DaraLyven

И море Сони)

Я собралась на повторный обход - была уже вторая половина дня, вдруг мои меня не услышали, вдруг побоялись... У меня в ногах запуталась одна из кошек, я нагнулась её погладить. И тут меня сбила машина. Водитель выезжал задом с парковки и не мог видеть меня в зеркала. Так что винить его не в чем, это мне надо было следить за тем, что происходит вокруг. В итоге - сильно травмированное колено. Водитель очень испугался. Отвёз меня туда, где я оставила свой рюкзак. Хотел в травму, но нам сказали, там очередь до завтрашнего вечера. В городе примерно 50к жителей и ещё около 20к в районе. И на всё это население - одна-единственная травма (привет, оптимизация).

Я уже поняла, что продолжать поиски не смогу. Решила возвращаться домой и там идти в травмпункт, благо Екатеринбург - город не маленький, и тут ещё не всё оптимизировали до такой степени. Везти рюкзак на автобусе я уже не могла, нога хоть и держала, но болела отчаянно. Пришлось ползти на стоянку такси возле сквера (в Бугуруслане несколько точек, где пасутся таксисты). Там была только одна машина. Разговорились с водителем, пожаловалась, что не смогла найти свою кошку, а теперь, с повреждённым коленом, и вовсе не получится ходить искать. И он вдруг сказал: а мы с женой подобрали кошечку. Очень хорошую. Хотите?
Сыновья сказали мне, если не получится найти своих, взять любую чёрную кошку. Я спросила водителя, какого цвета его подобрыш.
Чёрная.
И я сказала, что возьму.
Он отвёз меня к себе домой, потом вместе с кошкой довёз до ветклиники, где на неё выписали паспорт и сделали первые прививки. И после этого ещё до гостиницы. До знакомых, которые соглашались меня приютить, я бы с этой ногой уже не долезла. Там нет лифта.

Эту ночь я не спала. И не из-за Сони. Та вела себя просто фантастически хорошо: не шумела, тихо мурлыкала рядом под одеялом. Но больная нога совершенно не давала возможности найти такое положение, в котором я смогла бы уснуть.

Телефон сообщил мне, что вплоть до 10 декабря нет прямых поездов, так что утром я поехала на перекладных. Сначала до Челябинска. Соня сидела в переноске молча. Я пробовала выпускать на шлейке, она тут же кидалась куда попало прятаться. Так что я оставила в её укрытии. Но надо было видеть, как полный вагон суровых вахтовиков умильно кыскыскает)

Сколько себя помню, стоило мне приехать не на огородный призыв, а по собственной инициативе, я слышала совсем не радостное: "О, дочь приехала!" которого можно ожидать от любящих родителей.
"Зачем явилась? На шее сидеть у нас? Это не твой дом. Твоего здесь нет ничего. Ты здесь никто. У меня родня есть, надо будет - к ним обращусь, они мне всегда помогут. Тебя тут никто не ждал. Да нах...й мне сдалась твоя любовь?!". И так далее, и тому подобное.
У меня никогда не было чувства дома. Я всегда знала, что нет такого места, куда я могу просто приехать, потому что это мой дом, там моя семья, и меня там любят и ждут. Действительно, и почему я перестала хотеть возвращаться в "родительский дом"?
И даже после замужества этого чувства не появилось, потому что я разрывалась надвое. Тут семья, там родители, которым я должна и обязана...

Я сидела ночью в вагоне поезда, прижимала к себе переноску с кошкой, чтобы она не мяукала и не будила соседей по вагону. Я была чудовищно уставшей, ещё не решила, как я буду добираться до дома из Челябинска, и вот в этот момент меня буквально пронзило, до слёз, осознание, что я еду ДОМОЙ. Что у меня есть дом. Что обо мне там беспокоятся - не о том, сколько ещё из меня можно выжать, а обо мне. Что меня там очень ждут. Что меня там любят, что по мне скучают.
И когда утром мне в очередной раз позвонил сын, я просто сказала: я очень хочу домой.

В Челябинск я приехала в четыре утра с копейками, посмотрела на кипеш на вокзале и свалила на автовокзал. Там пришлось просидеть ещё несколько часов: отменили три первых рейса по погодным причинам (пипецкий мороз). Я не стала брать билет на первый автобус, который пустили в 6:20, взяла на следующий. Все, кто пытался уехать с утра, или сбежали на электричку, или втиснулись в первый автобус, и в итоге вторым рейсом в автобусе ехали примерно десять человек.

Я не спала до этого почти двое суток. Так что всю дорогу до Екатеринбурга просто проспала. Вылезла на автовокзале, поняла, что суровые челябинцы не такие уж и суровые, просто суровые свердловчане сурово молчат) От мороза аж ресницы смёрзлись сразу. Затолкала в переноску свой свитер, укрыла им кошь с головой, и похромала ловить такси.

Соня совершенно уникальная кошь. Как только ей открыли переноску, она выпрыгнула и отправилась исследовать вверенную ей квартиру. Всем далась погладиться, подкрепилась, уверенно нашла лоток, и вообще как будто всегда здесь жила. Никаких пряток и шараханий по углам.
Человеки в количестве трёх штук укотовлены, квартира принята на баланс)
У меня впервые за всё это время не болит сердце.

У меня пропало чувство подвешенности. Я никогда не могла строить какие-то планы на будущее с семьёй. Не могла лечь в больницу, чтобы нормально пролечиться. У меня вообще не было никакой возможности планировать собственную жизнь. Потому что в любой момент могла возникнуть необходимость сорваться с места и бежать. И это, оказывается, был такой дикий непрекращающийся стресс, что у меня ни на что не хватало сил...
А теперь его нет.
Я могу сказать себе: на выходных мы пойдём в Уктусский парк. А на следующих, например, в музей. Я буду встречать Новый Год со своей семьёй, и Рождество, и Старый новый год, и...
И мне не надо больше разрываться надвое. Не надо мотаться туда-сюда за тысячу километров.
И у меня нет чувства стыда за то облегчение, которое я испытываю.

Я только надеюсь, что моих кошек кто-нибудь подобрал, и у них всё хорошо. Я не смогла их найти. Не смогла им помочь. Но хотя бы у одной кошки теперь есть тёплый дом и любящие её люди.

А теперь о том, как меня "целовали в попку" на протяжении всей моей жизни.

Я могла бы рассказывать бесконечно о том, что мне пришлось пережить. Как любому ребёнку токсичного родителя. Но вряд ли это будет иметь хоть какой-то смысл.

Просто перечислю последствия, с которыми мне теперь приходится иметь дело.

Маме всегда надо было очень много земли. Помидоры она сажала сотнями корней, не считая всего остального. Два-три огорода, картошка и лук десятками соток. Всё это поливалось, пололось, убиралось и выносилось вручную. От огорода до погреба могло быть полкилометра в один конец. Два ведра картошки в мешок - и вперёд, начиная с десяти лет. Порой по дороге в траве попадались камни и обломки кирпичей. Если их не заметить, можно было серьёзно повредить ногу. У меня порваны оба голеностопа. Лечением никто не занимался. Замотала тряпкой и вперёд, картошка сама себя не перетаскает. И нечего тут жаловаться, что больно - это всё от лени, движение жизнь, у мамы вон вообще всё болит, она же работает. Да, она себя не щадила совершенно. Но она не щадила и папу, и меня.

Однажды для папы это кончилось инсультом. Он лежал на диване с багровым лицом, вставал только в туалет в ведро, снова падал и всё время спал. Мама очень переживала - работать некому. На третий день я впервые в жизни повысила на неё голос. Я начала на неё кричать, что папе очень плохо, и если она не вызовет врача, он умрёт. Только тогда она наконец обратилась за помощью. Папу увезли. Но было уже поздно. Он выжил, но остался инвалидом. Вы думаете, это как-то на неё повлияло? Да ни разу. Он пережил ещё два или три инсульта из-за непомерных нагрузок, и только когда уже почти не мог ходить, его оставили в покое.

В 14 лет я впервые сорвала спину. До этого как-то обходилось. Родители вышли на пенсию, купили дом в соседнем селе, и перевезли туда дом приёмной бабушки, которой тогда уже не было. Решили сделать пристрой. Мы с папой и дядей этим занимались, пока мама оставалась в старом доме на хозяйстве. Я просеивала песок для раствора, неудачно подняла ведро - и у меня искры из глаз полетели от страшной боли в пояснице.

Это была грыжа. Но узнала я о своём диагнозе не в 1986 году, а в конце 2012. Потому что - да, вы правильно поняли - лечить меня никто не собирался. На третий день болей, которые не давали мне даже дышать нормально, матушка начала вопрошать, как долго я собираюсь притворяться. И да, пришлось давиться рыданиями и работать. Именно тогда, на стройке этого пристроя, папа и поймал свой первый инсульт... И тогда же у меня случилось опущение правой почки на 6 см. Но этот диагноз тоже был поставлен очень сильно позже. Откуда знаю, что это случилось именно тогда? Спина прошла. А вот характерные боли в правой стороне - нет. Из-за них меня частенько подозревали в аппендиците. Даже запись в карте сделали - хронический аппендицит под вопросом. Не было тогда УЗИ...

В 15 лет мама вдруг начала посылать меня гулять и на дискотеку. Нет, не потому что я хотела. Когда я раньше хотела общаться, меня не пускали. А тут соседи начали задавать вопросы: а чего это у вас дочь сидит дома, она что, порченая у вас? Все ходят на танцы, а она почему у вас не ходит? Вы как её замуж собираетесь выдавать? Вообще не собираетесь что ли?

Тот единственный случай в моей жизни, когда "что люди скажут?" сыграло хоть какую-то роль в мою пользу. Правда, слишком поздно. Мне уже было не надо. Мне уже было интереснее с книгами, чем с людьми. Я сходила пару раз, посмотрела, мне не понравилось - громкая музыка была неприятной, поговорить невозможно ни с кем. Больше не ходила.

Учиться я уехала сразу после 10 класса (тогда не было 11, десятилетка). И внезапно оказалось, что я и готовить умею, спасибо папе, и к математике у меня превосходные способности - опять спасибо папе, и общаться оказалось очень даже интересно. Тогда же случилась первая любовь. Когда я приехала на каникулы, мама сказала: не пиши ему, пусть первым напишет. И я послушалась. Парень, конечно, дико переживал, ждал, я же обещала ему написать. Но первым не написал тоже - или мама перехватила письмо, я так и не смогла узнать. В итоге отношения не сложились, и я его понимаю. Когда встречаю на Пикабу посты от мужчин, которые описывают похожую ситуацию, я совершенно искренне советую: мужик, беги! Потому что на 146% уверена: там примерно такая же матушка, которая не даст спокойно жить никому.

Время шло, я начала публиковаться в местной прессе, мои стихи прочитал парень из соседнего села, заинтересовался и приехал знакомиться. Дело пошло к свадьбе. Купили платье... Мама поехала знакомиться с его родителями. И так себя повела, что жених сказал: свадьбы не будет. И я его тоже понимаю. Случись такая ситуация у моих сыновей - я скажу то же самое.

Спустя семь лет я всё же вышла замуж. Эту свадьбу маме сорвать не удалось, хотя она старалась. Напрямую вредить уже не могла, но когда я была уже заметно беременна, послала меня таскать и грузить в тележку тыквы с огорода. Это были очень большие тыквы... Папа уже не мог, пришлось мне. Ещё несколько попыток вызвать у меня выкидыш заметил её родной брат, дядя Илья. Только после его весомого "Не смей!" она унялась.

Но проблемы только начинались...

Каждую весну начинались рыдания в трубку: ой, мы больные, мы старые, мы немощные, огород надо копать и сажать, мы сами не можем, придётся нанимать...

Я, как дура, хватала детей в охапку и мчалась помогать за тысячу километров. Я же дочь, как я могу допустить, чтобы мои родители кого-то там нанимали? Я же должна!

Всё лето пахала на огороде, осенью убирала. И начиналась новая песня: ой, мы больные, мы старые, мы немощные, мы не можем вас содержать, и вообще - зачем ты мужа так надолго бросила?!

Весной маму почему-то совсем не беспокоило, что я надолго брошу мужа. Ожидаемо брак распался. И я мужа за это не виню.

Я знаю, что я дура. Была бы умная, сказала бы: нанимайте, сколько денег прислать? А так - ни на работу не могла устроиться, когда дети подросли, потому что надо же помогать, ни стажа ни заработала, ни здоровья не сохранила хоть сколько-то. И я же теперь ленивая скотина - бездельничала всю жизнь, вместо того, чтобы работать, ещё и семью разрушила (с) мама.

Дважды по приезду к родителям спасала папу. В первый раз приехала - у него давление за 200. Спрашиваю, как давно - оказывается, уже несколько месяцев, но к врачам не обращались, таблеточки пили - работать же надо. Я его в охапку и в больницу. Там своротили козью морду: возраст, чего вы хотите? Я ответила, что хочу пойти в прокуратуру, если его не положат в больницу. Со скандалом, но взяли. А той же ночью увезли в реанимацию. Инфаркт кишечника и некроз поджелудочной железы. Его оперировал казах, отнёсся по-человечески - у них уважение к старикам ещё не выветрилось. Папа выжил.

На следующий год я приехала весной - ему совсем плохо, причём опять не первый месяц. Я снова со скандалом увезла его в больницу. Там взяли анализы, в том числе на сахар. Оказалось, у него сахар запредельный. Ну правильно, поджелудочную же удалили, откуда организму брать инсулин? А мама не почесалась даже узнать, что нужно делать после операции. Поставили на учёт, выдали инсулин, научили делать уколы. Вернулись, папа ожил.

В 2011 году мне стало совсем плохо со спиной. Начали отниматься ноги. Я послушала, какая я ленивая, и всё же поехала в райцентр к неврологу. Мне выписывали таблетки, уколы, мази - легче не становилось. Это только убеждало маму в том, что я притворяюсь и вру врачам. Если бы болела - лечение помогло бы. В 2012 подруга с Украины предложила: давай ты приедешь, я тебя тут нашим врачам покажу, обследуют, может, хоть скажут, что это с тобой, и что делать. И я поехала. С проклятиями мамы вдогонку. Детей пришлось оставить с ней.

Там меня обследовали. Тогда я узнала, что у меня грыжа, которая прорвалась внутрь спинномозгового канала. Врач, которая смотрела результаты МРТ, спросила, чем я занималась. Она подумала, я или тяжелоатлет, или шпалы на железной дороге ворочала половину жизни. Потому что такой позвоночник, весь усаженный грыжами всех видов и размеров, видела впервые в жизни, по её словам.

Меня прооперировали. Через интернет, по знакомым, по незнакомым - собрали необходимую сумму. Я до сих пор молюсь за всех, кто меня тогда спас. Я могу не знать их имён, но Бог - знает. Вот только мама не дала ни копейки... Потом была реабилитация. Домой я вернулась через два месяца. И мне при детях было заявлено, что я два месяца блядовала по всей Украине, никакой операции мне не делали, а шрам у меня на спине - это сутенёры вырезали почку за долги. Потом сыновья рассказали мне, что она два месяца им постоянно повторяла, что я их бросила, уехала с мужиками развлекаться, и ей придётся отдать их в детский дом, потому что мне они не нужны.

Вот после этого всего я едва не вышла в окно. Срыв был страшный... Мне хватило остатков рассудка доползти до психиатра. Итог - тяжелейшая депрессия, почти десять лет на антидепрессантах. И больше десяти лет мама не прекращала сочинять и рассказывать детям гадости обо мне. И мужиков-то у меня были сотни. И я алкашка. И я их избиваю, а не помнят они об этом, потому что я их бью по голове, и у них провалы в памяти. И полиция меня с собаками по грузинским притонам ищет (в душе не гребу, почему именно по грузинским, против самих грузин ничего не имею). В итоге депрессия у обоих сыновей, тоже пришлось лечить. Старший до сих пор не смог простить любящую бабушку...

Однажды она с обидой высказала мне: "Я думала, у меня будет дочь, которая будет со мной всем делиться. с которой можно по душам поговорить!"

Я однажды поговорила с ней по душам. Рассказала о том, что заставляло меня переживать. Всё, что я неосторожно ей открыла, она тут же использовала, чтобы сплясать по всем больным местам, и надо было видеть, с каким наслаждением она это сделала... Больше я таких ошибок не совершала.

Ещё когда мы с мужем не были в разводе, я предлагала родителям переехать в город. Тогда их дом можно было продать за хорошие деньги. Обменять с доплатой нашу двухкомнатную на трёшку, выделить им комнату. Все магазины, врачи, развлечения - всё рядом. Папа обрадовался и сразу согласился. Мама упёрла руки в боки и спросила: это что же, я хозяйкой в доме не буду?! Да ни за что!

И никто никуда не поехал.

В очередной приезд я обнаружила, что у папы началась гангрена. Кто спросил, вызывали ли врачей? Да, я вызвала. Когда увидела. Было поздно. Оперировать отказались, сказали - бесполезно. Не переживёт операцию, и даже если случится чудо, и организм справится, это только продлит его мучения. Гангрена оказалась мокнущей, за две недели распространилась до колена. У меня тогда выключились все чувства. Две недели я промывала гниющее мясо, которое отваливалось кусками, перевязывала, и слушала, как мама десятки раз одно и то же рассказывает по телефону всем, до кого может дозвониться: как папа страдает, как она страдает, как она за ним ухаживает, и какая у них неблагодарная дочь, даже не подходит к умирающему отцу.

Смерть от гангрены - страшная вещь. Обезболивающие не действуют, потому что отмирают нервные окончания, и эту боль ничем не заглушить. А более серьёзные препараты никто не выписал.

Он уже почти не мог говорить, почти не слышал, но ещё мог читать. Я ему написала большими буквами, чтобы он мог разглядеть, что я его люблю. Что смерти нет. Что там, у Бога, ему будет хорошо, и мы однажды снова встретимся. Он заплакал и обнял меня...

А потом папа умер.

Если бы маме не хотелось до такой степени быть хозяйкой в доме - он бы, может, и сейчас ещё был жив. Если бы она хоть немного его жалела, он бы, может быть, был бы здоров... У него же было богатырское здоровье, пока его не угробили непосильной работой на износ...

Но папы больше нет. А мама продолжает то, что делала всегда - использует любую возможность, чтобы причинить мне боль.

Я не знаю, зачем она это делает. И не хочу уже знать.

Два года назад мне пришлось уехать. Мне поставили очень серьёзный диагноз, потом ещё один. Ковид наградил меня дополнительно осложнением на сердце. Я уже не могла обходиться без постоянного врачебного контроля. Сейчас состояние стабилизировалось, и я уже совсем было собралась вернуться к ней, когда узнала, как она поступила с моими кошками. Нет, я не могла забрать их с собой. Меня приютил муж, с которым мы разошлись, и его условием было: никаких животных. Он не был обязан меня пускать в свою квартиру, кормить и лечить, но сделал это, и я ему по гроб буду благодарна.

Маме не раз предлагали уехать оттуда. И я, и её племянник. Ответ всегда один: я буду умирать здесь. Значит, кто-то должен бросать всё и ехать сидеть рядом с ней до её конца. Неважно, что там нет ни работы, ни врачей, ни даже аптеки. Она так хочет - должно быть так, как она хочет. Даже если в итоге я умру там раньше, чем она.

Я туда больше не поеду. Мне хватило. Вот за кошками поеду. Уже сегодня вечером. Постараюсь найти. Не найду - заберу любых других с улицы.

Пожелайте удачи, что ли.

Я совершенно не понимала намёков - только прямые вопросы и указания. У меня не было никакого чутья на уместное и неуместное. Я с совершенно искренним восхищением могла сказать приехавшей в гости к родителям женщине, только что сделавшей химическую завивку, что она похожа на овечку. И потом очень удивлялась реакции - ну правда же, у овечек такие же милые кудряшки! Не выносила сидеть за общим столом на семейных застольях: там были совершенно незнакомые мне люди, которые говорили о совершенно непонятных мне вещах и других незнакомых мне людях. Я отчаянно скучала, потом тихо уползала и удирала заниматься своими, куда более интересными делами. Мне потом обязательно за это влетало, но исправить меня было невозможно, и это приводило маму в отчаяние.

"Что скажут люди?!"

Эту фразу я слышала всю свою жизнь и слышу до сих пор.

Однажды я не выдержала и сказала: "Я ни разу не слышала, чтобы люди спрашивали друг друга, что скажем мы. Почему мы должны беспокоиться, что они скажут?"

Получила длинную лекцию о том, как недопустимо я себя веду, но так и не поняла, что недопустимого было в моём вопросе.

Меня не били. Все наказания были исключительно словесными. Но у мамы-педагога был очень большой опыт и настоящий талант делать больно словами. Каждый раз мне очень хотелось, чтобы меня выпороли хоть вожжами до крови - только не вот эта вот словесная пытка.

Мне не разрешали дружить. Точнее, разрешали, но не с теми, с кем мне хотелось. Мне хотелось с теми, с кем я могла поговорить об интересующих меня вещах. О лошадях, например. А мама внушала мне, что дружить надо с теми, с кем выгодно. Этого я тоже не понимала. Обсудить пару найденных в сельской библиотеке книжек про лошадей и получить море удовольствия от общения - это же прямая выгода, разве нет?

В неполные шесть лет я впервые проехалась верхом на лошади. После этого те куклы, которых я еще не успела четвертовать, могли не опасаться за свою сохранность, котята постепенно перестали нервно вздрагивать, подпрыгивать и кидаться врассыпную при моем появлении, а бедная жаба спокойно ловила на свободе своих комаров - мне было уже не до них.

Собственно, первый опыт верховой езды был не самым удачным. Я напросилась "покататься" к пьяненькому мужичку, который ехал охлюпкой к магазину за водкой. Будь он трезвым, наверное, отказался бы. А так - взял. Поднял за руки и посадил перед собой.

Ехать оказалось очень неудобно. Лошаденка была тощая и заморенная, хребет торчал на ладонь, и очень скоро мне стало казаться, что меня вот-вот распилит пополам. Я заныла и запросилась вниз.

Мужичок меня ссадил, подтолкнул лошадь каблуками стоптанных сапог и потрусил дальше мелкой рысцой. Его острый хребет почему-то совсем не беспокоил. Я стояла, смотрела ему вслед и нюхала свои ладошки, серые от пыли и конского пота.

С этого дня я зачастила на конюшню. До нее было неблизко, особенно для маленькой девочки, но я каждый вечер являлась к возвращению табуна, карабкалась на ограду из длинных жердей и смотрела.

Конюшня располагалась за селом, между кладбищем и крутым склоном восточного холма, заросшего лесом. Вечером, когда солнце садилось за гряду холмов на западе, из-за леса доносился нарастающий гул. На вершине холма показывались белые, черные, рыжие крапинки, устремлялись вниз, а за ними появлялись все новые, пока склон холма не становился похож на обсыпанный разноцветной крошкой пасхальный кулич. От грохота копыт дрожала, отзывалась низким гулом земля, и в распахнутые настежь ворота загона вливалась лавина табуна.

Первым делом лошади спешили на водопой - к двум длинным желобам, которые каждый день наполняли свежей водой из артезианской скважины. Пили, шумно отфыркиваясь, потом разбредались по кормушкам. Я спускалась с изгороди и бродила между ними, оглаживая тяжелые головы, выпутывая из челок колючие репьи. Лошади терпели, хрустели овсом, время от времени норовили угоститься из соседней кормушки. Тогда начиналось выяснение отношений - визг, удары копытами, попытки цапнуть воришку крепкими желтыми зубами за холку... Несколько секунд сумятицы - и все кончалось так же внезапно, как началось.

После кормежки - в конюшню. Раньше лошадей оставляли на всю ночь на воздухе, но с некоторых пор стали запирать. То ли цыгане коня увели, то ли мальчишки повадились на ночные свидания верхом ездить - уже не упомню...

Загон пустел, я мчалась к изгороди, забиралась повыше и крепко обхватывала столб изгороди. Начиналось самое интересное... В распахнутые настежь ворота конюшни я видела, как возится возле центрального денника конюх. Там уже трещали от ударов копыт доски. Дверь отлетала, конюх проворно отскакивал в сторону, и по коридору, как пушечное ядро, мчался КОНЬ.

Я не помню даже его имени - так мало меня занимали тогда подобные вещи. Но если закрыть глаза...

Ах, каким он был красавцем, этот орловский рысак чистейших кровей! Серебристо-серый, в крупных яблоках, великанского роста и пылкого нрава... Застоявшийся за день, он вылетал из конюшни и отмерял круг за кругом вдоль изгороди, пока с атласных боков не начинала хлопьями слетать пена. Сколько себя помню, на нем никто никогда не ездил. Не было у нас таких седоков, что решились бы подчинить себе этого благородного зверя.

Он плыл вдоль изгороди, а я прижималась к столбику всем телом и задыхалась от священного восторга, когда в каком-то полуметре от меня проносилось самое прекрасное существо на свете. У меня и мысли не было проехаться на нем. Такая кощунственная идея в мою детскую головенку прийти никак не могла. Я просто любовалась им до полного самозабвения, пока не наступала ночь.

Набегавшегося и присмиревшего жеребца уводили в денник, а я бежала домой, смятенная и счастливая. И до самого утра смотрела удивительные сны...

Семейное предание гласит, что рифмовать я начала одновременно с тем, как начала говорить. Как только узнавала и могла произнести слова, которые можно срифмовать - обязательно это делала. Это я узнала уже от кровных родственников, но сама этого не помню, разумеется. Так что клясться на Библии, что это именно так, не буду. Тем не менее стихи я сочиняла с детства. И не только стихи.

Каждый вечер с первого до последнего выпаса мы, дети, собирались в центре села, чтобы встретить стадо. Коровы приходили то пораньше, то попозже - когда как, и мы сбегались пораньше, чтобы подольше посидеть на брёвнах, нагретых солнцем, поиграть и поболтать. Это было единственное общение, на которое мама не ругалась.

Читать я начала в 4 года - спасибо приёмным родителям, совершенно искреннее и очень большое. Они открыли мне возможность от мира, в котором мне всё было нельзя и я всё делала плохо, убегать в миры, где не было никаких запретов и ограничений, кроме пределов собственной фантазии. Один из моих сетевых знакомых говорит о себе, что он тварь, воспитанная книгами. Я в полной мере могу отнести эти слова к себе. Я читала или смотрела кино (в клуб на фильмы меня всё же отпускали), а потом сочиняла для себя продолжения или альтернативные версии. И делилась этим с детьми на наших вечерних посиделках.

Некоторые мои выдумки занимали по несколько вечеров, и меня слушали с интересом. Считали странной, дурочкой, но слушали.

Именно тогда у меня начал формироваться стиль повествования, из-за которого один очень дорогой мне человек сказал много лет спустя: "Дара, ты не писатель. Ты рассказчик". Я рассказываю миры...

До сих пор.

Мама на эти мои склонности реагировала с раздражением, но читать не запрещала. Ребёнок читает с 4 лет - это престижно. Вот пишет и сочиняет сам - это уже плохо, это странно, и вообще - что люди скажут? Вон грядка неполота, помидоры неполиты, пол не подметён, а она ерундой какой-то занимается!

В 4 классе папа подарил мне общую тетрадь, чтобы я записывала в неё свои стихи. Он относился к моим попыткам творчества с куда большим вниманием и интересом. Я была тогда очень горда - даже у старшеклассников общих тетрадей не было, а у меня есть! Я её очень берегла, и до сих пор она хранится среди моих рукописей. Если, конечно, мама не уничтожила её вместе с остальными черновиками...

Стихи рождались у меня так же естественно, как дыхание. Конечно, они были несовершенными, но чувство ритма у меня изначально было совершенным, я не делала ошибок в размере. Только с подбором слов были порой проблемы. А ещё они были совершенно не детскими.

Ночь рожденья. Из тучи - дождя водопад.

Небо режут косые молнии,

И глаза орленка на них глядят,

Любопытства и страха полные.

Дни проходят, словно течет вода,

С каждым взглядом мир все огромнее,

И орленок просится из гнезда,

Неокрепшие крылья пробуя:

- Мама, волны сизого ковыля

Вдаль бегут, зовут, за собой маня...

Я не ведал, как хороша Земля!

Отпусти меня, отпусти меня...

Сердце матери - словно птенец в руке,

Сжалось в страхе, в тоске, в отчаянье...

Только как бы ни было больно ей,

А настала пора прощания.

Вырос сын - его не удержать в гнезде,

Рвется, тянется в небо синее...

Только в первом полете, на высоте

Проверяются крылья орлиные.

Над пустым гнездом поднялась звезда...

То трава шумит, иль дожди звенят?

Это плачет мать: - Налетит беда -

Позови меня, позови меня!..

Улетел сынок. Годы протекли.

Ветер крылья ломал - и радовал.

То под облаком - то почти в пыли,

Поднимался к звездам - и падал он.

И упругому ветру он другом стал...

Но однажды полночью темною

Вдруг припомнился шумный дождя обвал

И косые синие молнии.

Сын рванулся в небо: - Домой, домой! -

Но молчала трава могильная...

И от крика дрогнул свод голубой:

- Ты прости меня, ты прости меня!..

Жизнь не ждет... И настала рожденья ночь,

Побежали дни, как в реке вода.

Подросла и окрепла малютка-дочь,

Заглянула вниз через край гнезда...

Там бежали в даль волны ковыля,

На ветру звеня, за собой маня...

- Я не знала, как хороша Земля!

Отпусти меня, отпусти меня!..

Эти стихи я принесла с огорода в пятнадцать лет. У меня не было бумаги, но у мамы в сумке нашлась ручка, и я исписала себе все ноги, чтобы сохранить приходящие в голову строки. И всегда у меня под подушкой лежали тетрадка и карандаш, потому что стихи могли прийти во сне - и если я не записывала их, они забывались и исчезали навсегда.

Только когда я начала занимать места на конкурсах, мама начала менять гнев на милость.

И приписывать мои заслуги своему воспитанию, естественно.

Хотя тут она была совершенно ни при чём.

Продолжение следует.

Однажды я наткнулась в сети на вопрос о том, какие самые тёплые воспоминания связаны с родителями. Мне не пришлось много вспоминать там, где дело касалось папы. Он везде брал меня с собой: в лес за грибами, на покос, пасти коров (да, в детстве я пасла коров))), на рыбалку. Он меня учил работать с инструментами, первую розетку я поменяла под его контролем в 6 лет. В 10 я училась колоть дрова колуном (тогда ещё не было газового отопления). И он учил меня готовить. Мама тоже пыталась, но её обучение сводилось к "ты всё делаешь не так", а на объяснения у неё не было то ли времени, то ли терпения. Я не могу её за это осуждать. Когда я вспоминаю, сколько она работала и делала по дому, мне становится страшно - я в таком режиме не протянула бы и недели. Папа объяснял всё очень просто и понятно. Были забавные моменты, когда, например, он перепутал сливочное масло с плавленым сыром и ждал, пока это растает на сковородке, чтобы показать мне, как жарить отбивные котлеты)

С мамой я смогла вспомнить только один эпизод. Мы ехали из соседнего села, была уже глубокая ночь, машина заглохла. И нам пришлось идти несколько километров пешком. Было прохладно, мама укрыла меня своей кофтой. Это был единственный в моей жизни случай, когда я почувствовала, что мама меня любит.

Единственный.

Всю остальную жизнь были только требования, требования, требования. Упрёки за всё, что я делала, и за всё, чего я не делала. За всю мою жизнь мама не похвалила меня ни разу. Когда я однажды в отчаянии спросила, зачем меня вообще взяли, раз я такая плохая, в ответ услышала: чтобы было кому ухаживать в старости. Ни слова о любви. Ни слова о том, что хотя бы хотелось иметь детей. Я была статусной вещью. Бракованной статусной вещью.

Всю мою жизнь, начиная с с 6-7 лет, я слышала, что моя кровная родня - это очень плохие люди, что среди них нет ни одного приличного человека. Что меня навязали. Что у меня "поганые михайловские гены". Что из меня никогда не выйдет человека. Что я пойду по рукам, как моя тётушка Таня. И так далее, и тому подобное. Начиная с начальных классов мои карманы, портфель, вообще все мои вещи постоянно обыскивали. У меня не было ничего, что я могла бы считать безусловно своим. То, что мне подарено, могли просто забрать и отдать другим - им нужнее. С десяти лет я начала слышать в свой адрес слово "шалава" и обвинения в том, что я лезу к мальчикам. Мальчики, к слову, лезли ко мне, и я дралась до крови, чтобы отбиться - но виновата всегда была я.

Когда в моей шкатулке была найдена записка для одного из мальчишек, в которой я просила оставить меня в покое, я узнала о себе очень много новых слов. Я их не поняла и мне пришлось попросить одноклассниц объяснить, что означает "ебаться". Мне объяснили. Меня чуть не вытошнило. Да, в семидесятых в деревне я не знала значения матерных слов, потому что их не слышала. Тогда было не принято разговаривать матом.

Тогда же, в 3-4 классе, у меня начали болеть и опухать суставы пальцев. У меня предположили авитаминоз и лечили витаминками, пока спустя полтора года врач из райцентра не обратила внимания на мои руки. Тогда уже были затронуты суставы запястий, и я жаловалась на очень сильную боль, когда выжимаю половую тряпку. Мама утверждала, что я вру и притворяюсь, потому что я очень ленивая и не хочу мыть пол. Врач попросила меня выйти.

Я не знаю, что она сказала маме, но после этого разговора меня начали лечить от ревматоидного полиартрита. К сожалению, уже довольно запущенного. Но хотя бы дальше ему распространиться не дали.

Но моральные издевательства не прекратились. В 12 лет мама запретила папе заниматься мной. Я до сих пор помню тот момент, когда он сказал, что мама не хочет, чтобы он учил меня чему-то или брал с собой, потому что я девочка, и учусь не тому, что нужно. Мой мир тогда просто рухнул. Меня предали. У меня отняли единственное, что давало мне опору. Папу я простила, потому что очень любила его. Но забыть вот эту пустоту и холод внутри не смогла.

Те, кто меня видел в реале, знают, что у меня лысина во всю макушку. На вопросы я обычно отвечаю, что это гормоны, или лекарства так подействовали. На самом деле всё совсем иначе.

Я вырвала волосы сама. Я рвала их с 12 лет, потому что мне больше не за что было держаться. Я не могла покончить с собой, хотя очень хотела это сделать. Жить было невыносимо. Но меня взяли, чтобы я помогала и потом в старости ухаживала за ними. И я не могла этого сделать. Потому что я знала о себе, что я сделаю то, чего от меня хотят. А если я умру и они возьмут другого ребёнка, то, во-первых, этот ребёнок будет страдать так же, как я. А во-вторых, вдруг он окажется тоже плохим, и вместо того, чтобы ухаживать за ними в старости, бросит их?

И я терзала себя. Вырывала волосы. Зажигала спички, задувала пламя и втыкала горячие головки в руки. Царапала плечи острыми деревяшками и камнями - потом перестала это делать, потому что мне сказали, что так можно заразиться столбняком. Я взяла в библиотеке энциклопедию, почитала про столбняк и прекратила. Я не могла позволить себе умереть.

Но жечь себя и вырывать волосы не прекратила.

Здесь было немного научных данных, но я решила прислушаться к мнению читателей и убрать их. В конце концов, что такое трихотилломания, каждый может нагуглить сам, если захочет. Для самой истории достаточно, если я упомяну, что в моём случае имела место наиболее распространённая причина: непомерно завышенные требования, тотальный контроль, постоянные порицания, холодность со стороны матери и развившийся на их почве невроз.

Продолжение следует.