AlexsKnows

В Цветочном городе пахло не цветами. Пахло углëм, машинным маслом и вечной усталостью, которая вместе с бесконечной пылью оседает на подоконниках серых пятиэтажек. В одном из таких домов жил Незнайка.

Вылинявшая синяя шляпа с прожогами на полях висела на вешалке у входа.  Иногда, распивая с Винтиком и Шпунтиком после смены, Незнайка показывал на нее пальцем и говорил: «А помнишь?» Они хмыкали — помнили. Но особо вспоминать было некогда. Завтра в шесть подъем.

Незнайка работал на заводе по производству болтов. Смена с 8:00 до 20:00. Начальник цеха Грубус — здоровенный детина  с помятым лицом.

Работа простая: стоит конвейер, ползут заготовки. Надо брать, класть под пресс, нажимать кнопку. И снова. И снова. Шесть тысяч раз в день. Мысли отключаются. В голове гудит, как в трансформаторной будке. Иногда, в пересменок, он смотрел на жёлтую смазку под станком и думал, что это и есть истинная суть всего: тихая, липкая, никому не нужная.

Однажды, на завод приехала комиссия. Ходили важные, в белых касках. Один остановился у Незнайкиного станка.
— Работник! Как производительность?
Незнайка посмотрел на него пустым взглядом.
— Болты идут, — сказал он. — Шесть тысяч.
— Молодец! — сказал начальник. — Верим в тебя! Ты — важное звено!
Когда они ушли, Грубус фыркнул: «Звено. В цепи. А цепь — в говне». Незнайка сплюнул и кивнул. Они поняли друг друга.

Болт №47Ж через месяц становился частью чего-то большего. Что это было, Незнайка не знал. Знал только счет в сберкассе, который к 25-му числу должен быть пополнен ровно на 17 тысяч и 345 цветиков. Ипотека.

Квартиру он купил, точнее, взял в долг у банка на сто лет вперед, в новом районе, который назывался «Солнечный». Солнца там не было, только ветер с промзоны и кривые саженцы, похожие на прутики. Но это была его крепость. Две комнаты (на перспективу), кухня-ниша и вид на точно такой же подъезд напротив, в котором точно так же пахло кошачьей тоской и штукатуркой.

По вечерам он смотрел в окно, курил и думал. Мысли были короткими, рублеными, как движения у станка. «Завтра сметаны купить. Кран на кухне подтекает. Надо бы. Квитанцию за свет. Опять повысили». Поэзия кончилась. Остался ритм. Стук станка. Тиканье счетчика.

Иногда прорывалось. Например, когда Пончик, разбогатевший на сети мини-пекарен «У Пончика», закатывал пир на весь город. Незнайка приходил, пил его дорогой коньяк, хватал его за жилетку и хрипел: «Понч, а помнишь, как мы на ракете?» Пончик, отпуская золотую цепочку в глубь рубашки, отвечал: «Бредишь, брат. Никогда мы на ракете не летали. Спишь мало».

Пересеклись как-то с Сиропчиком. Тот разжирел, в малиновом пиджаке ходит.
— Незнайка, ты ли это? Что с тобой?
— Я, — как несмазанная уключина проскрипел Незнайка. — Ничего. Работаю. Плачу.
— Что платишь?
— Всё плачу, — уточнил Незнайка и пошёл в другую сторону, ускорив шаг.

Однажды зимой, возвращаясь со второй смены, Незнайка поскользнулся и упал прямо в грязный сырой сугроб возле своего «Солнечного». Лежал и смотрел в черное небо, в котором не было  звезд, только рыжий отсвет заводских горелок. И вдруг он засмеялся. Тихо, потом все громче. Его трясло в холодном сугробе.
Он смеялся над тем,что когда-то боялся пришельцев с Луны. Какие, к черту, пришельцы? Самый страшный пришелец сидел в папке с гербовой печатью и каждый месяц требовал свою дань. «Зелёный Банк Солнечного города».

Он встал, отряхнулся, дошел до своей парадной. Вставил ключ в дверь, вошëл. Тишина. Его крепость. Его клетка.

Подошел к вешалке, взял с неё синюю шляпу. Стряхнул пыль, надел и встал перед купленным в кредит зеркалом на комоде.
Оттуда на него смотрел коротышка с уставшими глазами, в вечной рабочей спецовке, а на голове у него болталась дурацкая, наивная синяя шляпа.
«Все нормально, — сказал он своему отражению. — Платеж внесен. Крыша есть. Завтра на работу».

Снял шляпу, аккуратно повесил еë на место. Завел будильник. И пошел спать. Завтра в шесть подъем.

Какие ещё клише упустил?

Вечер в этом городе всегда пахнет вчерашним дождем и чужими надеждами. Я вышел за хлебом. Просто за хлебом. В этом была вся моя незамысловатая трагедия – буханка черного, как сама ночь. В кармане скрипело тоскливое одиночество и 60 рублей. Ровно на хлеб и не больше.

Магазин «Гастроном №4» был местом, где свет умирал, попадая на линолеум. За кассой сидела она. Не женщина, а тип. Лицо, вылепленное из скуки и рабочей смены, волосы убраны в небрежный пучок, как последние иллюзии. Глаза, за которыми простирались километры серых будней.

– Хлеб, – бросил я, поставив буханку на ленту.

Она тыкала в кассу пальцем с облупившимся лаком. Машина щелкнула, зажглась цифра: 60 рублей 40 копеек. Приговор.

Я выложил свои шестьдесят. Монеты звякнули, как кандалы.
–Сорока не хватает, – сказал я, и в голосе прозвучала вся горечь положения.

Она посмотрела на меня. Взгляд был пустым, но в этой пустоте сквозило что-то… вечное. Потом ее пальцы снова задвигались по клавишам. Кассовый аппарат, эта механическая совесть города, хрипло прокашлялся и выплюнул чек.

– С вас 59.90, – равнодушно произнесла она, беря мои шестьдесят. Ее рука сама собой потянулась в ящик со сдачей. – Ваша сдача – десять копеек.

Я замер. Время сжалось в тугую пружину. Она не досчитала . Она не досчитала, а я – получил. Получил свой хлеб и десять копеек сверху. Целых десять. Сорок, которых у меня не было, превратились в десять, которые у меня теперь были.

Я взял хлеб и звенящую монету. Десять копеек жгли ладонь, как украденный бриллиант.
–Спасибо, – пробормотал я, но это было не благодарность. Это было прощание.

Я вышел на улицу, впитывая сырость ночи. В кармане лежала не монета, а улика. Я был соучастником. Соучастником идеального преступления. Она обокрала систему на пятьдесят копеек, а в плюсе остался я. Купил хлеб, заплатив частью своей невинности.

Город смотрел на меня миллионом слепых окон. Где-то там, за прилавком, она продолжала свое дело, не ведая о сговоре. А я шел домой, сжимая в руке теплый хлеб и холодную монету. Идеальное преступление.

Оно всегда начинается с мелочи. С каких-то жалких десяти копеек. А заканчивается… а кто его знает, чем оно заканчивается. У меня как раз есть время подумать. За ужином. С хлебом.

Жила у нас в деревне бабка. Афиной звали. Имя-то, конечно, редкое, книжное, не наше. Сама же она – самая что ни на есть простая, деревенская, от земли. Всю жизнь, как ломовая лошадь, впроголодь, в работе бесконечной. Мужик её давно помер, детишки поразлетались кто куда – в город, подальше от этой нищеты колхозной.

Жила одна в старенькой избёнке, почерневшей от времени да печного дыма. Зайдёшь – темнота, духота. Стены, как сажами вымазаны. Печь вечно дымит, недотопка. А посреди этой черноты – она, бабка Афина. Маленькая, ссохшаяся, вся в морщинах, будто яблоко печёное. Глаза только живые. Умные какие-то, светлые, хоть и усталые до нельзя.

Разговорчивая была необычайно! Словно наверстывала всю молчаливость своей тяжкой жизни. Как заведёт – не остановишь. Про старину, про войну, про то, как жилось – прямо поток. И всё с подробностями, с мельчайшими деталями. Слушаешь, а самому неловко: ну как она, вся измождённая, каждую мелочь-то помнит?

И молитвы... Ох, и молилась же бабка! Не так, как в церкви, а по-своему, по-домашнему. Шептала что-то, кланялась низко перед образами, зажжённой лучиной крестила углы в избе – от нечисти, видать. Словно разговаривала с кем-то невидимым, с самым главным. И в глазах тогда такой покой появлялся, такая тихая уверенность – глянешь, и самому легче становится.

Дети её, конечно, наведывались. Не сказать, чтоб часто, но приезжали. Внучат привозили. Бабка тут оживала! Суетилась, как могла: чаёк ставила, сухарики какие-нибудь выкладывала, последние конфеты из цветастой баночки. А сама – не наглядится. Внуки-то, городские, чужие уже. Одежда на них яркая, разговоры непонятные, шушукаются между собой. Бабка глядит на них, улыбается во все свои морщины, а в глазах – и радость, и боль. Чужие. Родные, а чужие. Как будто из разных миров.

Копейку она всё копила. Тайком. В старой шкатулке, за образами. Медяки, бумажки мятые. От пенсии мизерной отрывала. Зачем? Кто её знает... Может, на похороны, чтоб детям обузы не было. А может, просто привычка – жить впроголодь, копить на чёрный день, который всегда рядом.

А потом... Потом пришла её пора. Лежит, отходит тихо. Дети собрались у постели. Стоят, не знают, куда деваться. Неловко им. Бабка еле дышит, а рукой тянется куда-то к стене, к образам. Шепчет чуть слышно: "Там... шкатулочка... Возьмите...". Нашли. Раскрыли. Денег – гулькин нос, по-нынешним временам. А им, детям, стыдно стало. Жгучий стыд. Мать всю жизнь гнула спину, последнее копила, а они... они-то и не думали, как она тут, в этой чёрной избе, доживает.

Забрали они ту шкатулку. Бабка Афина вздохнула последний раз – и отправилась в свою вечную дорогу. Оставила после себя избу пустую, почерневшую, да этот самый стыд в сердцах детей. И память. Память о маленькой, сухонькой старушонке с удивительным именем и большой, не озлобившейся душой. Которая даже в своей нищете нашла, чем их, сытых, уколоть напоследок. Не злобой, нет. Просто правдой своей тихой жизни. Вот такая бабка у нас была. Афина. Царствие ей небесное.

Надо полагать, с других ступенек социальной лестницы картина мира совсем другая. Ваши варианты?

Итак, нужно раскопать фундамент, сбить ≈1м бетона, обрезать старую кривую «ногу», сделать крепление для новой прямой, навязать арматуры, залить новый бетон, заменить все согнутые и повреждённые элементы. Это если вкратце.

Бетон стоит ≈250€ за один кубометр. А покупать придётся четыре — такой минимальный объём от завода. Если ты залил только треть, а остальное девать некуда, то за 300€ та же бетономешалка увезёт излишки. Вот вам уже 1’300€.

Всё это время, пока опору «оперируют», её должен держать кран. Аренда крана ≈5’000€ в день. Ещё 1‘000€ за фуру, которая привезёт-увезёт противовесы для крана. А ещё нужно выстелить для него площадку из специальных плит, потому что опора стоит в чистом поле.

Не забудем сталь и другие материалы. Плюс, конечно же, работа людей.

В общем, для начала разговора можно называть сумму 30’000€ (хорошая годовая зарплата). Это при условии, что не придётся отключать электричество. А если придётся, то один день простоя линии стоит примерно 100’000€. Такая математика.

Поэтому в Германии у всех есть страховка на любой случай. Даже у фермера на такой.