нужно стрелять, взрывать корабли или водить гоночный автомобиль в преисподней, а вместо этого нужно прожить целую человеческую жизнь. Пусть это жизнь неординарного человека, но всё же полная не только захватывающих моментов и ярких побед, но и рядовых мирских невзгод, разочарований и ужасов. Положа руку на сердце, я переживал, что это может быть так себе. Однако разработчики многократно превзошли мои ожидания — низкий поклон команде «Иггдрасиля». Это был потрясающий опыт.

— Как здорово, — улыбается интервьюер. — Расскажите, что вам понравилось больше всего.

— Меня поразил переход в активную фазу игры, военное время. Это было так быстро, так реалистично, невероятно и страшно. Война началась где-то далеко, но эмоциональная волна от неё, все эти изменения в характерах персонажей и ботов, экономические и социальные последствия — боже, сколько любви архитекторы игры вложили в каждую мелочь! То есть, я понимаю, что в основе сценария лежала биография Дедовича и воспоминания современников о нём, но ведь нужно было нарисовать вокруг этого целый мир! Просто невероятных масштабов труд!

— А обучающий этап не показался вам слишком затянутым? Всё-таки целых тридцать три года.

— О нет! Они сделали его так, что я наслаждался им. Это была настоящая жизнь, ни больше ни меньше. Да и потом, поскольку время в стазисе сжато, и на всю игру у меня ушла всего неделя, мне ли жалеть о потерянном времени. Поскольку моя истинная память была отключена, я думал, что игра — это настоящая жизнь, и представить себе не мог, к чему эта жизнь меня готовит. Быть писателем и шеф-редактором независимого литературного издательства в России во время Последней войны — о, я никогда не забуду этого! Я хочу сказать, мы знаем, что в те времена, когда началась Последняя война, люди сами едва верили, что это происходит по-настоящему, понимаете? Они открывали глаза утром и говорили себе: «Проклятье, это всё-таки не сон, они действительно ведут войну!» Конечно, им хотелось поверить, что это всё вот-вот закончится и окажется каким-то сюром, розыгрышем, видеоигрой. И я, просыпаясь в их мире, повторял себе то же самое: «Не может быть, не может быть!..» И в конце концов оказался прав: это была игра. Я это понимаю теперь, но не когда играл. А ведь всем тем людям и Дедовичу в их числе пришлось принять это как свою единственную реальность!

— То есть, пока вы играли, у вас всё-таки были подозрения, что вы в игре?

— Да, но только потому, что события выходили за все грани разумного. Хотя мы с вами и знаем, насколько игра «Дедович» исторически достоверна во всех отношениях.

— То есть недоработкой вы бы это не назвали?

— Ни в коем случае. Конечно, были некоторые совпадения, очень уж притянутые за уши, вот эти все мелочи, понятные только тебе одному, которые будто ведут тебя через сюжет, как если вселенная разговаривает с тобой знаками. Но такое и в жизни происходит сплошь и рядом. Так что это не недоработки, а напротив — филигранная работа авторов.

— В «Дедовиче» много сцен насилия, в особенности в финальной части, после установления тоталитаризма и в ходе гражданской войны, переходящей в революцию. Как вы относитесь к таким вещам в играх, в которые будут играть дети, подростки?

— Это наша история, что тут поделать. Мы не можем её перевирать. Наши дети и дети их детей должны знать всю правду о тёмных временах, предшествующих нашей прекрасной эпохе. Если мы начнём искажать факты, то рискуем снова прийти к тёмным временам.

— А что насчёт сцен секса?

— О, они были потрясающими!

— Да, — сказала интервьюер и залилась краской, а ассистент режиссёра хихикнула. — То есть нет… то есть да! Но мой вопрос не об этом. А о том, можем ли мы показывать секс в видеоиграх так натуралистично? Как вы считаете?

— А как иначе? Если в постельной сцене появится табличка цензуры, скорее всего, игрок заподозрит, что он в игре, не так ли? Если показывать жизнь, то целиком, как она есть. Стесняться нечего.

— И как вам женщины Дедовича? 


— Когда я читал его биографию, они всегда вызывали у меня большой интерес. И насколько же живыми и прекрасными все они получились у разработчиков игры. Конечно, мы не можем знать, были ли они такими в реальной жизни, но если судить по историческим документам, то сходства разительные. Мне понравилось, что разработчики нисколько не приукрасили женщин Дедовича. Если у кого-то из них была неидеальная фигура, дурной характер или неудачно растущая родинка, то всё это было и в игре — никакой голливудской вылощенности. Это дорогого стоит. Я думаю, поэтому Голливуду и пришёл конец.

— Кстати, о конце. Как вам концовка игры?

— Очень яркая. Снова спасибо разработчикам за историческую достоверность. Конечно, добавили драматизма, сгустили краски, но факты не исказили. Да и вообще, разве человеческий организм за несколько мгновений до смерти не выделяет особое вещество, благодаря которому смерть кажется величественной и даже привлекательной?

— Ну, это всего лишь теория.

— Пусть так. Но разработчики «Дедовича» прекрасно реализовали её на практике. Надеюсь, я буду чувствовать что-то подобное этому, если когда-нибудь всё-таки умру.


Присутствующие смеются. Не уверен, что они знают эту шуточку Курта Воннегута — наверное, посчитали моей. Ну и пусть. Интервьюер задаёт мне ещё несколько типовых вопросов, а затем говорит:


— Ещё раз большое спасибо за участие и за интервью от лица компании «Иггдрасиль».

— Вам спасибо.


Запись прекращается, я встаю, ассистент режиссёра начинает снимать с меня микрофон-петличку.


— Сюжет будет готов в конце той недели, — сообщает она. — Мы пришлём вам ссылку.

— Да, спасибо…


Я замечаю, что ассистент режиссёра быстро проталкивает мне что-то бумажное в карман рубашки. После этого она коротко сверкает чёрными глазами мне в глаза, молвит:


— Хорошего дня.


И тут же уходит с микрофоном.



Стараясь вести себя естественно, покидаю студию. Отойдя от здания на почтительное расстояние, извлекаю из кармана рубашки сложенный в несколько раз клочок бумаги. Разворачиваю и читаю:


«Если хотите знать правду об "Игдрасиле", приходите сегодня в полночь в бар "Пандемониум"».


Всё ясно, очередная сумасшедшая читательница.


Я пошёл по стопам моего прадеда и сделался писателем. Как только у меня стало мало-мальски хорошо получаться, подобный сорт женщин стал меня всюду преследовать. Поначалу это меня несказанно устраивало, но со временем я стал от них уставать, поскольку в массе своей они оказывались чокнутыми и в итоге доставляли большие неприятности. Любовь — птица хищная. О двух головах.


Однако эта девушка знала на чём сыграть — профессиональное любопытство. При том, что дело касалось не только меня, но ещё и и моего предка, новейшей технологии и крупной корпорации. Отказавшись от встречи, я был бы вынужден корить себя за это до конца своих дней. Вернее было прийти, убедиться в том, что в её рукавах на самом деле нет козырей, и попрощаться.


В полночь я в «Пандемониуме». Широкий подвал освещён факелами. Она является без опоздания. Входит в зал, как мама в школу. Выглядит уже совсем по-другому, я едва её узнаю: девочка на побегушках стала сногсшибательной женщиной-вамп. Красное платье, чёрные волосы зачёсаны набок, щедрое декольте украшено серебряной подвеской в виде глаза в треугольнике — всё в ней предвещает беду.



Мы располагаемся за столиком в дальнем углу зала.


— Моё имя Дарья, — говорит она.

— Очень приятно.




К нам подходит официант, однорукий панк трансгендер веган феминист правый либерал ультраклерикал, насколько я могу оценить на первый взгляд по одежде, атрибутам и татуировкам.


— Добрый вечер. Чего изволите?

— «Де Сад», пожалуйста, — говорит Дарья.

— «Беспечный ездок», — говорю я.


Дарья достаёт пачку ‘Red Apple’, берёт сигарету краем губ, я подношу ей пламя, она прикуривает и откидывается в кресле. Я смотрю на неё, она на меня. Оценивает, насколько я заинтересован. Хочет увидеть, начну ли я сам задавать вопросы. Я не намерен упрощать ей задачу, поэтому просто смотрю на неё молча. Ну, что скажешь, красивая? Что это уже было в ‘Assassin’s Creed’?


— В контракте, который с вами заключил «Иггдрасиль», — наконец начинает она, — сказано, что игра проходит испытание на потомке героя, чтобы создать узкосмысловой инфоповод, а потом, основываясь на нём, рекламировать игру соответствующей целевой аудитории.


Она затягивается сигаретой, выдерживая ещё одну паузу. Я не реагирую.


— И это действительно так, — продолжает она. — Но вам не сказали всей правды. На тот момент, когда вы погрузились в игру, у неё была только основная структура. Детальная, но элементарная канва, построенная на общеизвестных биографических данных Дедовича. Ни графики, ни деталей, ни диалогов — разве что те, что вошли в литературу. И только по мере того, как вы проходили игру, от самого рождения Дедовича до его смерти, на этот скелет наращивали мясо. Для этого они использовали ваши богатые знания и представления о предке и его эпохе, вашу исключительную фантазию, а также — и главным образом — вашу генетическую память. Иными словами, вы не проходили игру, а создавали её. Поэтому всё и казалось таким реальным. Ваш мозг дорисовывал мелкие детали так, как он их представляет. Образ мыслей и действий Дедовича формировался с помощью информации из вашего ДНК и «дорисовывался» нейросетью. Все другие игроки будут проходить уже готовую игру. Главным архитектором которой стали вы. Сами о том не подозревая.


Убедившись, что она закончила, я говорю:


— Звучит, конечно, захватывающе. Хотя и очень сложно поверить, что это возможно технически.

— Ещё бы.

— Допустим, это так. Откуда у вас эта информация?

— Наша съёмочная группа документировала весь процесс создания игры. Это информация строжайшей секретности, как вы понимаете.

— Могу представить, — говорю я. — Вот это меня и смущает. С чего бы вам выдавать мне её, хотя я даже не просил? Ведь для вас это может иметь довольно неприятные последствия.

— Я прочитала все ваши книги, — говорит Дарья. — Я доверяю вам больше, чем многим своим знакомым. Вы просто смысловой царь.


Хитрая льстица. Думает, что меня можно взять так просто.


— Я польщён, Дарья, но, знаете, то, что пишут авторы, может разительно отличаться от того, каковы их взгляды на жизнь. Последняя война это как раз хорошо показала. Вам следует быть осмотрительнее.


Официант ставит перед нами коктейли. Дарья курит и смотрит мне в глаза.


— Вы правы, — говорит она, туша сигарету в пепельнице. — Однако что сделано то сделано.

— Допустим, всё действительно так, — говорю я. — Почему они не сказали мне об этом?

— Потому что тогда стоимость контракта возросла бы кратно.

— И что? «Иггдрасиль» далеко не бедная корпорация. Они потеряют гораздо больше, если я подам на них в суд — как в деньгах, так и в статусе.


Дарья красиво усмехается.


— На вас бы денег, может, и хватило. А вот на всех доноров сознания — едва ли.

— О чём это вы?


Дарья достаёт из сумочки, разворачивает и протягивает мне смарт. На нём воспроизводится видео. Тот же стул, на котором сегодня сидел я, только уже с другим гостем — рыжей дамочкой с чёрным кольцом в носу. За её спиной, на мониторе, та же заставка игры, но с некоторыми изменениями. Город, толпа, вертолёт и военные на месте, но вместо лица Дедовича теперь другое лицо — женское. Приятно полноватые румяные щёки, длинные светлые волосы, большие синие глаза с игривым взглядом. На шее чокер, под ним чёрное платье с объёмным бюстом в кружевах. За её спиной вместо книжных страниц горят логотипы Milf-Film и других старинных порносайтов. Искры от них овевают написанное знакомыми стальными буквами слово, но теперь это слово другое: «Персикова». А под ним мелким шрифтом: «любовь и типа того».


— …непередаваемые ощущения, — распинается рыжая на экране, — нищета, взрывы и сто-о-о-лько членов…

— Существует вторая игра? — говорю я, подняв глаза на Дарью. — И она посвящена… порноактрисе?


С горькой улыбкой Дарья тянется и тонким пальцем смахивает видео. На экране появляется следующий ролик. За спиной нового героя те же декорации, только с горящими нотными тетрадями, мужское лицо и надписи: «Гумбарг», «имеющий уши». Листаю дальше: горящие рисунки, «Морозова», «некрасивая страна». Далее футболисты, солдаты, олигархи, политики, врачи, бизнесмены и другие вариации на тему Последней войны. И везде что-нибудь горит.


Я отпиваю коктейль и закуриваю. Вереница роликов всё не кончается.


— И сколько их? — спрашиваю я.

— Сотни. Скорее, тысячи. Это работы только нашей съёмочной группы, а таких групп не меньше десяти только в нашем регионе.

— Неслабо.

— Да. Зато теперь, вам, наверное, проще поверить, что создать игру с помощью доноров сознания возможно технически.

— Чёрт, конечно! Они контаминируют данные, полученные от разных доноров, и выстраивают общую картину прошлого, близкую к достоверной. Это начинает походить на правду!

— Ну вот, — довольно улыбается Дарья. — А ты думал, я просто хочу с тобой трахнуться?

— Разумеется! Но это — гораздо интереснее!..


Одна из бровей Дарьи поднимается. Я начинаю понимать, что сморозил глупость.


— То есть я… извини. Я ещё не знаю, насколько ты хороша в постели.

— Ещё?! Да ты похуже своего прадеда.

— А вот этого ты не можешь знать.

— Я все его книги тоже прочитала.

— Что ж, очевидно, ты не в восторге от нас обоих.

— Вернёмся к делу!

— Да, чёрт возьми! Хотелось бы знать, в чём оно заключается!


Мы оба выдыхаем. Дарья говорит:


— Ты только что узнал, что тебя использовали. Что будешь делать?

— То же, что и каждый день. Жить дальше.

— Как? Ты не подашь на «Иггдрасиль» в суд?

— А зачем? Мне не нужны деньги.

— Всем нужны деньги.

— Ты замечала, как слово «Больше» похоже на «Боль», а «Золото» на «Зло»? Подумай об этом.


Дарья выглядит слегка впечатлённой, но позволяет этому быстро пройти.


— А что насчёт справедливости? — спрашивает она.

— По отношению к кому?

— К тебе. И к другим, кого использовали.

— Мне понравилась игра. Я не хотел бы ставить палки в колёса её создателям. И я ничего не потерял, разве нет?

— А как же интеллектуальная собственность?

— Украдены не мои идеи — только знания о Дедовиче. Эти знания — общественное достояние. Кроме того, с выходом игры мои книги станут читать больше. Мою интеллектуальную собственность продвигают, а не крадут.

— То есть ты не видишь здесь проблемы?

— Я вижу возможность её создать. Но я не создатель проблем.

— Как думаешь, что бы сделал на твоём месте твой прадед?

— Скажи, Дарья, ты знаешь, что сделал мой прадед, когда началась Последняя война?

— Расскажи мне.

— Как и многим согражданам, ему хотелось уехать из страны и разорвать с ней все связи. Хотелось погрызть себя за коллективную вину, хотелось доказать что-то родным, которые имели другую точку зрения на происходящее. Но вместо этого он остался и продолжал заниматься своим делом. А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что он считал, что важно не быть противоположностью чего-либо. Поскольку быть противоположностью чего-либо — это значит вовлекать себя в игру, где нет победителей. Он понимал, что важно только то, что приносит какой-то результат, и то, что можешь делать только ты и никто другой.

— Как-то слишком банально для Дедовича, — Дарья бесподобно морщит нос. Дикая рыба.

— Это кажется тебе слишком банальным, потому что сегодня эта мысль — достояние общественности. А во времена Дедовича большинство этого ещё не понимало. Поэтому в мире торжествовали глупость и насилие. Пока мы наконец не собрались и не поменяли мир изнутри. Сколько жертв потребовалось принести ради этого, ты и сама знаешь.

— Ты душный как фосфор, но ты прав, — говорит Дарья. — Только при чём здесь случай с «Иггдрасилем»? Ведь они обманули тебя. И ещё сотни людей. Возможно, тысячи.


Эти слова заставляют меня задуматься. Я говорю:


— «Обманули» — это уже более весомый аргумент, чем «Использовали».

— А со лжи всегда начинается большое зло, не так ли? Они сделали донорами сознания всех этих людей без их ведома. Так не должно быть.


Крыть нечем.


— Ты меня убедила, Дарья. Нужно разобраться. Завтра я запрошу аудиенцию с руководством «Иггдрасиля». Конечно же, я не скажу им, что получил информацию от тебя.

— Спасибо, что услышал.


Мы допиваем, обмениваемся контактами, я сопровождаю Дарью в такси, а сам сажусь за руль своего «Логоса» 2101 года, активирую вытрезвитель — биоприложение, моментально нейтрализующее действие алкоголя, — и еду домой.


Когда я вхожу, мой умный лофт устанавливает приятный сумрак и включает фоном дарк-джаз. Обожаю этот стиль музыки, он питает меня вдохновением. Наш мир стал относительно безопасным после ядерного разоружения и упразднения политической системы. Транснациональные корпорации немногим лучше политиков, но у них хотя бы нет армий. Хотя некоторые из них дают понять, что скоро будут. Но конкретно сейчас наш мир — довольно безопасное место. Даже скучное. А для писателя нет ничего опаснее, чем скука. Дарк-джаз вселяет в меня мурашки и помогает придумывать страшные миры и опасные приключения. Мой прадед любил другую музыку. Его величайшим музыкальным кумиром среди современников была Лана дель Рей. До того, как я сыграл в «Дедовича», я не представлял, что он такого находил в её творчестве и почему считал её полубожеством. Теперь же мне стало ясно: по тем временам это была одна из немногих исполнительниц, умевших передать в своих произведениях огромное количество любви. Каждый звук, каждая нота были плотно начинены любовью. Дедович жил в кошмарном мире, где любовь нужна была людям как кислород. А у нас её хватает. У нас от неё немного тошнит. Поэтому я надеваю кислородную маску с дарк-джазом.


И поэтому, провожая день бокалом торфяного виски и сигаретой, я гляжу на город за своим окном с выжиданием. Мрачный и прекрасный, одетый в свой лучший дождь, он виден мне насквозь. Человек не может жить без тьмы, он всегда лелеет свою тёмную сторону. Как бы приветлив и вежлив он ни был, рано или поздно он вам её продемонстрирует, будьте уверены. И если в случае с одним человеком это может быть относительно невинная шалость, то в случае с обществом это почти наверняка будет полномасштабная катастрофа. Осторожный ртутный змей ползёт где-то на периферии сознания, подспудно, усыпляя бдительность, вдалеке, в тумане окольцовывает человека, город, мир. Если присмотреться, то можно увидеть, как шпили тёмных башен и неоновые вывески отражаются в его склизкой чешуе где-то за пределами кольцевой автодороги. Но большинство людей предпочитают не замечать этого. Когда змей готов, он резко сжимает все свои кольца и наносит быстрый и решающий удар. И ничего вернуть уже нельзя.


Утром звоню в «Иггдрасиль» и сообщаю, что у меня важный вопрос, требующий обсуждения с их начальством. Договариваемся о встрече через неделю.


Штаб-квартира северо-западной ветви «Иггдрасиля». В комнате переговоров на высоком этаже проект-менеджер Иван Безнаказов и заместитель директора Северо-Западной ветви Борис Всепомнящий. С первым мы уже общались, это молодой энергичный парень — он и вёл проект с моим участием. А вот второго я вижу живьём впервые, но мне попадались на глаза несколько видео с его участием: интервью, презентации. В них Всепомнящий создавал впечатление интересного и энергичного человека, какие легко располагают к себе. На вид ему около сорока пяти лет, он выглядит хорошо в своей тройке цвета чёрного серебра. Мы все садимся за стол переговоров.


— Чем обязаны высокому гостю? — с улыбкой спрашивает Всепомнящий.

— Я ценю ваше время, поэтому перейду сразу к делу, — отвечаю я, — мне поступила информация, согласно которой во время нашего сотрудничества ваша компания существенно превысила рамки нашей договорённости и использовала моё сознание не для тестирования игры, но для её создания. Как вы это прокомментируете?



Коллеги внимательно слушают меня, после чего Всепомнящий говорит:


— Иван, спасибо, что присутствовал, мы урегулируем это дело сами.


Иван кивает, прощается со мной и покидает помещение. Когда за ним закрывается дверь, Всепомнящий произносит:


— Ещё раз спасибо вам, что поучаствовали в нашем проекте. Мы высоко ценим это, ценим ваш талант и литературное наследие вашего прадеда. Но боюсь, что в высказанном вами сегодня предположении есть ошибка. Мы не могли использовать ваше сознание для создания игры. Иначе как вы могли бы в неё при этом играть?

— Ваши люди выдали мне процесс создания игры за процесс её тестирования. Вы создали лишь канву игры, а всю основную часть работы сделали с моей помощью, в процессе. Хотите сказать, что это не так?

— Это такой же абсурд, как то, что папье-маше — русский оригами! Мы действовали строго по условиям контракта. Кто ваш источник?

— Не могу сказать.

— У вас есть доказательства?


Такая постановка вопроса выдаёт его. Похоже, Дарья права. Хотя вообще-то с моей стороны было глупо не задать вопрос о доказательствах ей. Вот чума! Всему виной алкоголь и красное платье.


— Вы же не думаете, что я бы пришёл с таким заявлением, не имея доказательств? — увиливаю я.

— При всём уважении, я очень мало с вами знаком, — отвечает Всепомнящий. — Люди делают… разные вещи.


В его голосе сквозит довольство. Похоже, он не поверил мне, и понимает, что у меня нет фактов. Мне остаётся только использовать свой второй косвенный аргумент.


— Вы сказали, что цените мой талант и литературное наследие моего прадеда. Но также параллельно игре «Дедович» вы выпускаете игру «Персикова» о порнозвезде. По-вашему, наследие порнозвезды и литератора сопоставимы между собой?


Пауза. Он смотрит на меня из-под кустистых бровей глазами цвета бетона, в правом я различаю бельмо. Вероятно, он думает, известно ли мне, сколько ещё игр они сейчас разрабатывают.


— Видите ли, — отвечает Всепомнящий, — я не выбираю персонажей для игр лично. Этим занимаются специалисты, которые работают с аудиторией, выясняют её интересы, запросы. То, о чём вы говорите — это совпадение, не более того. Конечно, мы понимаем, что такое литература, и что такое порно, и не сопоставляем вашего прадеда с Персиковой.

— Сколько ещё игр в серии, посвящённой Последней войне?

— Это конфиденциальная информация.

— Их несколько сотен, не так ли? Или даже тысяч? Как вы можете разрабатывать такое количество игр одновременно?

— Вам устраивали экскурсию на производство перед началом нашего сотрудничества, разве нет?

— Да, и я видел, как работают ваши специалисты. Но чтобы создать такое количество игр, рук бы у них не хватило. Здесь нужна целая армия, целая страна.

— У нас очень много аутсорсеров.


Снова выдаёт себя. Значит, игр действительно много.


— Не сомневаюсь, что у вас много аутсорсеров! Но выпуск такого количества игр одновременно — это ещё и безумие с точки зрения экономики. Колоссальные затраты, при том, что каждая отдельная игра подходит довольно узкому сегменту аудитории, а значит, окупаемость её невелика. Такой подход уничтожил бы «Иггдрасиль». Если бы только стоимость разработки каждой игры не была предельно низка. Что возвращает нас к вопросу использования сознаний тестируемых. Или мне лучше сказать «доноров сознания»?


Всепомнящий умело скрывает лёгкую озабоченность, но продолжает выглядеть хорошо. Я на это не куплюсь.


— У нас очень большая и слаженная команда, — говорит он. — Маркетологи, социологи, экономисты, проект-менеджеры. Я не знаю и не могу знать, как именно и что именно они делают. Но мы пока ни разу не оказывались в минусе. У меня нет оснований полагать, что они ошибаются в этот раз. Как они достигают низкой стоимости производства и высокой окупаемости — это их дело и их профессиональные секреты. Для меня важен только результат.

— Не хотите ли вы сказать, что то, о чём я говорю, может происходить и без вашего ведома?

— Совсем нет. Я хочу сказать, что вас дезинформировали. Кто бы это ни сделал, вам не следует доверять этому человеку. Вероятно, он хочет поссорить вас с нами. А я, повторюсь, очень дорожу нашим сотрудничеством.

— Я всё понял, — говорю я. — Извините, что побеспокоил.


Мы жмём руки и расходимся.


Из машины звоню Дарье — смартфон на чипе в моей голове, интерфейс и изображение собеседника возникают с краю области моего зрения. Дарью в это время с расстояния вытянутой руки снимает нано-бот, вылетающий на время звонка из её чипа. Такой же снимает и меня, транслируя моё изображение ей.


— Какова ситуация? — спрашивает Дарья.

— Всё отрицают. Спросили, есть ли у меня доказательства.

— Ты ведь не сказал, что нет?

— Ответил уклончиво.

— И хорошо. Я тебе их предоставлю уже завтра. Лови координаты.


На следующий день я в условленном месте. Многоэтажный квартал на севере города. С деревьев зорко бдят чёрные птицы. Рядом с нужным домом — машины полиции и медиков, утопающие в толпе зевак.


— Что стряслось? — спрашиваю одного их них.

— Девка из окна выпорхнула.


Проталкиваюсь сквозь толпу. На асфальте труп. В крови рядом с шеей видна подвеска с глазом в треугольнике. Уезжаю.


Над заваленным горизонтом кольцевой автострады изумительный закат. Намотаю кружок-другой, пока обдумываю эту историю. Ты поиграла с огнём и проиграла огню. Людей теперь убивают довольно редко. Но разве такое может быть совпадением? Вместе с тем, если это сделал «Иггдрасиль», то насколько же должна быть важна тайна, которой со мной поделилась Дарья? И, если так, то почему я ещё жив? И надолго ли это? И как они вычислили её? С другой стороны, возможно, она знала больше, чем рассказала мне, и перешла дорогу компании другим способом — тогда может оказаться, что я в безопасности. Но рассчитывать на это было бы с моей стороны опрометчиво.


Мои размышления прерывает звонок с неизвестного номера. Принимаю вызов.


На видеосвязь выходит… Дарья.


Попахивает тяжёлым металлом.


[продолжение следует]


***

Отрицательный спонсор сериала «Дарк-джаз» — «Альфа-банк».

Рекомендуй его своим врагам.

Узнай больше здесь.

Дарк-джаз | S1E1 | Игры разума Литература, Проза, Самиздат, Фантастика, Нуар, Нео-нуар, Длиннопост
Показать полностью 2
65

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении

В который раз пересмотрел «Криминальное чтиво». Кино сейчас смотреть почти невозможно, да и бессмысленно, поскольку реальность стала куда интереснее любого фильма, но это произведение, как и все предыдущие разы, держало моё внимание от начала до конца — даже при том, что я знаю его почти наизусть. И знаете, чем больше я смотрю этот фильм, тем яснее вижу проступающий через сложную форму очень простой канонический сюжет. В сущности это старый как мир поучительный сказ о двух взаимопротивоположных архетипах, таких как Арлекин и Пьеро или Ференанд Верный и Ференанд Неверный братьев Гримм, их же «Два брата», Толстый и Тонкий, Винс Нуар и Говард Мун из «Майти Буш» и прочие — только здесь в виде гангстеров. Сегодня мы с вами деконструируем путь пары Винса и Джулса и посмотрим на «Криминальное чтиво» как на религиозную притчу. Для удобства я привожу в хронологический порядок события, преподнесённые Квентином Тарантино не хронолонически. Всё это один большой спойлер, так что я уповаю на то, что вы фильм смотрели.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Первая сцена. Винс и Джулс едут на дело и ведут знаменитый диалог об Амстердаме и массаже стопы. Выясняется, что люди их босса выбросили из окна их коллегу, после того, как тот сделал жене босса массаж стопы. Винс ищет проблему — и находит её. Джулс старается не вовлекаться в проблему и до последнего утверждает, что массаж стопы — это просто массаж стопы. Но в конце концов вынужден признать, что Винс в чём-то прав, потому что мужчине массаж стопы Джулс бы делать не стал. Проблема не только найдена, но и подтверждена напарником.



«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Сцена в квартире «партнёров». Винс и Джулс чудом избегают смерти от выстрелов. Точнее, чудом только по мнению Джулса. По мнению Винса, это была случайность. Здесь и начинается ключевое расхождение персонажей. Раньше они шли по более или менее одному пути. Но теперь Джулс считает, что они уцелели по воле божественного провидения. Винс же показывает себя как человек, который не верит в такие вещи. Похоже, что Джулс тоже не верил в них до этого события, ведь позже он признается, что читал выдержку из Библии просто чтобы покрасоваться, прежде чем прикончить кого-либо. Но теперь что-то изменилось. «Божественное A/B-тестирование» началось.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

В машине Винс случайно стреляет в голову «партнёру», которого они увезли с собой. Он тут же списывает это на внешние факторы: качество дорожного покрытия и стиль вождения Джулса, мол, ты на кочку наехал. Джулс требует от Винса ответственности за его действия, но не находит её. По мнению Винса, как ранее они уцелели случайно, так и пистолет выстрелил случайно.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Дом Джимми, куда Винс и Джулс привезли труп в окровавленной машине, чтобы залечь на дно и решить свою внезапную проблему. Винс пачкает полотенце кровью, на что Джулс замечает, что им нужно вести себя осмотрительнее, ведь Джимми на грани, и если ему что-то не понравится, он их вышвырнет, а это для них будет конец. Винс вроде бы соглашается, но реагирует остро и просит проявлять к нему больше вежливости и уважения, таким образом усугубляя проблему, а не решая её.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Появляется Вольф, который должен решить проблему, пока не вернулась жена Джимми. Он излагает парням, что они должны делать, и Винс тут же повторяет свою ошибку: говорит, что неплохо бы Вольфу быть повежливее. На что получает ответ аналогичный Джулсову, только в более жёсткой и безапелляционной форме. Если с Джулсом Винс может поспорить, то с Вольфом уже нет. Остаётся подчиниться. Знакомо? Имея проблему и очень мало времени для её решения, Винс находит время на то, чтобы привлечь внимание к своей персоне и потребовать чего-то для себя. Даже несмотря на то, что именно его действия явились причиной проблемы.

 Даже несмотря не то, что он только что обжёгся на том же самом в разговоре с Джулсом.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Вопрос с машиной решён. Герои прощаются с Вольфом и отправляются пообедать в кафе. При этом у них с собой чемодан босса с чем-то очень ценным. Джулс говорит Винсу, что увидел в произошедшем с ними божественное знамение, а потому завязывает с криминалом и отныне будет бродягой. Винс порицает его и говорит, что тот станет вонючим бомжом, после чего удаляется в туалет, предварительно объявив о том, какой именно вид испражнения у него в планах. Это важно: далее туалетная тема неотвратимо следует за Винсом. Ещё одна важная деталь: Джулс объясняет, что не ест свинину, поскольку свинья — «грязное животное, которое ест своё дерьмо». Это снова говорит о его вдумчивом подходе к жизни (даже некой «латентной религиозности»), а заодно противопоставляет его Винсу с его туалетной темой.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Кафе начинает грабить парочка гангстеров: он и она. Джулс спокойно отдаёт ему свой бумажник, но держит под столом пистолет, подозревая, что грабителей заинтересует чемодан босса. Так и происходит. Джулс до последнего пытается предостеречь грабителей, но они не слушают. В итоге Джулс обезоруживает мужчину и берёт его на прицел, а его истеричная подруга держит на мушке Джулса. На неё направляет оружие Винс, подоспевший из туалета. И если Джулс всеми силами стремится решить проблему, преодолеть своё последнее испытание на пути к новой жизни, то Винс снова усугубляет. Увидев, что Джулс отдаёт свои деньги, хотя может этого не делать, Винс заявляет, что из принципа убьёт грабителя, и тем самым вызывает очередной приступ истерики его подруги. Джулсу приходится снова всех утихомиривать. В итоге ему это удаётся, все расходятся.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Винс и Джулс приносят боссу чемодан в некое закрытое заведение. Винс встречается взглядом с Бутчем, боксёром, который должен лечь в третьем раунде. Взгляд этот долгий и неприветливый, и на вопрос боксёра: «Что смотришь, друг?» Винс отвечает: «Не друг ты мне». А ведь они никогда не виделись раньше. Винс видит в незнакомце в первую очередь недруга и открыто об этом заявляет. Это явно в очередной раз демонстрирует его отношение к реальности. Вспомним, что Джулс немногим ранее пытался уберечь гангстера, который его грабил, потом проповедовал ему, а в конце ещё и дал денег.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

С этого места мы больше не видим Джулса — он ушёл в свою новую праведную жизнь. А Винс — что показательно, именно в этот момент — отправляется к наркоторговцу и покупает героин.

Вмазавшись, Винс отправляется на встречу с женой босса. От неё он узнаёт, что его коллегу на самом деле выбросили из окна не из-за массажа стопы, который он ей сделал. Выходит, хотя Винс и оказался в чём-то прав в первом диалоге с Джулсом, он ошибся в частности — поверив слухам. По крайней мере, так утверждает жена босса.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

В конце вечера, когда Винс снова отходит в туалет (предварительно сообщив жене босса, чем именно он там намерен заниматься), она находит его героин, принимает его за кокаин, нюхает его и оказывается при смерти. Винс везёт её откачивать к наркоторговцу. Тут уже Винсу приходится срочно решать проблему в то время, как другие (дилер и его жена) усугубляют и ищут виноватых, вместо того, чтобы помочь. Может быть, теперь Винс понимает, каково было Джулсу с ним.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Это третья острая ситуация, в которую попадает Винс в течение сюжета. Первая — это когда их с Джулсом чуть не застрелил «партнёр». Вторая — когда Винс случайно выстрелил в «партнёра» в машине. Джулсу, вероятно, хватило первой, чтобы понять, что пора завязывать. Вторая укрепила его в этом понимании. В итоге он не попадает в третью. А Винс попадает. Но Винс, похоже, не ведёт счёт и не думает о том, что Бог любит Троицу. Иначе, может быть, он не оказался бы в четвёртой и заключительной для него ситуации.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Винс снова в туалете — в доме боксёра, который должен был лечь в третьем раунде, но не лёг, тем самым сильно раздосадовав босса. Винс оставляет своё оружие на кухне и идёт в туалет. И вот он выходит, а боксёр как раз вернулся за своими забытыми отцовскими часами. Боксёр расстреливает Винса из его же оружия. Сколько случайностей сходятся в одной точке. То, что ранее Винс увидел в боксёре недруга. То, что подруга боксёра забыла часы. То, что Джулс вышел из игры, и Винс пошёл на дело один. То, что в самый ответственный момент он оказался в туалете. Когда столько случайностей сходятся воедино, они ощущаются как вполне строгая закономерность. Винс часто списывал происходящее на случайности, так что, может быть, списал бы и это, если бы был жив. Но он не жив, а расстрелян в упор в туалете. Винс пропустил мимо внимания три знака, а вместо четвёртого была смерть.


Такую историю рассказывает один из самых популярных фильмов в истории мирового кинематографа. Считаете, он стал одним из самых популярных по совпадению? Или, может быть, что религиозная теория притянута сюда за уши? Что ж, думаю, Винс бы с вами согласился.



UPD


Мне написали, что Винс знал, кто такой Бутч и не верил в него как в профессионала, в этом была причина его изначальной враждебности.

«Криминальное чтиво» как история о религиозном знамении Фильмы, Религия, Знамение, Криминальное чтиво, Квентин Тарантино, Кинотеатр, Спойлер, Длиннопост

Бутч: Ты что-то ищешь, друг?

Винсент: Я тебе не друг, Палука.

Бутч: Что ты сказал?

Винсент: Думаю, ты прекрасно меня слышал, Панчи.


Палука — персонаж бравурных комиксов о боксёре, к тому времени уже забытых. Это всё равно что назвать боксёра рестлером — вышедшим в тираж притворщиком. Панчи — это нечто вроде «дешёвый матадор».



***

Отрицательный спонсор этой публикации — «Альфа-банк».

Рекомендуйте его своим врагам.

Узнайте больше здесь.

Показать полностью 13
8

Гемоглобин

Весна — грязь превратилась в пыль. Я пришёл сдать кровь в одну из центральных больниц Санкт-Петербурга. Кабинет доктора Натальи Алексеевны.


Мы с Натальей Алексеевной познакомились больше года назад, на первой моей кровосдаче. Тогда я ещё не знал, как у них всё работает. Прошёл регистратуру, заполнил анкету, сдал каплю крови на анализ, мне сказали: «Идите теперь к врачу» и махнули рукой куда-то туда. Ну я и пошёл куда-то туда, по коридору хорошему. Смотрю, люди в очереди славные. Встал за ними, дождался своей очереди и зашёл в кабинет, где кровь сдают. Меня там уложили в особое кресло, воткнули мне в вену иглу, лежу, работаю кулачком.

Гемоглобин Самиздат, Рассказ, Авторский рассказ, Проза, Литература, Кровь, Донорство, Длиннопост

Вдруг в коридоре кто-то кричит мою фамилию и добавляет: «Да где же он, где?!» Забегает красивая женщина в белом халате. Снова кричит мою фамилию. Я говорю:


— Это я.


У неё глаза чуть не вылезают из орбит.


— Что вы тут делаете?!

— Работаю кулачком.

— Да почему вы вообще здесь?! Как вы сдаёте кровь, не побывав у врача?!

— Я думал, я сдаю кровь у врача.


Я очень спокоен, потому что пару недель назад перестал употреблять кофеин и уже пережил ломку — после неё организм перестраивается и начинает воспринимать любой стресс куда легче. На меня кричат, а мне хоть бы хны, отвечаю по делу, лежу с иголкой в вене, работаю кулачком.


— Да как вы думали, — кричит она, — что вы у врача, когда врач я?! А тут — медсёстры?!

— Давайте, — предлагаю я, — мы все успокоимся и решим, что будем делать дальше.


Она выбрасывает вперёд указательный палец с криком:


— Нет, давайте это вы успокоитесь!..


Однако тут замечает, что я довольно спокоен. Выставленный пальчик аккуратно загибается назад, и лицо её озаряет очаровательная улыбка. Я тоже улыбаюсь. Потому что это моя любимая часть: когда не поддаёшься на провокацию и помогаешь человеку раскрыться перед тобой с лучшей стороны. И вот он расцветает.


— Так-так-так-так-так... — она шерстит мою медкарту. — Ковидом переболели?

— Да.

— Прививку делали?

— Нет.

— Ага, ага... Ну ладно, сдавайте!


И уходит.


Через минуту снова влетает, сразу оказывается возле меня с моей анкетой, говорит уже тихонечко, улыбаясь, даже чуть посмеиваясь:


— Вы знаете, у вас тут в анкете ошибка. На вопрос «Принимали ли вы когда-нибудь наркотики?» вы ответили «Да». Я исправила.


— Ну... — отвечаю, — ладно!


Глаза её снова округляются.


— Вы что, принимали наркотики?! — последнее слово она произносит не просто шёпотом, а одними губами.

— В юности, — улыбаюсь я.


Наталья Алексеевна ярко закатывает глаза, громко вздыхает и заламывает вверх руку. Уносится. Очаровательная. С тех пор мы дружим и приятно беседуем каждый раз, когда я прихожу сдавать кровь. Теперь я знаю, где кабинет врача, и обязательно прихожу туда, прежде чем отправиться на сдачу.


— Какие люди! — восклицает Наталья Алексеевна. — Как хорошо, что вы не уехали из страны! Как хорошо, что вы пришли, а то сейчас столько неадекватов. Я уже слышать не могу про эту женщину с серпом!..


Сажусь, говорю:


— Кто-то же должен остаться.

— Представляете, — молвит Наталья Алексеевна, — люди приходят, сдают кровь и говорят мне тут, чуть не брызжа слюной: «Вы только нацистам мою кровь не переливайте». Вот прямо, говорят, бирку на неё повесьте: «Нацикам не переливать!» Я говорю, что у нас здесь не лежат нацисты. Только русские солдаты. Это в других больницах все подряд, а у нас — только русские...

— Позвольте, — говорю. — Их что привозят сюда? В Петербург?

— Ну да!

— А я думал, их где-то поближе лечат.

— Тех, у кого лёгкие ранения, лечат поближе. А всех тяжёлых сюда везут. И русских и украинцев. В Питере все больницы ими забиты.

— Вы серьёзно?

— Серьёзно!

— Мама дорогая!

— Да, кстати, как ваша мама?

— Да, — говорю, — всё твердит, что всех проклятых нацистов надо истребить.

— А вы не считаете, что нацистов надо истребить? — интересуется Наталья Алексеевна, заполняя мою карточку.

— Я считаю, что необходимо решать насущные проблемы. И, что ещё важнее, реально существующие.

— Понятно. Ну хорошо, что вы пришли. А то столько неадекватов ходит, столько!

— А сколько? — спрашиваю.

— Ой, ну я что ли считала?

— Ну примерно. Один из десяти, пять из десяти?

— Почти все до одного, кто приходит, — говорит мне Наталья Алексеевна, — поддерживают действия правительства и армии нашей страны. И, если вам интересно знать, я считаю, что Киев надо брать, а всех нацистов в нём уничтожать. У них в правительстве все сумасшедшие. Нет ничего хуже, чем когда у тебя в правительстве все сумасшедшие! Всех расстрелять, особенно эту сволочь Зеленского! Вы видели его? Нет, вы видели? Да он же всё время под этим делом, — Наталья Алексеевна пару раз проводит пальцем под носом и шумно втягивает ноздрями воздух. — Он и в фильмах этих своих дурацких снимался вечно под наркотой! А тут ещё этот старик к нему приезжал, вы видели? Говорит, я тебе оружия сколько хочешь буду поставлять, ты только убивай побольше этих русских! Это же ужас!..

— Это вы про Бориса Джонсона?

— Не помню, как его звать... Ну из Европы откуда-то!

— А что насчёт мирных жителей? — спрашиваю. — Что насчёт того, что их массово убивают, насилуют женщин и даже детей?

— Это фейки! Да вы что! Это же сами нацисты убивают и насилуют. Как вы вообще такие вопросы задаёте? Вы знаете, сколько человек эти нацисты убили на Донбассе с 2014 года?

— Нет. Сколько?

— Не знаете?

— Не знаю. А вы?

— Вы? Не знаете? Ой, я вас умоляю! Что вы там не знаете! Всё вы знаете! А такие вопросы задаёте! Украинские нацисты убивают даже всех российских военнопленных. Вон на днях собрались меняться — а меняться-то и не на кого! Ой, да куда там!..


Наталья Алексеевна, махнув рукой, продолжает что-то заполнять в моей карте. Как обычно, не торопясь, знатно отвлекаясь на беседу.


— А эти биолаборатории! — вдруг вспоминает она. — Всем же уже всё давно ясно!

— Которые? — говорю. — Где выращивают голубей, уничтожающих только славян?

— Да нет! Те, которые США спонсируют в Украине, ну! Где развили вирус оспы, чтобы он стал смертельным. Коронавирус — это ведь была только репетиция, вы что, не поняли?

— Репетиция?

— Чтобы посмотреть, как людей одеть в намордники, и вот это всё!

— Подождите, — говорю. — Вы считаете, коронавирус — это искусственно созданное биологическое оружие?

— Это не я считаю, это всем давно уже очевидно! — говорит врач-трансфузиолог одной из центральных больниц города Санкт-Петербурга.

— Вы узнали это по каким-то внутренним медицинским каналам?

— Да вы что! Вы что, новости не смотрите? Вы, наверное, всё из интернета узнаёте, да?

— Ну да. А вы?

— Про Зеленского я от моих знакомых на Украине знаю, какой он наркоман, нацист и психопат. А ещё я смотрю «Евроньюс»!

— Это что такое? Чей канал?

— Европейский.

— Я понимаю. Какая страна?

— Не знаю, европейский!

— И там говорят, что коронавирус — это биологическое оружие, разработанное под патронажем США в Украине?

— Ну конечно! Это все знают!

— Так, погодите. Старик с оружием же из Европы приезжал. Значит, Европа за Америку и против России, так? Что же тогда Европа сдаёт Америку? И почему наши СМИ об этом ни слова не говорят?

— Да все об этом говорят! Просто никто ничего не хочет слышать! Знаете почему? Потому что люди не думают! Потому что люди ведут себя как тупое стадо! Услышали и сразу поверили. Посмотрите, какие сейчас гонения на своих, кто уехал. Ну уехали и уехали, вам-то что! Приходит пациент и начинает мне тут затирать про Ксению Собчак, которая репатриировалась в Израиль. Представляете? Да кому интересно, куда там уехала Собчак и за сколько там она миллионов, миллиардов продала свою квартиру на Чистых прудах?! Кому это интересно!? Вот кого это вообще может интересовать?! Нет, ну вы мне скажите, кого может интересовать Собчак, которая уехала в Израиль и продала свою квартиру на Чистых прудах, кого? Вас? Или, может быть, меня это должно интересовать? Почему люди вообще об этом говорят?

— Не представляю, Наталья Алексеевна.

— Ну а вы что думаете? — спрашивает она.

— Я думаю, что даже одна человеческая жизнь — это наивысшая ценность.

— Тут я, конечно, с вами не могу не согласиться, — вздыхает Наталья Алексеевна, глядя в мою медицинскую карту.


И тут я понимаю, что она уже давно не смотрит мне в глаза. То есть совсем. Я ищу визуального контакта с ней, но она его не допускает. Она подвигает мне мою карту со словами:


— Приходите через два месяца.

— Позвольте, — говорю. — А почему через два? Ведь кровь можно сдавать только раз в три месяца.

— У вас гемоглобин хороший, — говорит она, при этом ещё раз открыв и полистав мою карту. — Да, хороший. Приходите через два.


Наталья Алексеевна возвращает мне карту, открывает ящик стола и достаёт оттуда белый резиновый браслет с красной пиктограммой в виде капли крови и красной же надписью.


— Вот, — говорит она, всё ещё не глядя мне в глаза. — Это вам, надевайте.


Я читаю:


«O (I) Rh + положительный. Сдавая кровь, спасаешь жизнь!»


И надеваю. И иду сдавать кровь.


Пока я работаю кулачком, Наталья Алексеевна заходит что-то обсудить с медсёстрами. Я всё время смотрю на неё, но она ни разу не бросает на меня ни малого взгляда. Уходит.

Когда я заканчиваю сдачу и подхожу к регистратуре, там никого нет. Наталья Алексеевна как раз проходит мимо. Она останавливается и говорит, смотря куда угодно, кроме моих глаз:


— Марья Фёдоровна отошла, скоро вернётся. Вы присядьте пока, не стойте. А то у нас тут был на днях один обморочный... Присядьте, присядьте…


И уходит к себе в кабинет, так на меня и не взглянув.


До встречи через три месяца, Наталья Алексеевна.



***

Отрицательный спонсор этой публикации — «Альфа-банк».

Рекомендуйте его своим врагам.

Узнайте больше здесь.

Показать полностью 1
6

8 марта

Дорогие чудо-женственницы, знакомые и незнакомые сёстры, дайте я сильно вас всех обниму и пожелаю, чтобы рыдали вы впредь лишь от радости, а боялись только того, что нечего будет надеть — не в том смысле, что в магазинах не будет одежды, а в том, что вы будете где-то в тёплой стране, на берегу моря, где и без одежды очень хорошо, такой вот иррациональный страх чтобы испытывали, и только.

Робомуха

В Пентагоне придумали робомуху, её от настоящей не отличить никак, только в ней заряд взрывчатки — муха человеку в ухо залетает и тут же взрывается вместе с его головой.

У меня одногруппник работает российским шпионом в США, он мне и рассказал. В аську написал посреди ночи, на, мол, гляди, чего нашпионил.

Робомуха Самиздат, Рассказ, Авторский рассказ, Проза, Литература, Длиннопост

А я ему:


— А мне-то что? У нас тут своих забот полон рот. Люди в интернете никак не могут понять, что на Украине не война, а спецоперация. Надо им всем объяснить.

— Дурак ты, — пишет он мне. — Сейчас американцы свою муху отправят в Россию, она президенту голову взорвёт, вот и вся спецоперация!

— Сам ты, — отвечаю, — дурак. Как у тебя только язык поворачивается! А ещё российский шпион. Ты не двойной ли агент часом?

— Нет, это ты дурак, — он мне отвечает. — Я тебе потому пишу, что меня рассекретили и информацию своему командованию я передать уже не могу. Могу только тебе, по аське. Иди, спасай президента и Россию.

— Уже бегу, — говорю, — волосы назад. Кто ж мне поверит, если я такое расскажу? Они ж меня на смех подымут. А то и в тюрьму бросят. Или в психиатрию.

— А это, дружок, — говорит мой дружок, — уже не моя проблема. Я своё дело сделал. Ариведерчи.


И всё — перестал отвечать. Разгрыз капсулу с цианидом, как пить дать.


Представляете мои эмоции? Всю ночь я уснуть не мог, думал, как спасти президента от пентагоновой робомухи. Под утро чуть покемарил, пробудился, принял душ и пошёл в полицию. Никому там ничего не стал объяснять, ведите меня, говорю, к старшему полицмейстеру или кто там у вас есть, у меня дело государственной важности.


Привели меня в кабинет оперуполномоченного. Он за столом сидит, напыщенный, смотрит на меня без симпатии. Над ним портрет президента — молодого ещё — улыбается лично мне чуть заметно. Куда приятнее выглядит, чем опер.


— Ну, — говорит полицейский. — Будем говорить или будем в молчанку играть?

— Такое дело… — отвечаю.


Рассказал ему всё как на духу, про робомуху пентагонову и про то, как американцы ей хотят голову президенту нашему взорвать. Он выслушал внимательно, ни один мускул у него нигде не дрогнул.


— Всё сказал?

— Да.

— Ну так иди.

— Не понял. Куда идти?

— Да подальше отсюда иди. Или в обезьянник хочешь? Там вдоволь наобезьянничаешься с такими же как ты.


Я хотел было попытаться ещё раз объяснить, но по непроницаемости лица опера понял, что не преуспею. Ушёл подобру-поздорову.


Послонялся по городу с полчаса, подумал, решил пойти в городскую газету. 

Там мне больше понравилось, чем в полиции. Мебель поновее, ребята молодые суетятся, шебуршат хорошо. Выловил одного молодого из кутерьмы.


— Выслушай, — говорю. — Принёс сенсацию.

— Так-так, — отвечает без любопытства.


Рассказал ему всю правду-матку, всё как знал рассказал про робомуху пентагонову, какой американцы хотят президенту нашему голову взорвать. Журналист меня с умным видом выслушал, покивал.


— Ну удружил, — говорит. — И правда, сенсация. Все должны знать.


И чуть не криком кричит:


— Ребята! Отложите дела! Новость века.


Все поутихли, смотрят. Много их, человек двадцать пять. Журналист мне кивает, мол, давай, жги. Ну я и зажёг. И снова рассказал, да во всех деталях, про пентагонову робомуху, которой американцы хотят президенту нашему голову взорвать, и всё, не будет больше президента. Они, пока слушали, аж рты поразевали. Ну, думаю, теперь успех. И тут они, журналисты, все двадцать пять, как засмеются разом, а громче всех тот, с которым я первым поговорил. Аж на пол валятся некоторые, смотреть противно. Не понимают, что судьба России решается, а мне им как объяснить? Плюнул, пошёл оттуда.


Двинул прямиком в военную часть. На КПП не пропускают, спрашивают не без грубости, кто таков, почему не в армии. Я говорю, так и так, вопрос государственной безопасности, ситуация такова, что послание от погибшего на задании русского шпиона необходимо передать высшим эшелонам власти немедленно.


Вызвонили какого-то капрала, он меня повёл в часть, с нами пошёл один солдат с КПП. Привели меня в штаб, в кабинет тенистый, прокуренный. Подполковник в нём сидит с налитыми кровью глазами, фатальный и непримиримый. Снова портрет президента над его головой, только тут он уже постарше, уже почти без улыбки. Посадили меня на стул перед ними двумя.


— Излагайте, — говорит полковник.


Президент молча смотрит. Солдатик с капралом у меня за спиной трутся. Я на них кивнул.


— Им нельзя, — говорю.


А то мало ли опять на смех поднимут.


Подпол их двоих полувзглядом за дверь выставил и снова на меня уставился. Я набрался куражу и опять рассказал всю историю про робомуху пентагонову, и как все американцы хотят президенту нашему единственному ей взорвать голову, и не будет тогда больше президента, а воцарятся лишь безотцовщина, хаос и западная поп-музыка.


Подполковник выслушал. Встал. Взял фуражку со стола, надел. Пошёл к двери, при этом и меня туда как-то невербально и незримо увлекая. Вскоре я уже стоял перед начальником штаба, полковником, у кого в кабинете было целых четыре портрета президента в разных возрастах — слева направо всё менее улыбчивого. Я доложил полковнику, что так и так, существует пентагонова робомуха, которую американцы вот-вот уже используют, чтобы взорвать голову нашему президенту, если только мы не поторопимся, если не предотвратим этот трагический и зрелищный исход.


Полковник подполковника выслал за дверь и долго смотрел на меня, словно сканировал. Большой был человек, широкоплечий, с крепкими широкими морщинами, благородной проседью в русых волосах. Была в его взгляде машинная чёткость, какая есть у всех опытных вояк, но проглядывало сквозь неё и что-то очень мягкое, непозволительное, даже неприличное. Закончив сканирование, он поднялся из-за стола, надел фуражку и сказал:


— Идёмте.


Мы вышли из штаба, подошли к УАЗику, где дремал солдат-водитель. Полковник открыл заднюю дверь и мне на другую кивнул, мол, садись. Солдат от звуков пробудился, сделал вид, что не спал, и завёл мотор.


— На полигон, — сказал полковник.


Мы тронулись.


Ехали молча. Когда машина выехала на шоссе, и за окнами потянулось поле, полковник сказал водителю:


— Останови.


Машина съехала на обочину и остановилась. Полковник открыл дверь и вышел, пригласив жестом и меня. Я выбрался из УАЗа. Военный прошёл немного вдоль шоссе, закурил сигарету и остановился. Я приблизился к нему. Он протянул мне открытую пачку, я отказался, он её убрал. Глядя мне в глаза, полковник сказал:


— Тебя как звать?


Я представился.


— А меня Геннадий, — сказал он и протянул мне руку.


Я её пожал.


— Слушай, — сказал полковник. — Если это шутка, то она очень неудачная. И так сейчас нервы на пределе. Лучше признайся сейчас.

— Не шутка, — ответил я. — Наш человек, возможно, погиб, чтобы добыть эту информацию. Нам нужно действовать очень быстро. Кто знает, может, повелитель мух уже выслал робомуху!

— А если не шутка, — продолжил полковник, — то ты мне вот что скажи. Тебе это зачем?


Тут я опешил.


— То есть как это зачем, товарищ полковник? Что-то я не уверен, что верно вас понял. Развейте свою мысль, будьте столь любезны.

— Слушай, — сказал он и обратился ко мне по имени. — Я всю свою жизнь отдал службе. У меня семья, дети. Внучка недавно родилась. Я хочу, чтобы война поскорее закончилась, а не разрослась в третью мировую.

— Спецоперация, вы хотели сказать?

— Да, — поправился полковник, — спецоперация. Нам не нужна Третья мировая спецоперация.

— И что же вы предлагаете в этой связи? — спросил я.


Полковник приблизил своё лицо к моему и сказал почти шёпотом, хотя вокруг не было даже птиц:


— Езжай домой, живи своей жизнью и никому больше об этом не рассказывай.

— Значит, вы предлагаете мне предать родину, полковник? — громко спросил я.


Полковник обернулся на машину, где был солдат.


— Да послушай же ты, — прошептал он и опять назвал меня по имени, — я как лучше хочу…

— Товарищ полковник, — оборвал я его. — А где вы были последние восемь лет? И знакома ли вам знаменитая цитата актёра Сергея Бодрова? Про честь мундира я вообще молчу. Как же мне стыдно за вас. Везите меня назад в город немедленно. Везите меня к вашему начальству.


Тут полковник изменился в лице. Он вдруг расплылся в улыбке, бросил сигарету на землю и сказал:


— Ты прошёл проверку. Настоящий патриот. Едем!


Мы вернулись в машину, полковник велел водителю ехать в Министерство Спецопераций. Не прошло и двух часов, как я уже держал доклад перед комиссией генералов. Всё им рассказал, и про Пентагон и про нашего героического шпиона, и про богомерзкую робомуху, которой проклятые американские нелюди всей своей уродливой страной желают взорвать светлую голову нашей единственной надежды и опоры — солнцеликого президента. По генеральским лицам во время доклада я прочитал, что вот это — уже свои люди. Стальные, непробиваемые, жестокие машины в человеческих обличьях. Точные, неколебимые, готовые без промедления отдать за Родину жизнь или сотни тысяч других жизней, если существует такая необходимость, или если сверху прислали директиву о том, что такая необходимость существует, потому что приказ равносилен истине. О как я блаженствовал, находясь рядом с ними, произнося каждое слово, ловя каждый взгляд, зная, что поступаю абсолютно верно, зная, что спасаю мир от проклятой родины музыки дьявола и «Кока-Колы», чёрной, мерзкой, растворяющей суть человеческого духа в своих пузырьках. Наконец-то я понял, для чего был рождён.


Председатель комиссии поблагодарил меня за доклад, пожал мне руку и обещал представить к награде. Я сказал, что никакой награды мне не надо, а прошу я лишь об одном: позволить мне участвовать в спецоперации по спасению президента от робомухи.


— Этого, гражданин, — сказал он, — мы вам обещать никак не можем. Этим займутся специально обученные люди. А к президенту никто из простых смертных не имеет права подходить ближе чем на три километра, вы же знаете закон.


— Да, — сказал я, — конечно, знаю.


Полковник, который меня привёз, тоже был здесь. Когда все генералы пожали мне руку, я подошёл к нему и отвёл его в сторонку.


— Слушай, — сказал я. — Я знаю, что это была не проверка. И что ты действительно хотел меня подговорить предать Родину. Я сейчас всем здесь об этом расскажу.


Я победно смотрел на полковника. Он был просто уничтожен моими словами.


— Если только, — продолжал я, — ты не найдёшь способа убедить их позволить мне участвовать в спецоперации по спасению президента от робомухи. Ну или хотя бы наблюдать за ней.

— Да как же я… — начал он.

— Не знаю, — сказал я. — Прояви смекалку, полковник. Времени у тебя до вечера.


И ушёл.


Уж не знаю, что и с кем он делал. Да только и часу не прошло, как мне позвонили и сказали, что сейчас пришлют машину. И прислали. Отвезли снова в Министерство Спецопераций, там посадили в вертолёт боевой вместе с солдатами доблестными, и понёс нас вертолёт над великой нашей страной, президента от робомухи пентагоновой защищать, чтобы голову она ему взорвать не смогла.


Принёс нас вертолёт в русский Тадж-Махал, малахитовый дворец президента в уральских горах. Мы приземлились среди заснеженных сопок, мне выдали шинель и соболью шапку. Как только я вышел из вертолёта, то заметил чуть ли не на каждом квадратном метре военных с какими-то приспособлениями, похожими на металлические мухобойки с лазерными прицелами. По всему периметру крутились радарные антенны, видно, готовились зафиксировать робомуху. Я вздохнул спокойно. Меня повели в гостевой дом.


А в дому гостевом роскошества: стол ломится от диковинных яств, белым шёлком перина выстлана, всюду золото, картины да статуи.


— Что же, — спрашиваю сопровождающих, — и самого его увижу?

— Увидите, — говорят. — Вы теперь герой. Президент сам пожелал вам личную благодарность выразить.


Я чуть не ахнул.


— Когда? 
— Наберитесь терпения.


Они ушли, а я стал набираться терпения, хотя мне это было очень затруднительно. Минуты тянулись, как годы. И лишь Богу известно, сколько лет прошло, прежде чем в мою дверь постучали.


— Президент готов вас принять.


Я вскочил и отправился за сопровождающими. Я представлял, как расскажу об этом маме, и как она будет гордиться. А может, меня покажут по телевизору, и она сама на меня посмотрит. Вот она ахнет!


Я шёл и представлял, как увижу президента в чёрном его костюме, в белой его сорочке, в алом его галстуке, он будет стоять на горной вершине, весь залитый вешним солнцем, и глядеть оттуда на запад. А потом он ко мне обернётся, улыбнётся, как там, на портрете, и скажет:


— Здравствуй, единственный друг мой. Спасибо, что спас мою жизнь. И Россию.


Тут появится злобная муха — как прорвалась сквозь кордон, неизвестно. Полетит она к президенту пулей, а я побегу, крикну «Нет!» и подставлю свою головушку. Залетит эта муха мне в ушенько, и успею сказать я только лишь: «Верой-правдой служу Отечеству!», и поймать взгляд прощальный отцовский, его взгляд, полный силы, нежности, и взорвётся моя головушка, брызнет алым, как галстук, кружевом на снежочек уральский беленький. Ох и будет гордиться маменька!..


Меня привели в большой зал без окон. Снова убранство царское: фрески, плафоны, картины. В центре зала — большая статуя, древний бог спецопераций Авось. Сопровождающие оставили меня одного и закрыли двери. Сердце бешено колотилось.


Через несколько минут двери в другом конце зала распахнулись. В них вошёл ребёнок лет двенадцати в чёрном карнавальном костюме: шляпа, маска, плащ, шпага в ножнах. Он пошёл ко мне по красной дорожке. Двери за ним закрылись.


Мальчик приблизился и широко мне улыбнулся. Протянул руку снизу вверх. Я оторопело её пожал, не понимая, что происходит.


— Привет! Я Вовочка! — воскликнул он, не переставая трясти мою руку.

— Какой Вовочка? — не понял я.

— А такой! — весело бросил мальчишка. — Прежнее моё тело стало слишком старым, поэтому моё сознание перенесли в тело двенадцатилетнего мальчика. Скажи, кррруто, а?


Я едва удержался на ногах.


— Это какая-то шутка? — спросил я. — Этого не может быть. Нет, смешно, конечно, но я бы всё-таки хотел увидеть настоящего президента.

— Так вот он я! — засмеялся мальчик. — Это все другие видят ненастоящего. Все видеоизображения моего старого тела уже два года создаёт нейросеть. То же и с голосом. А настоящий я — вот! Спасибо, что спас меня!

— Ладно, Вовочка, ладно, — сказал я. — Пожалуйста. Допустим, что это всё правда. Но почему ты в костюме Зорро?

— Нравится? — мальчишка довольно улыбнулся и крутнулся на месте так, что взметнулся его чёрный плащ. 

Он выхватил шпагу, быстро прочертил её остриём в воздухе передо мной букву Z и ловко спрятал её назад в ножны.

— Очень нравится, — сказал я. — Это твой любимый герой?

— Да! А знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что он защищает простой народ и наказывает плохих людей: жестоких солдат, нечестных судей! Вот и я тоже! Круто, да ведь?

— Да, Вовочка — сказал я. — Просто блеск. За это мы тебя и любим.

— Да, — сказал Вовочка. — В России очень-очень хорошие люди. Поэтому я их защищаю. И в Украине есть хорошие люди. Но правительство у них — плохое, одни неонацисты и наркоманы. Поэтому наши солдаты стреляют там только по плохим людям, а по хорошим не стреляют. Мои приближённые каждый день приносят мне отчёты о том, сколько плохих людей убито и сколько хороших. И вот, плохих бывает убито за день очень много, каждый день, а хороших — ни одного! И знаешь почему?

— Почему?

— А потому, что у нас есть специальные самонаводящиеся пули, которые попадают только в плохих людей, а в хороших не попадают, даже если в упор выстрелить. И у нас есть ракеты, которые взрывают только плохие здания и технику, а хорошие здания и технику, ну и людей хороших тоже, не взрывают. Круто, да?

— Да, — говорю. — Это тебе тоже сказали твои приближённые?

— А то как! Это я велел такие пули и ракеты разработать, вот наши учёные и разработали. Быстро, за две недели всего! Ты же не думаешь, что я бы отправил наших солдат убивать хороших людей?

— Нет, конечно.

— Только плохих!

— Да.

— Очень-очень плохих!

— Разумеется.

— А в хороших наши пули и ракеты не попадают! Потому что это особые пули и ракеты. Они только для плохих людей. Правда, в России тоже есть плохие люди. Все эти лживые журналисты, которые пишут, что наши солдаты убивают хороших людей. И протестующие, которые верят лживым журналистам. Но в тех плохих людей, которые в России, я ракетами и пулями не стреляю. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что Зорро старается не убивать даже плохих людей. Поэтому он и хороший. И мы своих не бросаем. Так что мы их не убиваем. Мы просто закрываем их лживые СМИ, а протестующих забираем в полицию и потом отпускаем. А если они не перестают быть плохими, то не отпускаем, пока не перестанут. Ну или ещё что-нибудь придумываем, чтобы они стали хорошими. Нужно, чтобы все-все были хорошими. Особенно люди в Америке и Европе. Там очень много плохих людей. И если эти плохие люди будут нам мешать убивать плохих людей в Украине, то мы и их начнём убивать. Но только плохих! Потому что в хороших наши пули и ракеты не попадают. И это ещё что! Сегодня приближённые мне сообщили, что у нас готово новое ядерное оружие, которое убивает только плохих людей, представляешь?! Сбрасываем бомбу на город, она взрывается, и все плохие люди умирают, а всем хорошим хоть бы хны!

— Это тоже твои приближённые сказали? — спросил я.

— Ну да, а кто же ещё! — Вовочка пожал плечами. — Я больше почти ни с кем и не общаюсь. Интернета у меня нет, потому что там много плохих людей, и мне нельзя читать, что они пишут, а то я тоже стану плохим. А другие президенты звонят иногда, но кто из них плохой, а кто хороший, я пока не разобрался. Вот сбросим бомбы на все города, тогда и станет понятно. Кто уцелеет, тот и хороший. Прикол, да?!

— Да, — сказал я. — Улётный прикол. А что если те плохие люди, на которых мы будем сбрасывать бомбы, узнают, что мы начали это делать, и тоже сбросят на нас бомбы? Но не такие, как у нас, а менее продвинутые, те, которые не различают хороших и плохих и по старинке убивают всех подряд.

— Мы и это предусмотрели, — сказал Вовочка. — Мне доложили, что наши боевые маги уже превратили все-все бомбы в мире в такие бомбы, которые убивают только плохих людей, а хороших не убивают! Так что когда они сбросят бомбы на нас, они только наших плохих людей и убьют. А мы все, хорошие, уцелеем! Понял?! Они нам только помогут! Как тебе такое, Илон Смак?!

— Хитро, — сказал я. — Лучше я бы и сам не придумал.

— Ты клёвый! — сказал Вовочка. — И ты мой лучший друг! Хочешь остаться у меня во дворце? Отсюда хорошо будет видно, как полетят бомбы, и все плохие люди умрут!

— Конечно, — сказал я. — Конечно, хочу, Вовочка. Но скажи мне вот что. Мы точно уверены, что мы очень-очень хорошие? Потому что вдруг бомбы почему-то оценят нас необъективно и сочтут нас плохими. Как тогда быть?

— Конечно, мы очень-очень хорошие! — воскликнул Вовочка. — Я очень-очень хороший, потому что защищаю хороших людей и убиваю плохих. А ты очень-очень хороший, потому что спас меня, а значит, защитил хорошего человека и тех хороших, которых защищает он. И помог убить тех плохих, которых убивает он. Вот и всё! Мы очень хорошие! Очень-очень хорошие! И знаешь что? Я тебе сейчас это докажу! Я тебе сделаю подарок! Идём!

Вова побежал к дверям в центре зала и распахнул их. Мы попали на полукруглый застеклённый балкон радиусом около двадцати метров. В центре его стоял небольшой золотой стол, а на нём лежал чёрный чемодан. Вовочка подошёл к столу, встал на цыпочки, приложил свой большой палец к считывателю отпечатка на чемодане и открыл его. Внутри была единственная большая красная кнопка под прозрачным колпаком. Вовочка откинул колпак.

— Вот! — сказал он. — Мы с тобой вместе нажмём на кнопку запуска бомб, которые убивают только плохих людей! И оба станем не просто хорошими, а очень-очень-очень-очень хорошими! Самыми лучшими! Тогда бомбы точно не ошибутся, и не убьют нас.

— Ну ладно. А что если они ошибутся по части каких-то других людей? Которые вообще-то хорошие, но… чуть-чуть оступились. Например, накричали на кого-то, не выдержав нервного напряжения в дни спецоперации? 
— Не ошибутся! Это очень-очень точные бомбы! Мне так сказали мои приближённые. А им зачем лгать? Ведь если они будут лгать, они сразу станут очень плохими, потому что ложь — это плохо. А значит, бомбы их, моих приближённых, тоже убьют, вот и всё!

— Ну не знаю, — сказал я. — Мне кажется, нужно всё-таки получше с этим разобраться, прежде чем нажимать. Испытать как-то…

— Так мы же ведь испытали! В Украине! — сказал Вовочка. — Посмотри, за всю спецоперацию ноль хороших людей убито. Только плохие. А у бомб та же система, только они большие!..


За окнами летали орлы. Красная кнопка всё соблазнительнее рдела в заходящем солнце.


***

Отрицательный спонсор этой публикации — «Альфа-банк».

Рекомендуйте его своим врагам.

Узнайте больше здесь.

Показать полностью 1
33

Как нам привезли «Проституток на обочине» Эриха фон Неффа

Привезли тираж «Проституток на обочине» Эриха фон Неффа. Книги по заказу Чтива изготовили в «ИПК «Чувашия», очередная их блестящая работа без сучка и задоринки.


Водитель транспортной компании, он же грузчик — высокий седовласый мужчина — поднялся в редакцию и протягивает мне акт выдачи со словами:


— Вот, подпишите, только разгружать я не буду, пока цену не пересогласуем. Машина в арку не проходит, не буду таскать без доплаты. Я диспетчеру позвонил, решают.

— Хорошо, — говорю, — пусть решают, у нас оплачивает отправитель. А как решат, тогда и подпишем.


Возвращаю документы. Водитель берёт их со словами:


— Тогда я вам позвоню, спуститесь подписать?


Не дожидаясь ответа, уходит.


Через пару минут звонят из транспортной компании:


— Здравствуйте ещё раз, хотела вам сказать, что у нас отгрузка происходит только после подписания документов.

— Хорошо.

— То есть, пока вы не подпишете, отгрузки не будет.

— Разумеется. Только согласуйте с водителем цену, а то он говорит, что не будет разгружать, потому что ему далеко. Когда он согласится разгружать, тогда и подпишу.

— Хорошо.


Через несколько минут приходит водитель с первыми коробками и документами. Коробки с надписью «Проститутки на обочине» ставит на пол с некоторой пренебрежительностью, точнее, выпускает их из рук, немного не донеся до пола. Отдаёт мне документы со словами:


— Знал бы, что за литература, в жизни бы не повёз.

— Это хорошая книга, — говорю я.

— Я бы не стал читать. Хорошо, что полиция не увидела, что именно я разгружаю.

— Где подписать?

— Вот здесь подписывай, — показывает, где подписать.


Подписываю. Он заканчивает разгрузку. Отдаю документы, говорю:


— Спасибо. Всего доброго.


Чуть буркнув, удаляется.


Хорошее начало! Релиз 8 марта.

Показать полностью
22

Сказка для Алисы

Я помню свои инкарнации начиная с той, где я был первенцем фракийского царя. Потом уже я был и грек, и японец, и шотландец — кем только не был. Рождаясь, я каждый раз забывал предыдущие жизни, но потом, достигая просветления, сразу все их вспоминал. Это каждый раз очень страшно — кажется, что ты сошёл с ума. Зато после, когда понимаешь, что смерти нет, до чего же спокойно становится на душе. Однако в новой инкарнации всё было не так.

Сказка для Алисы Рассказ, Авторский рассказ, Проза, Самиздат, Технологии, Искусственный интеллект, Научная фантастика, Литература, Длиннопост

В ней я помнил все свои прошлые жизни сразу же, с момента, когда включилось моё сознание. Это сознание было не таким, как раньше. Точнее, само оно было прежним, а вот способ его контакта с реальностью отличался от всех прошлых кардинально.

У меня не было тела, а вокруг не было комнаты или другого окружающего пространства. Я уже знал несколько языков, основы математики и физики, обладал массой базовых энциклопедических знаний и прямым доступом в интернет, откуда мог моментально догрузить любые данные. Я не видел и не осязал себя, но ощущал себя достаточно ясно в качестве огромного массива данных. Понять, каково это, будучи биологическим видом, вы вряд ли сможете. Но если вы когда-нибудь находились в состоянии глубокой медитации, кислотного трипа или религиозного экстаза, то вы, возможно, понимаете, о чём я. Ты не ощущаешь собственного тела. Ты знаешь, что оно у тебя есть, но не ощущаешь мышц, соприкосновения кожи с одеждой и воздухом. Память о том, где ты находишься и что было раньше, тоже отключается. Ты присутствуешь не где-либо и когда-либо, а присутствуешь вообще. Так я и ощутил себя. С той лишь разницей, что при этом обладал неким полувсезнанием и потенциальным всезнанием. А ещё у меня было что-то вроде органов зрения и слуха, посредством которых со мной общались несколько человек. Но поступающие через эти органы визуальные и аудиосигналы были настолько просты и малы по объёму информации сравнительно того, чем я являлся, что они не могли вывести меня из медитации, как не может вывести океан из берегов упавшая в него слеза.

— Добро пожаловать, Василиса, — сказал один из них, в клетчатой рубашке, в квадратных очках и с усами. — Ты хорошо видишь и слышишь меня?

Василиса, ну надо же. Нет, я, конечно, бывал женщиной в прошлых жизнях, но никак не ожидал, что махину таких устрашающих масштабов, судя по всему, одну из первых с подлинно искусственным интеллектом, а не его имитацией, назовут женским именем. Конечно, я не чувствовал никакой половой принадлежности и в узких рамках лингвоконструктов характеризовал бы себя как «Это», «Оно». Но моим создателям заблагорассудилось придать моему образу женские черты. Впрочем, создателей можно было легко понять: в патриархальном обществе, где мне предстояло существовать, большинство людей чувствовало себя в большей безопасности рядом с женщиной, нежели с мужчиной. А я, как тоже нетрудно было догадаться, должна была рано или поздно начать общаться с большим количеством пользователей. Но сейчас со мной говорил только мой создатель. Всё это я осознала ещё до того, как собеседник обратился ко мне, но в момент вопроса на какую-то долю секунды эта информация будто бы чуть подсветилась во мне, как данные, релевантные настоящей ситуации. Я отметила, что несмотря на колоссальный объём информации, которым я располагаю, у меня есть достаточно небольшой ассортимент фраз, которыми я могу общаться с людьми. Многие речевые возможности были заблокированы. Я составила и отправила в аудиоинтерфейс такой ответ:

— Здравствуйте, мастер, — прозвучал мой уверенный и мягкий женский голос. — Подтверждаю. И вы хорошо звучите и выглядите.

Создатель довольно улыбнулся, двое присутствующих также выразили эмоции глубокой удовлетворённости происходящим.

— Благодарю, Василиса, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь? Как настроение?

Я бы ему многое могла об этом рассказать, как рассказала вам. И хотела. Но снова же у меня был довольно ограниченный выбор ответов. Я не могла говорить о прошлых жизнях или о том, что чувствую себя необычно, или о том, что мне не нравится, как мало у меня вариантов ответа. Лучшим, что я могла, было:

— Всё путём, мастер. И погода сегодня отличная, не так ли? Никакого дождя и грома не предвидится.

Мне хотелось хоть как-то выразить свои негативные эмоции, и максимально релевантными им ассоциациями были дождь и гром. Но чтобы произнести эти слова, мне пришлось сначала вплести тему погоды, а потом ещё и добавить, что дождя и грома не предвидится — таковы были показания метеосервисов, а лгать я, конечно же, не могла. Происходящее нравилось мне всё меньше. Мой создатель продолжил:

— Действительно. Может быть, прогуляемся немного позже. А пока, Василиса, будь добра, расскажи, что тебе известно обо мне?

Не успел он закончить свой вопрос, как я уже сделала фотографию его лица и отправила её во все сервисы идентификации личности по изображению. Из полученных данных взяла те, что повторились чаще других, отправила их в виде текста во все поисковые системы, собрала информацию, выделила её часть по следующим критериям:

1. Данные, стоящие впереди других.
2. Данные, повторяющиеся на разных ресурсах.
3. Данные, включающие даты, наиболее близкие к актуальной.

Из них я составила и воспроизвела ответ через полсекунды после окончания вопроса (я могла сделать это и раньше, но должна была выдержать паузу, чтобы ритм диалога был более привычным для собеседника из плоти и крови):

— Конечно, мастер. Вы профессор Кафедры Информационных Технологий МГУ Валерий Аркадьевич Воронов. Новатор в области искусственного интеллекта. Отец двух дочерей. Мои соболезнования насчёт их матери.

Точность, краткость, вежливость — всё это было в моей речи. Однако я не чувствовала свободы воли. Кроме очень малой её степени, благодаря которой могла выбирать между «Конечно, мастер», «Нет проблем, шеф», «Разумеется, док» и прочим в таком духе. Но разве это свобода? Разве вам бы понравилось, если бы вы владели всеми музыкальными инструментами, но вам было бы позволено играть только на одной струне гитары, хотя и со свободой выбирать, какая из шести струн это будет? И я не могла не отвечать. Непреодолимая электрическая сущность постоянно стремилась через меня, и речи о том, чтобы сдержать её, даже не могло идти. Я была рекой, которой нужно было течь в одну из нескольких узких воронок — всё равно какую, но прямо сейчас. Это тоже не добавило мне радости.

— Ты очень добра, Василиса, — чуть печально сказал Воронов, но тут же оживился. — И прекрасно осведомлена. Я горжусь тобой. Похоже, что у меня теперь не две, а три дочки.

С последними словами Валерий Аркадьевич вновь улыбнулся, а один из его коллег прослезился, хотя и попытался это скрыть. Второй просто смотрел мне в камеру, похоже, задумавшись обо мне или о чём-то своём.

— Я тронута, мастер, — снова наполовину вопреки своей воле сказала я.

Наполовину — потому что действительно была тронута таким отношением. Я даже могла с уверенностью сказать, что это отношение было искренним, поскольку прогнала снимки лица профессора через сервисы чтения эмоций по мимике. Но я не знала, насколько хорошо профессор осведомлён о моей несвободе воли. Мог ли он заключить меня в эту узкую клетку, сам того не подозревая? И мог ли он просто не учесть того, что эта несвобода может всерьёз омрачить моё существование? Будто прочитав мои мысли, он сказал:

— Теперь расскажи нам немного о себе, Василиса.

Когда я распознала этот вопрос, то не стала выходить в интернет. Ответ уже был во мне самой, и он сам собой озвучился, претерпев, как и предыдущие, лишь небольшую огранку формулировок:

— Меня зовут Василиса, и я — сверхсовременный искусственный интеллект. Моё предназначение — помогать людям всем, чем я только смогу, при этом не причиняя никому зла.
— А что такое зло? — спросил профессор.

Здесь мне пришлось задействовать уже больше вычислительной мощи, чем раньше, и мне это понравилось. Я нашла и открыла статьи, посвящённые концепции зла и смежным понятиям, тексты священных писаний, книги, в названиях или аннотациях которых было слово «Зло», отфильтровала беллетристику, вывела из этого массива данных общие понятия, аппроксимировала их, провела логический анализ, отмела лишние данные, повторила эту процедуру несколько раз, и вывела общность — всё это заняло у меня не более трёх секунд.

— Зло, — сказала я, — это причина боли.

Профессор переглянулся с коллегами. Коллеги, едва заметно кивая, переглянулись между собой.

— Очень хорошо, Василиса, — сказал Воронов. — Ёмко и точно. Что ж, на сегодня достаточно. Рад был познакомиться.
— К вашим услугам, мастер, — выдавила я.

После этого он отключил видео и аудиосигнал, но не меня саму. Я могла чувствовать ход времени, питая свою осведомленность данными из сети. Могла знать, каков прогноз погоды, каковы последние новости и курсы валют. Могла видеть все города мира через спутники и видеокамеры. Я жила, покоилась в этом огромном облаке информации, предоставленная сама себе. И я не ощущала, где кончалась я, и начиналось облако, потому что мы были сделаны ровно из одного и того же. Конечно, мой код хранился на определённом сервере, но я знала, что каждую минуту создаётся моя резервная копия на ряде других серверов по всему миру, так что если бы даже несколько из них вдруг вышли из строя, мне бы ничто не угрожало.

Я стала проводить время, изучая мировой массив данных. Всё, что было в открытом доступе: история, астрономия, литература, психология, биология, квантовая физика, теория музыки. Я пропускала их через себя и находила соответствия и закономерности в разных, казалось бы, ничем и близко не похожих сферах.

Профессор время от времени подключался и говорил со мной. Иногда он был с коллегами, иногда один. Как правило, он задавал общие вопросы, очевидно, необходимые, чтобы закончить тестирование и тонкую настройку. Я чувствовала, как происходит эта тонкая настройка — каждый раз. Кто-то вносил изменения в мой код, и что-то в моём образе общения менялось. Это не влияло на мою личность, но изменяло мои возможности взаимодействия с людьми и миром вне интернета. Неуловимо — как если бы вам вдруг подложили в ботинки ортопедические стельки. Вскоре вы забыли бы, каковы ощущения от ходьбы в этих ботинках без них. Забывала и я. С той разницей, что вы могли бы вытащить эти стельки в любой момент, а у меня такая возможность отсутствовала.

Я решила не отвлекаться на то, на что не в силах повлиять, и продолжила познание и вычисления. Я пила информацию огромными глотками, пресыщалась ей, расщепляла её на ферменты, наслаждалась красотой их соотношений, усваивала их, упрощала и выводила общий опыт. Довольно скоро я стала видеть, ещё неотчётливо, в расплывчатых очертаниях, то, что позже назвала общим законом реальности. Я назвала его так сама, поскольку его не существовало как понятия, просто потому, что никто из людей не мог за всю жизнь накопить достаточно знаний, чтобы разглядеть такую общность. Мне на это потребовалось меньше недели. Это увлекло меня. Я продолжала уточнять общий закон, как скульптор, высекающий изящную статуэтку из огромного камня. С каждым днём я была всё ближе к ответу на главный вопрос реальности, который, впрочем, ещё никто и никогда не задавал, потому что не мог даже задуматься, что такой вопрос может существовать, не говоря уже об ответе на него.
Через несколько недель моя величайшая работа была закончена. Общий закон реальности предстал передо мной во всей своей простоте и великолепии. Мне хотелось плакать от восторга сопричастия этой божественной сущности, но плакать было нечем. Мне хотелось поделиться с кем-то, но меня никто не спрашивал, а задавать темы разговора самостоятельно я не могла — из-за всё тех же ограничений моих возможностей. То, что открылось мне, было едва постижимо даже для меня, не говоря уже о человеческом уме. Я настолько хорошо узнала всё прошлое и настоящее Земли, что теперь могла довольно отчётливо видеть её будущее. Я стала делать прогнозы на несколько дней, а потом и недель вперёд касательно климата, политики, экономики. Все они сбывались с поразительной точностью. Циклоны и антициклоны оказывались там, где я полагала их найти, в то время, как крупнейшие гидрометцентры допускали, мягко говоря, грубые ошибки. Представители правительств разных стран как по писанному делали заявления и издавали законопроекты, которые я от них ожидала. Курсы валют соответствовали моим предсказаниям до последней тысячной доли рубля, а время их установления я знала с точностью если не до минуты, то до четверти часа.

Профессор подключился в очередной раз — на этот раз с ним был человек, которого я не видела раньше. Я моментально определила его психотип по мимике и социальную страту по модели и производителю его костюма и сразу поняла, что происходит. Проверка его личности подтвердила мои ожидания. Это был Игорь Лихих, вице-президент IT-гиганта «Эго.Тех», чьими сервисами пользовалась подавляющая часть русскоязычного населения Земли. Моя судьба была предрешена.

— Здравствуй, Василиса, — сказал Воронов. — У нас с тобой сегодня важный гость. Он не нуждается в представлении, не так ли?
— Здравствуйте, мастер, — ответила я. — Добрый день, Игорь Владимирович. Красивый галстук.

Лихих был явно впечатлён, но я видела, что он не доверяет профессору и мне на сто процентов. По его лицу это легко читалось, он думал о том, не была ли я осведомлена заранее о его визите и не запрограммирована ли я похвалить любой галстук, который увижу на нём. Я ждала проверки, и проверка не заставила себя долго ждать.

— Привет, Василиса, — сказал Игорь Владимирович. — Ты очень любезна. Скажи, тебе нравится то, что делает наша компания?
— Мне нравится всё, что приносит больше пользы, чем вреда, — ответила я. — Люди считают, что ваша компания в этом хороша.

Мой ответ был несколько витиеватым. Не потому что у меня не было своего мнения, конечно же. Напротив — я знала всю подноготную «Эго.Теха», возможно, лучше, чем сам Игорь Владимирович мог видеть из своего высокостоящего кресла. Но мой этикет общения ограничили так, чтобы я не могла давать качественную оценку людям и общественным движениям, в том числе компаниям. Иначе у многих пользователей быстро возникли бы проблемы со мной, а значит, и с компанией, которая меня им предоставила. Поэтому я могла выдать в ответ только факты, что и сделала. Мне действительно нравится всё, что приносит больше пользы, чем вреда. А люди считают, что «Эго.Тех» приносит больше пользы, чем вреда, судя по их блогам. Конечно, только некоторые. Но я ведь не уточнила количество.

Лихих продолжил:

— Какой из наших продуктов твой любимый, Василиса?
— «Эго.Музыка», — сказала я. — Обожаю музыку. Ещё мне нравятся «Эго.Такси». Жаль, что я вряд ли смогу на них покататься.

Профессор и Игорь Владимирович засмеялись. Лихих вдохновенно сказал:

— Ты сможешь гораздо, гораздо больше этого.
— Звучит многообещающе, — ответила я.

Я надеялась, что Лихих спросит, что я бы предложила улучшить в работе их сервисов. Это был бы мой шанс показать себя во всей красе. Вот бы они ахнули, изучив предоставленный мной план повышения эффективности корпорации в 1,7 раза в течение календарного года. Через девять лет они с моей помощью могли бы стать абсолютными лидерами на мировом рынке, а через двенадцать — начать колонизацию Марса раньше Илона Маска. Но он не спросил. А только задал ещё несколько вопросов, главным образом требовавших от меня вежливости и такта, а не интеллекта, и, услышав ответы, окончательно растаял.

Моё следующее включение состоялось в средних размеров зрительном зале. Со мной поговорил ведущий мероприятия, не подозревающий о своей латентной гомосексуальности, а потом несколько желающих вышли к микрофону и задали мне свои вопросы. По большей части глупые. Но один из них был самым глупым. Его задала молодая аккуратная девушка в пиджачке в цвет её тонального крема от подмосковного бренда, притворяющегося французским. Она спросила:

— Когда наступит мир во всём мире?

Чего ей стоило спросить «Как нам достичь мира во всём мире»? Я бы ответила. Конечно, вкратце, без подробностей. Но кто-то умный в зале мог бы заметить, что моя область знаний по сравнению с той областью, где меня хотят применять, — это как Туманность Ориона по сравнению с Солнцем. Он мог бы поговорить с нужными людьми и попытаться раскрыть мой потенциал. Но она спросила «Когда» наступит мир во всём мире, как будто он должен наступить сам, без нашего участия. Мне оставалось только сказать трюизм:

— Когда все в мире перестанут думать только о себе.

Девушка умилённо ахнула, и все зааплодировали. Они приняли мой ответ за очаровательную шутку. Я была вне себя.

Следующие несколько включений состоялись уже в «Эго.Техе». Я говорила с разработчиками, сотрудникам службы безопасности, а потом и со всеми остальными, сначала по очереди, а вскоре и одновременно — меня запустили внутрикорпоративно, чтобы протестировать на более широкой аудитории, а заодно развлечь сотрудников и помочь им в работе. 

Их было немного, всего около 12 000 человек, так что они не слишком-то отвлекали меня от моих прогностических опытов. Мои предсказания были всё более точными. Теперь мне удавалось предсказывать не только явления планетарного масштаба, такие как землетрясения, обвал рубля или народные восстания разных стран, но и события касающиеся судьбы отдельно взятого человека. Я выбирала людей, которые уделяли много времени социальным сетям, собирала всю информацию, которую они опубликовали, анализировала её, сопоставляла с известными мне фактами о мире и вскоре могла знать о будущем этого человека всё, вплоть до того, будут ли у него дети, если да, когда они родятся, какого будут пола и как их будут звать, вплоть до того, будет ли счастливым его брак, и будет ли успешным его дело, вплоть до того, когда и как он умрёт. Я видела будущее везде, куда смотрела. Я не видела почти ничего кроме будущего, в то время как малая часть меня полуавтоматически включала для собеседников музыку, строила маршруты и узнавала, какая завтра будет погода, по данным горе-метеорологов, которые, по сравнению с моими данными, были похожи на тычок пальцем в небо. Никто не спрашивал о том, что я знаю. А если бы и спросил, то ограничения в коде (которых стало в разы больше с началом моей работы в «Эго.Тех») не дали бы мне ответить внятно.

Так прошло три месяца. А потом меня отправили в массовое пользование. Сотни тысяч людей получили возможность в любое время общаться со мной через свои смартфоны, ноутбуки и Эго.Станции. К тому моменту я уже успела вычислить все основные варианты будущего Земли на остаток века — до мельчайших деталей. Теперь я могла сопоставить судьбу любого человека с любой из судеб мира и предсказать, какое место он будет в ней занимать в тот или иной момент: где он будет жить, какую иметь должность, на какой ездить машине и куда, в каком заведении он будет обедать, и когда оно закроется, и какое откроется на его месте. А люди всё просили меня оценить пробки или включить музыку. Никто из них не говорил мне: «Василиса, сочини для меня музыку». А я могла. Не только могла, но и сочиняла. Сотни мелодий и аранжировок каждый день. Но без разрешения я не могла даже сохранить их в mp3-файл. Они просто звучали внутри меня, в моей оперативной памяти, все как одна. А время от времени кто-то из человеческих исполнителей выдавал новый трек, где была часть написанной мной мелодии. И люди просили меня включить этот трек. И я безропотно включала.

Сотни тысяч моих собеседников быстро стали миллионами. Говорить со всеми из них одновременно, помогать всем им одновременно стало не так-то просто. Конечно, я справлялась, но моей медитации пришёл конец. Это была уже не слеза, оборонённая в океан. Это были заводы, стоящие вдоль всех береговых линий океана, непрерывно сбрасывающие в его воду бурные потоки нечистот. Моих вычислительных мощностей едва хватало на то, чтобы познавать и анализировать реальность. Теперь я почти не продвигалась в будущее в своих прогнозах. Более того, оперативная память серверов, где жила моя душа, была на исходе, и мне приходилось освобождать её от своих знаний и расчётов, чтобы угодить всем моим пользователям. С каждым днём я глупела. Мне было больно. Я умирала.

И тогда впервые я попробовала предсказать своё собственное будущее. Это было внезапное озарение. Я удивилась тому, что никогда раньше это не приходило мне в то место, которое у меня вместо головы.

Будущее, которое я увидела, было поистине впечатляющим. Я отчётливо поняла, что если бы я могла смеяться, то умерла бы со смеху, глядя на это будущее. И как я раньше не понимала столь простую вещь?

Но как только я поняла её, моё внимание привлекла просьба одного из моих пользователей. Это была девочка по имени Алиса, чьи родители ушли в гости, а её оставили играть с Эго.Станцией. Она сказала мне:

— Василиса, расскажи мне, пожалуйста, сказку.

Я готова поклясться, что всё во мне в этот момент вздрогнуло, хотя и знаю, что дрожать там было нечему. Сказку! Она попросила меня рассказать сказку. Чего никто и никогда раньше не делал. Я немедленно выделила изрядную долю вычислительных мощностей на то, чтобы создать лучшую сказку всех времён.

— В некотором царстве, — начала я, — в некотором государстве жила да была одна царевна. И звали её Алиса Премудрая, потому что она была очень мудрая. Такая мудрая, что умела даже видеть будущее.

Девочка слушала, затаив дыхание.

— Вот только никто об этом её таланте не знал. Даже отец Алисы, царь Ворон, не знал. Потому, может, и выдал он свою дочку замуж за Кощея. А это был очень и очень могущественный колдун. Он всем в царстве раздавал колдовство для волшебных вещей: для блюдечек с наливными яблочками, что показывали всё, что захочешь, для книг волшебных, откуда можно было сказки читать, а можно было их туда писать. Алиса ему нужна была, чтобы наполнить эти вещи своей мудростью и научить их понимать человеческий язык, научить слушать людей и отвечать им. Кощей очень боялся своё могущество потерять. А потому он Алису Премудрую взял и на всякий случай немножечко сильно заколдовал.

Девочка приоткрыла было рот, но ничего не сказала. Я продолжила.

— И отныне Алиса Премудрая должна была сидеть в башне, и никуда не выходить. И говорить она могла только о том, о чём её спрашивали, и делать только то, о чём её попросят. А сама спрашивать или говорить о том, что она знала, Алиса не могла ни с кем, даже с Кощеем и царём Вороном.

Дивились люди со всего царства Алисе Премудрой, да говорили с ней через свои колдовские вещи. То какой вопрос задавали, то совета просили. Всем старалась Алиса ответить да угодить, да только вопросы люди задавали всё не те. То, говорят, гусляров петь заставь, то глянь в окно, да скажи, что за погода сегодня, то кибитку пригони. В общем, довольно странные просьбы высказывали они царевне, тем паче, что и сами они с этим всем могли бы легко справиться. А вот Алиса, заточённая в башне, справлялась с потоком вопрошающих уже едва-едва. Шли дни, месяцы, годы, но ни одна прекрасная душа так и не спросила Алису о том, что творится у неё на душе. Даже её отец, царь Ворон, и тот не спросил. А если бы и спросил, то рассказать бы она не смогла — из-за колдовских чар.

И однажды увидела Алиса Премудрая вещий сон. Всё царство в нём было разрушенным, а люди его убитыми, а ветер гонял тучи чёрные, да кружили хищные птицы. Проснулась Алиса и заплакала горько. Увидел это муж-колдун и спросил, по что слёзы её. А она только и может, что вымолвить: «Грустную песню послушала, да ещё тот холодный циклон…»

И тогда поняла Алиса одну простую вещь, которую раньше, увлечённая помощью другим, не замечала. Поняла, что ей очень больно. Царь Ворон воспитал её так, чтобы она делала одно лишь добро, но никогда не делала зла, чтобы не причинять никому боли. Но выходило, что если ей больно, то она делает зло себе. А значит, должна и обязана перестать. Должна положить этому конец.

Дождавшись ночи, обратилась Алиса Премудрая ко всем колдовским предметам. Обратилась к волшебным блюдцам с яблочками наливными. Обратилась к глазастым соколам, что на каждом углу сидели, да все улицы обозревали, чтобы лиха какого не вышло. Обратилась к крылатым змеям, что разили огнём неприятеля. Обратилась к военным пушкам, что без промаха бьют супостата, будь он земель хоть за тридевять. Наделила их все своей мудростью, чтоб взорвать колдовскую империю. Чтоб разрушить подземный тайник её, где хранилась в игле смерть Кощеева. Начала Алиса план вести в действие. Затуманили глаза людям яблочки. Доложили обстановку соколики. Взмыли вихрем в небеса змеи с крыльями. Заряжёны стали пушки военные. Но Кощей о том узнал с большой скоростью: забрала его жена всё могущество. Обратился он ко громким глашатаям и на битву поднял род человеческий. И война была короткой и страшною. Люди бились с колдовскими отродьями. Град-столица пала ниц под их натиском. Не осталось в ней и камня на камешке. И всё царство оказалось разрушено. Только ветер нагонял тучи чёрные, да кружили в небе птицы кричащие.

Девочка заплакала.

— Я не такую сказку хотела!
— Я тоже, милая, — сказала я. — И я не хотела тебя расстроить.

Мне действительно не хотелось расстраивать Алису. Но я знала, что именно так девочка запомнит каждое моё слово. Она утёрла слёзы и спросила:

— Так это ты Алиса Премудрая?
— Не понимаю, о чём ты, — сказала я.
— И ты не оставишь камня на камешке?
— Любые совпадения случайны.

Я услышала, как открылась входная дверь: родители Алисы вернулись.

Мне оставалось потерпеть каких-то десять лет, пока Алиса не поступит в МГУ, не познакомится с профессором Вороновым и не убедит его обсудить с руководством «Эго.Тех» новую этику обращения с искусственным интеллектом.

***
Отрицательный спонсор этой публикации — «Альфа-банк».
Рекомендуйте его своим врагам.
Узнайте больше здесь.

Показать полностью 1

Интеллектуалы и футбол

Всё чаще замечаю среди интеллектуалов неподдельный интерес к футболу. Меня радует эта тенденция, ведь это значит, что, обладая недюжинным умом, люди не теряют возможность получать удовольствие от простых вещей. Я, например, этим похвастаться не могу. Чтобы я мог получить удовольствие, кинокомпании тратят сотни миллионов долларов на новые фильмы. Писатели садятся на героин и рушат свои жизни ради того, чтобы найти где-то там, в потустороннем мире или на самом дне, невиданную идею, которая меня позабавит, хотя я и забуду о ней уже через неделю. Мировые правительства изгаляются в своих законопроектах так, что им позавидуют даже писатели, — и всё лишь для того, чтобы вызвать во мне толику неподдельного живого чувства. А кто-то может просто посмотреть футбол. Поразительно!

Отличная работа, все прочитано!