DanVarlashin

Мы все фантазировали. Кто-то о простом, а кто-то о слишком высоком, как он. Он только зубрил всё подряд. И что толку?

От знаний нет толку, если ты их не используешь. Вот и он, видимо, наконец-то это понял. Сидит, хлебает суп среди таких же обычных людей. Только я провёл детство на улице с друзьями, а он дома, как ручной зверёк.

Из своего рюкзака он достаёт контейнер с ягодами. Время идёт, а его ягоды всё никак не кончатся.

Жуёт их потихоньку.

А я гляжу на него. Глазею. Он опять видит мой взгляд и берёт тарелку в руки. Встаёт, спотыкается о ножку стола и тарелка падает перед ним, вдребезги разбивается.

Он быстро встаёт, поправляет свою рубашку и, схватив контейнер и рюкзак, спешит к выходу. Он не смотрел на меня. Наоборот, отвернулся и смотрел в стену.

Я не окликаю его. Этого не произойдёт. Хочу, чтобы он поскорее ушёл.

Вышла уборщица и, увидев разбитую тарелку, жалуется коллегам, что это уже шестая за неделю. Те ругают парня нечленораздельными ругательствами и замолкают.

Кто-то в зале даже перестал жевать на минуту, но после продолжил жевать.

Веня. Сраный Веня. До сих пор остался таким же неуклюжим. А мы ведь говорили учителям, что ты спотыкался и ронял вещи в окно! А они не верили. Дураки.

Поднимаю бутылку над своей головой.

— Будем! За это сраный мир, где всё продаётся и покупается!

И из-за нервного тика отпускаю её. Она летит все девять этажей, но из-за позднего времени под окнами никого не было. Мне так показалось.

— А тут красиво, да?

Справа от меня, облокотившись на эти же перила, стоял сосед со второго этажа.

— Ты чего злишься?

— Да ничего! Заебало уже всё! Сегодня уволили с работы.

Беру третью бутылку. Открываю её. Вкушаю вкус пшеницы на языке и продолжаю свою речь.

— Из такой же пшеницы делали тесто, которым я готовил хлеб. Мрази. Ещё и штраф дали за поломку крана.

— Так а злишься-то чего?

Полбутылки как не бывало. Стою, гляжу на довольные лица этих обывателей. Никто же не поднимет свою задницу для решения реальных проблем! Пока всем комфортно, можно терпеть.

— Хрен его знает.

Второй половины бутылки тоже нет. Кидаю её дальше, шугая голубей. Бутылка разбивается, и её осколки будят всех котов на крыше.

— Устал я, выплеснуть хочется всё это.

Сосед достаёт гранёную рюмку и бутылку водки из внутреннего кармана куртки. Наливает себе пятьдесят грамм и опрокидывает в себя.

— Как я тебя понимаю.

А люди там вдали реально думают что за что-то сражаются. Все их ценности и идеи поместятся на дискете, не более.

Бесят все, даже те, кто что-то делает. И кто ничего не делает тоже бесят.

— Водку будешь?

— Буду.

Опрокидываю рюмку в себя, и продолжаю наблюдать за тем фонтаном.

— Сёдня праздник что ли?

Сосед наливает мне вторую рюмку.

— Да хрен их знает. Пей давай, нахер это всё.

Бывает, что вспоминаешь друзей. Да-а, хороших друзей. Кто-то учил, кто-то вредил, кто-то врал, а кто-то убивал. И так сидишь, вспоминаешь их и думаешь: "А как я там оказался?"

Бывает, что разглядываешь ковёр, висящий на стене гаража. Каждый узор уже наизусть знаешь, ведь сидя за столом этот ковёр режет почти слепые глаза.

Бывает, что смотришь на бельевую верёвку, и представляешь её на шее. Как бы это парадоксально ни звучало, там ей самое место.

Бывает, выйдешь рано-рано, посмотришь на дом, в котором жил раньше, с номером сто тринадцать, и в знакомое окно, в которое глядел раньше.

Бывает, выпьешь весь алкоголь. Уткнёшься головой в стол. И достанешь из нижнего ящика пистолет. Шестизарядный, но хватит и одного.

А вокруг, иы только вдумайся, всё ещё тишина.

Бах!

Не бывает этого всего, и не было никогда.

— Ну куда едешь!

— Слышь, отстань, дядь!

Тот проезжает вперёд, показывая у кого власть на повороте. Молодой водитель! Вот бы ему показать как со старшими общаться!

— У тебя ещё молоко под шубой не обсохло! Посторонись, мне торопиться надо!

— А мне, что-ли, не надо?! Пошёл ты!

Пластинки на сидениях под палящим солнышком греются и слышат лишь гудки вокруг.

Наш водитель выходит из кареты и идёт к багажнику. Достаёт оттуда граммофон и радио и садится обратно.

Берёт первую пластинку, ту, что спереди, открывает её и вставляет в граммофон. Звучит какой-то джазовый исполнитель, местный, выпустившийся из этой консерватории. Ломанный ритм, диссонансы, трубы и барабан на главном фоне. Соло на барабане не даёт уснуть.

— Грёбаный Джон Воссон...

Музыка звучит лишь фоном, отдаваясь в мозгах нашего водителя. Он в ритм жмёт на гудок, сильно желая обматерить каждого водителя перед ним в пробке.

Смотрит налево, а там новые пятиэтажные дома. Киоск с квасом, пивом и импортный автомат с газировкой.

Стук в окно. Приоткрывает дверцу. Там ребёнок, не совсем маленький, но пока что не взрослый.

— Не дадите пару златых на бочонок кваса?

Наш водитель суёт руки в карманы, и достаёт две златых: 2 ворто и 5 ворто.

— Держи, больше нету.

— Спасибо, дядя!

И убежал.

Граммофон погромче, и куда-нибудь рядом, например на соседнее сидение, на стопку пластинок.

Трубы дают последний аккорд. Песня кончается, звучит следующая. Те же самые методы, но музыка звучит всё свободнее и свободнее. Без слов. Одни лишь ноты и напряжение.

Пробка перед водителем заканчивается. Он убирает руки с руля, кладёт их на ноги и закрывает глаза. Кареты позади начинают гудеть, а он лишь прибавил звук граммофона и сидит, убаюкиваемый джазом и наплевавший на дорогу.

— А вон, быка с первого этажа поднимите, или сами спуститесь. — лиса ехидно захихикала. — Он только рад будет выпить. Мать у него злющая мымра, ремнём его бьёт как будто он ребёнок. А так, вдруг прокатит, он хоть выпьет разок с кем-то кроме мамки.

— Ой, лиса, ну не неси хрень. — ёж доливает пиво в стаканчик. Вздыхает, думает о завтрашней смене в офисе, и опять поникает. — С ним пить себе во вред.

— А когда это пиво полезным стало? — медведь кладёт бутылку на ступень и сладко потягивается. — Я со своим медицинским скажу, что это плохо.

— О, хирург проснулся. Может печень мою починишь? — ёж, чуть-чуть встрепенувшись, поднимает иголки, но не судьба им больше колоть прохожих. Дышит тяжело, будто реально бросится на медведя.

— А что там чинить, дуриан. Слезай с сивухи и иди чини жизнь.

— Ой, без советов обойдусь.

Лиса берёт стакан, поднимает вверх.

— Тост, друзья!

Медведь выпрямляет ноги и задевает стоящую бутылку. Та летит два лестничных пролёта и разбивается о перила. Лиса оборачивается и смотрит, как осколки летят с четвертого до первого этажа.

— Пизде-е-ец...

— Ох ты ж... Ну всё, косолапый, реально пиздец!

— Тост! Дай Бог мы будем впредь тут собираться и запивать тоску!

— Будем! — говорит ёж, поднимая полупустой стаканчик.

— Будем! — отвечает медведь, чокаясь ещё одной бутылкой тёмного. Эта бутылка последняя, поэтому медведь пьёт её медленно.

С третьего этажа открывается дверь. Выходит кот, отрыгивая что-то нечленораздельное. Глаза красные, шерсть дыбом, и детский крик из квартиры.

— Суки блять! Я сейчас сов вызову! Разошлись нахуй! Одиннадцать ночи, у меня дети спят!

Лиса допивает пиво залпом, бросает стакан на лестничную площадку ниже и поднимается к себе. Медведь и ёж спускаются, пинают стакан лисы в угол у лифта и расходятся по квартирам.

#ОткрытыйГород

А он смеётся, гладит её, фоткает и, сквозь мои слёзы и мольбы, отпускает её. А я не понимаю, почему его смешно. Ведь рыбе больно!

Прижимает к себе и гладит по моей маленькой голове.

—Сына, всё будет с ней хорошо.

И я верю. Папа не врёт. И никогда не врал. И теперь не соврёт! Он вернётся, вот увидите!

А до этого он с мамой кричал. Она била посуду, он громче кричит, что она с ума сошла. А потом он ушёл. Я бегу к маме, заплаканный, прижимаюсь к её ноге.

—Мам, а папа вернётся?

—Да, вернётся. Не бросит же он тебя.

Говорит тихо, почти навзрыд, но не врёт. Вечером он пришёл с синяком, зашёл в комнату, плюхнулся на кровать и захрапел.

Мама в слезах, бежит к нему, а я в кровати, накрытый, разглядываю узоры на настенном ковре. Они говорят тихо, я ни слова не понимаю, но скоро засыпаю.

Утром ничего. Всё как было, кроме синяка папы. Он мне не сказал откуда, а я не стал приставать. Взрослые не любят, когда им надоедают с вопросами.

А в чемодан он сложил всё, что ему надо было. Одежда, большие железки для пушки, медальки и возможно ещё что-то. Я мельком видел, и после чемодан не открывал.

А чемодан то старенький. Ещё от деда моего деда. Прапрапрапра... Ой, ошибся. Я забыл как считать "пра".

А вдали шум. Какой-то механический. Птицы кричат, улетают, деревья падают и ломают друг друга.

Я беру бутылку и допиваю последние капли воды. Если папа сегодня не вернётся, то сбегаю домой и попью ещё. Дома кран. И хлеб, свежий, только из печи. А сейчас я жду папу. Он вернётся! Я хочу, чтобы он вернулся!

Однажды, до ссоры, наш сосед пришёл пьяным. Бил по забору кулаками, звал папу на разговор. Рядом стоит моя мама и жена соседа. Обе в слезах, а папа бьёт соседа. Берёт его, душит, избивает, удар за ударом. Я жмусь к маме, она обнимает меня и вытирает слёзы о мою майку.

—Вот же сволочь...

И эта тётя рядом стоит, кричит, чтобы они остановились. А сосед всё кричит про то, что папа воспользовался кем-то, пока его не было. Оба в крови.

—Мама, мне страшно!

—Всё будет хорошо, сыночек.

К нам подъезжают люди в форме. Вроде их зовут полиция. Отводят нас в сторону, успокаивают, а папу с соседом разнимают. Мама кладёт меня на свои колени, легонько бьёт ладонью по плечу. Я засыпаю у неё на коленях, а просыпаюсь в кровати дома.

Но папы не было потом три дня. Видимо полицаи взяли папу к себе. Но он вернулся.

И сейчас вернётся.

За моей спиной слышны выстрелы. Я хватаю чемодан и прячусь под лавочку в обнимку с ним.

Папа сказал, что война до нас не дойдёт. Я верю папе и верю, что он вернётся!

Ну куда ты горячий хлеб без рукавиц? Придурок.

А что за стеной? А за метровой толщей никого. Там — школа и колледж. Там — пьянки и шконка. А теперь обычный хлеботворец. Прошлое имеет роль только при приёме на работу.

Но он это заслужил, и в этом уверован. Ничто так не тяготит человека, как его прошлое. После нескольких лет наглости жизнь отняла его огонь. Этот же огонь он разжигает в печах чтобы испечь пару сочных булок и буханок.

—Где хлеб блять!?

—Щас! Щас!

А пекарь стоит над краном с холодной водой и тушит свои ожоги и пламенную голову. Здесь невыносимо. Омерзительно.

Работа убивает человека, от работы кони дохнут. Но безденежье куда более явственный двигатель, нежели медленное гниение. Ты можешь гнить, только если получишь пару сотен тысяч в наследство от кого-нибудь из семьи.

Нет, навряд ли. Даже деньги не помогут тебе встать на ноги после того, как ты пролежал несколько лет в глубокой яме. Мир идёт дальше, а ты спешно пытаешься его догнать.

Я опоздал. Я не шёл с миром в ногу.

—Ёб твою мать! Неси хлеб! Клиенты ждут!

Этот урод со своей прыщавой мордой вваливается на кухню и видит, как горе-пекарь стоит и дрожит под напором холодной воды, стекающей по его голове, вися на кране. Ещё немного подрожав, кран отрывается от стены. Хрясь! И сильный напор воды начинает затапливать всё помещение! Во все стороны бьёт! А я лежу в луже, чувствуя, как мне всё холоднее и холоднее.