Ленинград, сентябрь 1985 года. Десятиклассник Лёшка Савельев бежал со стадиона после уроков. В кармане олимпийки позвякивали монеты на молочный коктейль, а в сумке через плечо лежал новенький, с трудом доставшийся отцу радиоприемник «Техника».

Проходя мимо глухой арки старого дома на Петроградской стороне, Лёшка резко остановился. Из темноты подворотни тянуло странным, маслянистым маревом — воздух там словно сгустился, задрожал и подернулся слабым неоновым светом. «Техника» в сумке вдруг зашлась оглушительным, яростным свистом, динамик хрипел, выдавая дикую чехарду частот. Лёшка сделал шаг в арку, чтобы покрутить ручку настройки, но под ногами будто исчезла опора. Пространство со звуком лопнувшей струны вывернулось наизнанку, и в глаза ударила ослепительная фиолетовая вспышка.

Отрезвление пришло вместе с приступом кашля. Лёшка согнулся пополам, хватая ртом воздух — странный, неестественно чистый, густо пахнущий озоном и хвоей, словно после грозы в лесу. На неслушающихся ногах он сделал несколько шагов назад, спиной вперед, надеясь упереться в кирпичную стену подворотни.

Стены не было.

Когда Лёшка открыл глаза, сердце оборвалось и бешено заколотилось где-то в горле. Привычной серой питерской сырости и щербатого асфальта не существовало. Он стоял посреди огромного, залитого мягким янтарным светом проспекта. Вместо дорожного покрытия под кедами лежали идеально гладкие темные плиты, разделительные полосы которых подсвечивались изнутри ровным белым пламенем.

Вокруг высились невероятные, пугающие своей грандиозностью здания. Их архитектура казалась безумным сном: строгие пропорции старого Петербурга каким-то чудом сочетались с монументальностью сталинского ампира и космической, стремящейся вверх легкостью. Гранитные фасады тонули в облаках, а шпили уходили так высоко, что кружилась голова. На стенах горели огромные, но совершенно не слепящие вывески.

Над проспектом, на высоте примерно четвертого этажа, с тихим, утробным шипением неслись машины. Лёшка судорожно сглотнул, чувствуя, как холодеют пальцы. Силуэты были до боли знакомы — обтекаемые, роскошные ГАЗ-13 «Чайка» и стремительные «Волги» ГАЗ-24. Вот только колес у них не было. Они плавно скользили по невидимым воздушным коридорам, оставляя за собой лишь едва заметное марево горячего воздуха.

— Ленфильм… — сиплым, чужим голосом прошептал Лёшка, пятясь к декоративному газону. — Это съемки. Фантастику снимают. «Гостья из будущего»… Нет, там робот Вертер был другой… Я свихнулся. Солнечный удар. На физкультуре перебегал.

На нижнем ярусе, прямо перед ним, бесшумно проплыл трамвай, похожий на футуристическую серебряную капсулу, но с канонической, гордой красной полосой на борту. Лёшка зажмурился, досчитал до пяти и открыл глаза. Трамвай не исчез. Наоборот, из его открывшихся дверей вышли люди — они были одеты в простые, лаконичные куртки и комбинезоны, о чем-то спокойно переговаривались и не обращали внимания на летающие «Волги».

— Товарищ, вам плохо? Одышка? Вы бледный, — раздался рядом спокойный, участливый голос.

Лёшка вздрогнул, едва не выронив сумку, и отшатнулся. Перед ним стоял парень чуть старше его, в графитовом комбинезоне без единой молнии или пуговицы. В руках незнакомец держал тонкую, абсолютно прозрачную стеклянную пластину, на которой переливались янтарные графики.

— Не подходите, — Лёшка выставил вперед локоть, защищаясь. Голос дрожал. — Где здесь телефон-автомат? Мне в тридцать вторую поликлинику надо. Или на Кировский проспект… Вызовите скорую. У меня галлюцинации.

Парень удивленно приподнял бровь, разглядывая Лёшкину школьную форму, синюю олимпийку со светлыми пуговицами и потрепанные кеды «Два мяча».

— Спокойно, товарищ. Дышите глубже. Озон сейчас пойдет на спад, это вентиляция магистрали, — парень скользнул пальцем по стеклянной пластине, и графики исчезли, сменившись мягким свечением. — Кировский проспект прямо перед тобой. Правда, по номенклатуре ОГАС это Проспект Межгалактических Открытий, но старожилы его зовут по-старому. А вот скорую… Какую именно службу ты имеешь в виду? Экспресс-диагностику?

— Какой сейчас год? — перебил Лёшка, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от нереальности происходящего. — Скажите честно. Назовите цифру.

— Две тысячи пятьдесят шестой, разумеется, — ответил парень, внимательно вглядываясь в Лёшкино лицо. — Точнее, осень. Слушай… Ты откуда такой… аутентичный? Историческая реконструкция к Дню Космонавтики? Одежда, обувь… Погоди.

Парень перевел взгляд на Лёшкину сумку, из которой все еще доносился прерывистый, свистящий треск старого аналогового радио. Он снова коснулся своей пластины. Над прозрачным стеклом на секунду вспыхнула объемная, колыхающаяся голограмма.

— Невероятно… Датчики фиксируют плотный тахионный след прямо за твоей спиной, — пробормотал он, и его глаза загорелись искренним, чисто научным азартом. — Хроновыброс? Я — Максим, аспирант Института хронофизики Академии наук СССР. Ты… ты правда из прошлого?

Лёшка обессиленно опустился на гранитный парапет бульвара. Ноги его не держали. 2056 год. Академия наук СССР. Значит, не сумасшествие. Значит, мир не взорвался в ядерной войне, о которой так часто говорили на политинформациях.

— Я из восемьдесят пятого, — тихо сказал Лёшка, глядя на свои кеды. — Из сентября. Из школы шел.

Максим сел рядом. Он не смеялся, не крутил пальцем у виска. Его лицо стало серьезным и предельно собранным.

— Флуктуация в секторе Петроградки… ОГАС предупреждала о локальном сбое в квантовых распределителях энергии, но мы списали это на погрешность, — Максим осторожно коснулся Лёшкиного плеча. — Пойдем. Тебе нужно сесть и выпить чего-нибудь сладкого, у тебя шок.

Они пошли по бульвару. Лёшка шагал как в тумане, испуганно косясь на прохожих. Мимо них к стене массивного здания, напоминающего монументальный дворец из серого гранита и стекла, подошла женщина. Она приложила ладонь к гладкой металлической панели на стене. Панель бесшумно отъехала в сторону, и из подсвеченной ниши выкатился небольшой контейнер. Женщина забрала из него коробку с надписью «Термостат бытовой. Заказ №412-А» и тепло улыбнулась роботу-манипулятору, который тут же спрятался обратно. Панель закрылась.

— Что это? — спросил Лёшка, заваленный визуальными впечатлениями.

— Автоматическая ячейка распределения, — пояснил Максим, проследив за его взглядом. — Система Квантового Госплана мгновенно обрабатывает домашние запросы. Нужна вещь — ОГАС просчитывает логистику, автоматика собирает её на фабрике и отправляет по подземным веткам прямо в твой квартал. Никаких складов, никаких товарных баз.

Они подошли к открытому уличного кафе. Вместо привычного Лёшке грубого пластика или тяжелого советского чугуна здесь стояли массивные деревянные столы, но над каждым из них висел тонкий голографический экран, на котором лениво переливались строчки меню. Где-то на заднем плане, заполняя пространство, звучала удивительная музыка. Это не было похоже на эстраду из «Утренней почты» — плотные, ностальгические аналоговые синтезаторы переплетались с космическими, объемными падами, создавая ощущение полета. Музыка казалась одновременно бесконечно далекой и очень близкой, как шелест звездного неба.

Максим коснулся стола. На экране тут же побежали цифры, и прямо из ниши в центре столешницы поднялись два высоких стеклянных бокала с густой розовой пеной.

— Держи. Обычный молочный коктейль, — Максим пододвинул бокал Лёшке. — Попробуй, сахар вернет тонус.

Лёшка с опаской взял бокал. Сделал крошечный глоток. Вкус обрушился на него воспоминанием: точно такой же, как в кафе «Мороженое» на Невском, где они с мамой бывали по выходным. Густой, ледяной, сливочный. Этот знакомый вкус среди летающих машин подействовал как трезвящая пощечина. Страх начал уступать место бешеному, пацанскому любопытству.

Он огляделся. На стене кафе искрилось колоссальное мозаичное панно из смальты. На нем ученый в белом халате и космонавт в тяжелом скафандре держали в руках светящееся ядро атома, от которого к нарисованным звездам уходили траектории ракет. Подпись гласила: «Знание — сила. Труд — бессмертие». На часах над входом, помимо времени, светилась строчка: «Терраформирование Венеры: Сектор 3. Атмосферное давление снижено на 1.2%».

— Вы правда… там? В космосе? — прошептал Лёшка, указывая на часы.

— И на Венере, и на Луне, — улыбнулся Максим. — Наука победила, Лёшка. Пришлось перестроить всё управление, убрать бюрократию, отдать расчеты машинам. Но мы смогли.

В этот момент «Техника» в сумке Лёшки снова бешено, предупреждающе затрещала. Звук был сухим, зловещим. Воздух позади них, у арки, откуда они пришли, пошел тяжелыми фиолетовыми волнами. Прохожие начали останавливаться, с удивлением поглядывая на растущее неоновое пятно.

— Канал нестабилен, — Максим быстро поднялся, его лицо мгновенно потеряло безмятежность. — Тебе пора. Остаточная масса стабилизируется, и если ты останешься, временная петля замкнется. Ты просто исчезнешь из своего времени. А без твоего времени…

Максим схватил Лёшку за плечи и почти потащил назад, к арке. Лёшка упирался. Теперь, когда первый страх прошел, этот сияющий, чистый мир будущего манил его с невероятной силой. Ему хотелось зайти в этот Институт хронофизики, напроситься на экскурсию, расспросить про ОГАС, послушать эту странную синтезаторную музыку.

— Я не хочу назад! — крикнул Лёшка, перекрывая нарастающий гул аномалии. — Там политинформации, дефицит, скука! Я хочу остаться здесь, с вами!

Максим сжал его плечи так крепко, что Лёшке стало больно. Голос аспиранта прозвучал жестко, как приказ:

— Ты должен вернуться, Лёшка! Пойми ты: этого мира не будет, если вы там, в своем восемьдесят пятом, опустите руки! Именно твое поколение инженеров, студентов и мечтателей будет все это строить через пятнадцать лет. Пройдете через трудности, запустите ОГАС, сломаете старое. Без вас этого 2056 года просто не случится! Нам не на кого больше рассчитывать, парень. Учись. Учи физику. И ничего не бойся!

Максим с силой толкнул Лёшку спиной вперед — прямо в дрожащее, фиолетовое неоновое марево.

Вспышка. Хлёсткий, сухой грохот, похожий на удар бича.

Лёшка зажмурился, падая. Когда он открыл глаза, под ладонями был сырой, щербатый асфальт. В нос ударил знакомый запах бензинового перегара, сырости и пыли.

Лёшка медленно поднялся, отряхивая брюки. Из подворотни был виден обычный, серый Кировский проспект. Навстречу, громыхая железом, ехал старый трамвай ЛМ-68М. Прохожие в одинаковых серых плащах и хмурые тетки с авоськами спешили по своим делам, не замечая школьника.

Лёшка перекинул сумку с замолчавшим радиоприемником через плечо, поправил олимпийку. Его все еще немного трясло, но внутри, под синей тканьной курткой, разгоралось совершенно новое, горячее и злое чувство. Гордость. И колоссальная ответственность.

Он посмотрел на свои кеды, потом на хмурое ленинградское небо и впервые за день улыбнулся. Завтра был четверг. И завтра был факультатив по кибернетике и физике. Ошибки быть не могло — это будущее стоило того, чтобы за него побороться.

«Привет, Пикабу! Написал небольшой рассказ в эстетике совиетвейва и ретрофутуризма. Буду рад живой критике и мнениям. Если зайдет — выложу продолжение цикла».