DanVarlashin

— Ну куда едешь!

— Слышь, отстань, дядь!

Тот проезжает вперёд, показывая у кого власть на повороте. Молодой водитель! Вот бы ему показать как со старшими общаться!

— У тебя ещё молоко под шубой не обсохло! Посторонись, мне торопиться надо!

— А мне, что-ли, не надо?! Пошёл ты!

Пластинки на сидениях под палящим солнышком греются и слышат лишь гудки вокруг.

Наш водитель выходит из кареты и идёт к багажнику. Достаёт оттуда граммофон и радио и садится обратно.

Берёт первую пластинку, ту, что спереди, открывает её и вставляет в граммофон. Звучит какой-то джазовый исполнитель, местный, выпустившийся из этой консерватории. Ломанный ритм, диссонансы, трубы и барабан на главном фоне. Соло на барабане не даёт уснуть.

— Грёбаный Джон Воссон...

Музыка звучит лишь фоном, отдаваясь в мозгах нашего водителя. Он в ритм жмёт на гудок, сильно желая обматерить каждого водителя перед ним в пробке.

Смотрит налево, а там новые пятиэтажные дома. Киоск с квасом, пивом и импортный автомат с газировкой.

Стук в окно. Приоткрывает дверцу. Там ребёнок, не совсем маленький, но пока что не взрослый.

— Не дадите пару златых на бочонок кваса?

Наш водитель суёт руки в карманы, и достаёт две златых: 2 ворто и 5 ворто.

— Держи, больше нету.

— Спасибо, дядя!

И убежал.

Граммофон погромче, и куда-нибудь рядом, например на соседнее сидение, на стопку пластинок.

Трубы дают последний аккорд. Песня кончается, звучит следующая. Те же самые методы, но музыка звучит всё свободнее и свободнее. Без слов. Одни лишь ноты и напряжение.

Пробка перед водителем заканчивается. Он убирает руки с руля, кладёт их на ноги и закрывает глаза. Кареты позади начинают гудеть, а он лишь прибавил звук граммофона и сидит, убаюкиваемый джазом и наплевавший на дорогу.

— А вон, быка с первого этажа поднимите, или сами спуститесь. — лиса ехидно захихикала. — Он только рад будет выпить. Мать у него злющая мымра, ремнём его бьёт как будто он ребёнок. А так, вдруг прокатит, он хоть выпьет разок с кем-то кроме мамки.

— Ой, лиса, ну не неси хрень. — ёж доливает пиво в стаканчик. Вздыхает, думает о завтрашней смене в офисе, и опять поникает. — С ним пить себе во вред.

— А когда это пиво полезным стало? — медведь кладёт бутылку на ступень и сладко потягивается. — Я со своим медицинским скажу, что это плохо.

— О, хирург проснулся. Может печень мою починишь? — ёж, чуть-чуть встрепенувшись, поднимает иголки, но не судьба им больше колоть прохожих. Дышит тяжело, будто реально бросится на медведя.

— А что там чинить, дуриан. Слезай с сивухи и иди чини жизнь.

— Ой, без советов обойдусь.

Лиса берёт стакан, поднимает вверх.

— Тост, друзья!

Медведь выпрямляет ноги и задевает стоящую бутылку. Та летит два лестничных пролёта и разбивается о перила. Лиса оборачивается и смотрит, как осколки летят с четвертого до первого этажа.

— Пизде-е-ец...

— Ох ты ж... Ну всё, косолапый, реально пиздец!

— Тост! Дай Бог мы будем впредь тут собираться и запивать тоску!

— Будем! — говорит ёж, поднимая полупустой стаканчик.

— Будем! — отвечает медведь, чокаясь ещё одной бутылкой тёмного. Эта бутылка последняя, поэтому медведь пьёт её медленно.

С третьего этажа открывается дверь. Выходит кот, отрыгивая что-то нечленораздельное. Глаза красные, шерсть дыбом, и детский крик из квартиры.

— Суки блять! Я сейчас сов вызову! Разошлись нахуй! Одиннадцать ночи, у меня дети спят!

Лиса допивает пиво залпом, бросает стакан на лестничную площадку ниже и поднимается к себе. Медведь и ёж спускаются, пинают стакан лисы в угол у лифта и расходятся по квартирам.

#ОткрытыйГород

А он смеётся, гладит её, фоткает и, сквозь мои слёзы и мольбы, отпускает её. А я не понимаю, почему его смешно. Ведь рыбе больно!

Прижимает к себе и гладит по моей маленькой голове.

—Сына, всё будет с ней хорошо.

И я верю. Папа не врёт. И никогда не врал. И теперь не соврёт! Он вернётся, вот увидите!

А до этого он с мамой кричал. Она била посуду, он громче кричит, что она с ума сошла. А потом он ушёл. Я бегу к маме, заплаканный, прижимаюсь к её ноге.

—Мам, а папа вернётся?

—Да, вернётся. Не бросит же он тебя.

Говорит тихо, почти навзрыд, но не врёт. Вечером он пришёл с синяком, зашёл в комнату, плюхнулся на кровать и захрапел.

Мама в слезах, бежит к нему, а я в кровати, накрытый, разглядываю узоры на настенном ковре. Они говорят тихо, я ни слова не понимаю, но скоро засыпаю.

Утром ничего. Всё как было, кроме синяка папы. Он мне не сказал откуда, а я не стал приставать. Взрослые не любят, когда им надоедают с вопросами.

А в чемодан он сложил всё, что ему надо было. Одежда, большие железки для пушки, медальки и возможно ещё что-то. Я мельком видел, и после чемодан не открывал.

А чемодан то старенький. Ещё от деда моего деда. Прапрапрапра... Ой, ошибся. Я забыл как считать "пра".

А вдали шум. Какой-то механический. Птицы кричат, улетают, деревья падают и ломают друг друга.

Я беру бутылку и допиваю последние капли воды. Если папа сегодня не вернётся, то сбегаю домой и попью ещё. Дома кран. И хлеб, свежий, только из печи. А сейчас я жду папу. Он вернётся! Я хочу, чтобы он вернулся!

Однажды, до ссоры, наш сосед пришёл пьяным. Бил по забору кулаками, звал папу на разговор. Рядом стоит моя мама и жена соседа. Обе в слезах, а папа бьёт соседа. Берёт его, душит, избивает, удар за ударом. Я жмусь к маме, она обнимает меня и вытирает слёзы о мою майку.

—Вот же сволочь...

И эта тётя рядом стоит, кричит, чтобы они остановились. А сосед всё кричит про то, что папа воспользовался кем-то, пока его не было. Оба в крови.

—Мама, мне страшно!

—Всё будет хорошо, сыночек.

К нам подъезжают люди в форме. Вроде их зовут полиция. Отводят нас в сторону, успокаивают, а папу с соседом разнимают. Мама кладёт меня на свои колени, легонько бьёт ладонью по плечу. Я засыпаю у неё на коленях, а просыпаюсь в кровати дома.

Но папы не было потом три дня. Видимо полицаи взяли папу к себе. Но он вернулся.

И сейчас вернётся.

За моей спиной слышны выстрелы. Я хватаю чемодан и прячусь под лавочку в обнимку с ним.

Папа сказал, что война до нас не дойдёт. Я верю папе и верю, что он вернётся!

Ну куда ты горячий хлеб без рукавиц? Придурок.

А что за стеной? А за метровой толщей никого. Там — школа и колледж. Там — пьянки и шконка. А теперь обычный хлеботворец. Прошлое имеет роль только при приёме на работу.

Но он это заслужил, и в этом уверован. Ничто так не тяготит человека, как его прошлое. После нескольких лет наглости жизнь отняла его огонь. Этот же огонь он разжигает в печах чтобы испечь пару сочных булок и буханок.

—Где хлеб блять!?

—Щас! Щас!

А пекарь стоит над краном с холодной водой и тушит свои ожоги и пламенную голову. Здесь невыносимо. Омерзительно.

Работа убивает человека, от работы кони дохнут. Но безденежье куда более явственный двигатель, нежели медленное гниение. Ты можешь гнить, только если получишь пару сотен тысяч в наследство от кого-нибудь из семьи.

Нет, навряд ли. Даже деньги не помогут тебе встать на ноги после того, как ты пролежал несколько лет в глубокой яме. Мир идёт дальше, а ты спешно пытаешься его догнать.

Я опоздал. Я не шёл с миром в ногу.

—Ёб твою мать! Неси хлеб! Клиенты ждут!

Этот урод со своей прыщавой мордой вваливается на кухню и видит, как горе-пекарь стоит и дрожит под напором холодной воды, стекающей по его голове, вися на кране. Ещё немного подрожав, кран отрывается от стены. Хрясь! И сильный напор воды начинает затапливать всё помещение! Во все стороны бьёт! А я лежу в луже, чувствуя, как мне всё холоднее и холоднее.