0 просмотренных постов скрыто
Ответ на пост «ДНК-тест пришел отрицательный, но я никогда не изменяла»1
я в июле этого года рожала в большом роддоме областной столицы. Пока лежала в послеродовом отделении была сама свидетелем драмы: детей перепутали, выяснилось все случайно. Прямо никто ничего подробно не рассказывал, мы слышали только оры в коридоре, видели целые делегации врачей в палате, слышали разговоры медсестер между собой. Было примерно так: я родила в 7:30 утра, была единственной в родзале и предродовой. Пока отдыхала на кресле вместе с орущим своим пареньком, слышала, как забегал персонал, стали поступать роженицы одна за другой, у многих роды на подходе, кого-то кесарить надо. Всем одновременно приспичило, короче. И вот в этой суматохе на каком-то этапе спутали двух девочек, рост и вес примерно одинаковый был у них. Нас всех вместе с детьми потом гоняли сдавать тесты ДНК, без них выписку не давали. Боялись, что ещё кого-то могли спутать. Вот как раз в очереди на тест я случайно пересеклась с девчонками, у которых спутали дочек. Они сказали, что выяснилась ошибка, потому что ребенок ни в какую не хотел брать грудь, возникли сомнения. Я спросила, а визуально разве не запомнили детей, после родов показывают же ребенка матери сразу. Одна говорит, ее кесарили, она не видела соответственно, под наркозом была, а вторая сказала, что показали по-быстрому, она и не увидела толком ребенка. Ну и вот. Хорошо, что вскрылось все сразу. Последствия для персонала не знаю какие были, но наверное проблем все огребли. А по теме это конечно ужасная печаль - я не представляю, что мне в один прекрасный день скажут, что мой сын не мой и я должна его отдать, нет, нахер, это как страшный сон.
Показать полностью
Мы сбежали из заброшенного придорожного мотеля в Пенсильвании. На тумбочке полиция нашла два дубликата от моей машины
Первым делом, входя в номер, поворачивайте засов и накидывайте цепочку. Всегда, еще до того, как опустите сумки на пол.
Если забить на эту пятисекундную привычку, любой ублюдок с дубликатом ключа окажется внутри раньше, чем вы успеете дойти до прикроватной тумбочки.
Три года назад мы с моей соседкой по комнате Дженной закинули пару баулов в багажник моего «Сивика» и около полуночи рванули прочь из нашей квартиры в Скрантоне. Мы просто разорвали договор аренды и сбежали от затянувшегося домашнего кошмара. План был прост как три копейки: встать на восьмидесятое межштатное шоссе, пройти Пенсильванию насквозь и к утру оказаться в Кливленде.
Но в районе двух ночи стрелка температуры на приборной панели улетела далеко за красную черту. Из-под решетки радиатора повалил густой белый пар.
Пришлось свернуть на первом же съезде. Дорога вела в глухую темень — неосвещенная двухполоска регионального значения. Машина дотянула на холостых до усыпанной гравием парковки перед старым двухэтажным мотелем, стоявшим чуть поодаль от трассы.
Выглядело место полузаброшенным. Сквозь потрескавшийся асфальт пробивались сорняки, а на открытую бетонную галерею второго этажа вела железная наружная лестница. Над дверью конторы дежурно гудела одинокая тусклая лампочка.
За стойкой стоял парень в выцветшей серой спецовке и бейсболке. Я молча выложил полтинник наличными.
Он пододвинул ко мне увесистый латунный ключ с выбитым номером 214 и бросил, что на первом этаже перекрыли трубы из-за протечки, так что жить можно только наверху. Добавил, что кроме нас на втором этаже никого нет. И предупредил: если услышим, что на галерее кто-то шастает — сидеть тихо, запереть дверь на засов и не высовываться до рассвета.
Мы подхватили сумки и поднялись по металлическим ступеням. Фонари на галерее не горели вовсе. Лишь в самом конце коридора, над отключенным ледогенератором, нервно мигала длинная люминесцентная лампа.
В 214-м стоял собачий холод и пахло сырым гипсокартоном. Обстановка бедная: две низкие односпальные кровати с тоненькими зелеными покрывалами, потемневший от разводов подвесной потолок и дешевый ламинированный стол под темным зеркалом без подсветки.
Дженна сбросила сумку на кровать у входа и рухнула на матрас прямо в куртке.
Я с силой захлопнул входную дверь, дождался сухого щелчка язычка, вогнал засов глубоко в паз и загнал цепочку в полоз.
Минут через десять Дженна ушла в ванную и открыла кран.
Сквозь шум бегущей воды в дверь постучали. Дважды. Четко, сухо — костяшками по дереву.
Я отложил телефон на стол, подошел к двери и заглянул в глазок. Округлая линза исказила пространство: пустая бетонная площадка, трубчатые перила, а внизу — черное полотно гравийной стоянки.
Никого. Абсолютная пустота.
Я простоял так секунд пятнадцать, не убирая пальцев с защелки. И тут в дерево снова ударили два раза. Прямо на уровне моих глаз.
Достав из кармана фонарик, я сбросил цепочку и приоткрыл дверь на несколько дюймов.
Ночь замерла. Ни звука. Никто не удирал по галерее, на железных ступеньках не было слышно торопливых шагов.
Я тут же захлопнул дверь, вогнал засов в коробку до упора и снова накинул цепочку.
Из ванной вышла Дженна с мокрым бумажным полотенцем в руках. Она осторожно отогнула жалюзи, чтобы посмотреть вниз на машину. И застыла, скосив взгляд на соседний темный номер — 212-й.
Жалюзи с сухим стуком встали на место. Дженна торопливо защелкнула оконный замок и прошептала, что штора в соседнем окне сдвинута. Буквально на палец. И что сквозь грязное стекло на нее в упор смотрели два бледных силуэта — на высоте человеческого плеча.
Я перехватил фонарь поудобнее, дернул нашу штору в сторону и ударил лучом прямо в пыльное окно по соседству.
Свет выхватил голый пружинный блок, раскуроченную раму кровати и пустой комод. Внутри никого не было.
Я попытался успокоить ее: сказал, что это желтый свет фонаря со стоянки просто бликует на пыльных стеклах. Дженна ничего не ответила. Просто вернулась на свой матрас, натянула капюшон и поджала ноги, так и не сняв кроссовок.
У плинтусного обогревателя не было регулятора — торчал лишь сорванный медный штырь. Теплее в комнате не становилось.
К трем часам ночи Дженна вырубилась лицом к стене. Связь на моем телефоне окончательно сдохла, а навигатор намертво завис.
Я прилег на вторую кровать, вслушиваясь в глухой рев тормозов фур, долетавший с далекой трассы. Матрас казался жестким, но минут через двадцать пружины посреди кровати, где меня не было, начали медленно проседать.
Поролон сухо скрипнул — именно так скрипит обивка, когда на нее кто-то медленно садится.
Я резко потянулся к прикроватной лампе и щелкнул выключателем. Матрас был пуст. Но по пыльному плинтусу вдоль рамы кровати тянулись три свежих следа волочения — ровными полосами по линолеуму, прямо к встроенному стенному шкафу.
Спустив ноги на пол, я на цыпочках подошел к двери, чтобы проверить замки. Рука легла на латунную ручку. Сердце ухнуло вниз: механизм провернулся в кулаке совершенно свободно.
Засов был полностью задвинут обратно в корпус.
Цепочка оставалась в пазу, но сам цилиндрический замок кто-то открыл. Изнутри.
Я отдернул руку от латуни.
Опустив глаза, я заметил на стыке ковролина тонкую дорожку из жестких черных волос. Ни у меня, ни у Дженны таких волос нет и в помине.
След начинался от вентиляционной решетки у плинтуса в ванной, пересекал прихожую и уходил под дверь стенного шкафа.
Створка шкафа была приоткрыта. Буквально на сантиметр.
Сделав шаг, я вскинул фонарь и толкнул тонкую фанеру. На перекладине висели три гнутые проволочные вешалки.
А внизу, прямо на полу, лежала серая спецовка с расстегнутой подкладкой, пара грязных брезентовых перчаток и развернутый чертеж из окружного архива. На схеме были детально прорисованы скрытые технические лазы, соединявшие все ванные комнаты на втором этаже.
Я резко развернулся, схватил Дженну за шиворот и с силой встряхнул.
Шепнул прямо в ухо: хватай сумку, не смей издавать ни звука, бегом на галерею.
Мы добрались до порога. Я сорвал цепочку, рванул дверь на себя и выскочил на бетон.
Шагах в пятнадцати от нас, прямо по центру лестничной площадки под желтой гудящей лампой, стоял человек.
Глубоко надвинутый темный капюшон скрывал лицо. Руки плотно прижаты к бедрам. Он не дергался, не пытался нас схватить, не проронил ни слова. Просто стоял посреди площадки, намертво перекрывая спуск, и в упор смотрел в распахнутую дверь нашего номера.
Я даже крикнуть не успел.
Сгреб Дженну за запястье, развернулся и рванул в противоположный конец галереи, к пожарной лестнице.
Мы с грохотом пронеслись по ржавым металлическим перекладинам, спрыгнули с нижнего пролета и помчались по гравию к «Сивику».
Ключ в замок — стартер схватил с первого же оборота. Стрелка температуры miraculously стояла в рабочей зоне.
Не включая фар, я врубил заднюю передачу, с визгом выломал руль на темный асфальт и воткнул скорость.
Мы гнали по этой безлюдной дороге еще миль двадцать, пока не увидели круглосуточную заправку, перед которой дежурили три патрульные машины полиции штата.
Мы ввалились внутрь и выложили копам всё до единого слова.
Спустя два часа один из патрульных вернулся к нам после осмотра мотеля.
Он рассказал, что дверь конторы висела на массивном навесном замке, закрытом снаружи. По налоговым базам округа выходило, что заведение обанкротили и опечатали еще три месяца назад.
Когда копы зашли в 214-й, там было пусто. Окно закрыто на защелку, а дверь заперта на засов изнутри.
Ровно посередине тумбочки между кроватями лежало латунное заводное кольцо. На нем висели два абсолютно новеньких, только что выточенных ключа от зажигания моего «Сивика».
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital
Показать полностью
Отец всегда говорил, что шорохи и возня на чердаке — это просто крысы. И повторял это из года в год лет шесть подряд
Он умер в феврале. Мамы не стало еще за семь лет до него, поэтому мы с сестрой Меган принялись разгребать дом, готовя его к продаже. На ту комнатку мы наткнулись чисто случайно — из-за подтека на потолке в моей старой спальне. Кровельщик поднялся на чердак оценить масштаб бедствия, а минут через десять спустился и спросил, в курсе ли мы, что за слоем стекловаты приколочена фанера.
Ни о какой фанере мы знать не знали.
Чердак у нас низкий — чтобы пройти, нужно пробираться между стропилами чуть ли не на карачках. Коробки с елочными игрушками отец складывал прямо у люка, а дальше нам в детстве соваться строго-настрого запрещалось: отец боялся, что кто-нибудь из нас оступится и проломит ногами потолок.
За фанерой обнаружилась выгородка — метра два в длину и около метра в ширину. Внутри лежали туристическая пенка, куча оберток от еды, пластиковый стаканчик, два сточенных почти до самого грифеля карандаша, наш старый походный термос-канистра для воды и биотуалет. Тот самый переносной туалет, который отец купил, когда Меган была маленькой, потому что в кемпингах она наотрез отказывалась ходить в общественный клозет после захода солнца. А еще там лежало тридцать семь рисунков.
Первый, что попался мне под руку, был набросан на обороте счета за электричество. Спальня родителей, вид сверху. Мама спит на боку, отец лежит на спине. Изголовье кровати я узнал сразу: отец смастерил его сам, украсив сверху тремя квадратными филенками. Тот, кто это рисовал, не поленился тщательно выписать все три.
Глаза отца были открыты.
Рисунки были разного уровня. Ранние выглядели топорно: кривые кровати, руки какими-то культями; сразу бросалось в глаза, что мебель у автора получается куда лучше людей. Но поздние работы разительно отличались. Штрих стал легче, увереннее, а лица наконец превратились в настоящие лица. Быстрее всего автор наловчился рисовать отца. Звучит дико, но это так. На поздних набросках я узнавал его раньше, чем вообще понимал, какая комната изображена. Невидимка научился передавать складку у него между бровей, примятые с одного бока волосы после сна, даже форму пальцев. Нас с Меган он по-прежнему изображал куда схематичнее.
Первое, что всплыло в памяти — мюсли в батончиках. Мама покупала их нам для школы, и они вечно пропадали пачками, по две-три штуки за раз. Она ругала меня, я валил все на Меган, Меган в долгу не оставалась и тыкала пальцем в меня. Отец только отмахивался: крысы. Потом начал исчезать хлеб, печенье, а однажды пропала половина жареной курицы. Из-за нее разразился жуткий скандал: мама была уверена, что курицу схомячил отец, когда все улеглись, а тот божился, что в рот ее не брал. Мама тогда в сердцах бросила: мол, если у нас завелись крысы такого размера, что способны уволочь полкурицы, то пора бы уже с ними что-то делать.
В те же выходные отец привез утеплитель. Помню, он провел на чердаке почти всю субботу. Звуки стихли на пару дней, а потом начались снова.
Только в моей памяти отпечатался не скрежет, а скрип. Словно что-то медленно переползает прямо над моей головой, а затем глубже, вдоль перекрытий. Иногда скрипело и над спальней Меган. Отец упорно твердил: крысы.
Когда мне стукнуло десять, я попытался наладить с ними контакт. Стояла удушливая ночь (кондиционера на втором этаже тогда не было), напольный вентилятор у кровати щелкал при каждом повороте лопастей. И тут наверху скрипнуло. Под рукой оказалась пластиковая бейсбольная бита; я перехватил ее за дуло и трижды стукнул рукояткой в потолок.
Через пару секунд сверху донеслись ответные три удара.
Я был в полнейшем восторге — лучшая штука на свете! Стукнул дважды, но не успело мне прилететь в ответ, как дверь распахнулась: вошел отец и отобрал биту.
— Прекрати.
Он не шептал. Но говорил непривычно тихо — обычно, застукав меня за какой-нибудь глупостью, он повышал голос. Я спросил, почему нельзя.
— Потому что я русским языком сказал: это крысы.
Утром он снова полез на чердак, а вскоре на люке появилась металлическая задвижка. На мой вопрос, зачем она, отец ответил коротко:
— От крыс.
Я возразил, что крысы при всем желании не откроют крышку люка, на что он отрезал:
— Вот именно.
Меган поднялась наверх, пока я перебирал рисунки. Ее хватило штуки на три, после чего она молча развернулась и ушла вниз. Я нагнал ее на кухне. Она сказала, что надо куда-то звонить.
— Кому?
— В полицию?
— И что мы им скажем?
Сестра уставилась на меня расширенными глазами:
— Что у нас над головами кто-то жил!
Возразить было нечего. Меган набрала дежурную часть, а я вызвал обратно кровельщика. Приехали двое патрульных, отщелкали тайник на фотоаппарат. Тем временем рабочий откинул еще пару пластов стекловаты и наткнулся на примятую тропинку, тянувшуюся по балкам прямо над нашими спальнями. Над моей кроватью в гипсокартоне обнаружились две крошечные дырочки. Еще несколько нашлось над родительской комнатой, одна — над комнатой Меган. Снизу их было не разглядеть: они намертво терялись в фактурной побелке потолка. Двенадцать лет я спал под этим прицелом.
Кровельщик облазил всю крышу, но второго лаза так и не нашел. Ни со стороны гаража, ни под карнизами, ни через вентиляцию — ни одной щели, куда мог бы протиснуться человек. Тот, кто обжил чердак, входил и выходил только через люк.
Когда мастер спустился, я машинально спросил, сколько с меня за вызов. Меган только глаза закатила: «Ты серьезно?» Но этот нелепый вопрос вырвался сам собой.
Полицейские выписали талон-уведомление, велели ничего не выбрасывать и уехали. Мы с Меган сели на пол в коридоре, разложив рисунки перед собой веером.
На одном из них был я: сплю, левая рука в гипсе. Я сломал запястье в одиннадцать лет, за пару дней до летних каникул. Значит, задвижка на люке уже висела. И тот, кто рисовал, все еще оставался наверху.
Отец фигурировал на одиннадцати листах, и ни на одном он не спал. На одном рисунке он сидел на краю моей кровати. Я вспомнил ту ночь: я тогда сильно температурил, бредил, просыпался каждые полчаса, и отец сидел со мной до рассвета. На рисунке я сплю, а отец смотрит вовсе не на меня. Он смотрит в потолок.
С отцом всегда было тяжело разговаривать по душам, но на него можно было положиться в любой беде. Когда в моей первой съемной квартире рванул водонагреватель, я набрал его раньше, чем сантехников. Он примчался с охапкой тряпок и чемоданом инструментов, и пока пол не стал сухим, даже не спросил, как меня угораздило. Так он решал любые проблемы: молча чинил то, до чего мог дотянуться руками. А вот добиться от него каких-то объяснений было практически невозможно.
Тут Меган вспомнила еще одну деталь: отец каждый вечер закрывал двери в наши спальни. Когда мы засыпали, он проходил по коридору и обязательно притворял двери, если они оставались приоткрытыми. Говорил, чтобы не выдувало тепло. Правда, закрывал он их и в сорокаградусную жару, но за давностью лет мы об этом даже не вспоминали.
Мы снова перебрали листы. На каждом рисунке, сделанном через дыры в потолке наших спален, дверь была плотно закрыта.
А потом Меган наткнулась на набросок, где отец был на самом чердаке. Он сидит на корточках возле открытого люка, держит в руках тарелку с чем-то прямоугольным — скорее всего, с бутербродом — и смотрит в упор на того, кто его рисует.
Меган выдохнула: «Нет». А потом громче, срываясь: «Нет!»
Только в эту секунду до меня дошло: отец ведь частенько поднимался наверх с едой после ужина. Не каждый вечер, может, раз или два в неделю. Если мама спрашивала, куда это он, отец бросал, что надо обновить приманку. Вот только никаких мышеловок я в доме не помню. Ни дохлых крыс, ни дезинсекторов. Зато помню, как пустые тарелки возвращались на кухню. Иногда.
Меган взяла в руки канистру для воды:
— Это же наша?
Отец имел привычку подписывать маркером все снаряжение: был уверен, что в лагерях ушлые соседи воруют все, что не приколочено. Надпись почти стерлась, но пару букв нашей фамилии разобрать еще удавалось. И биотуалет точно был нашим. В первую минуту эта мысль принесла странное, почти дикое облегчение — вроде как отец хотя бы не бросил человека умирать голодной смертью в четырех стенах. А потом до меня дошла простая физика происходящего. Воду в канистре надо было менять. Биотуалет — опорожнять. Да и пары бутербродов в неделю человеку элементарно не хватит, чтобы выжить.
Меган сообразила одновременно со мной. Она привалилась спиной к стене и тихо произнесла:
— Значит, он его выпускал. — Я промолчал. — Ну конечно. Он открывал этот чертов люк.
Может, неизвестный сидел на чердаке безвылазно, а отец просто таскал ему все необходимое куда чаще, чем раз в неделю, а я этого не замечал? Или люк вообще никогда не запирали? Задвижку ведь прикрутили только после того, как я постучал в потолок битой... Эта мысль обожгла меня впервые.
Когда я озвучил догадку, Меган вспылила — хотя это была не злость, а паника, отчаянная мольба замолчать. Она затараторила, что это наверняка был кто-то из родни. Что отец, видимо, боялся, как бы полиция все не испортила. Что это чистой воды его замашки — решить, что он сам со всем разберется. Последнее и правда было вылитый отец. Легче от этого не стало ни на грамм.
Рисунки я забрал к себе и попытался выстроить их по хронологии — надо было заняться этим еще там, в доме. Большинство было намалевано на рекламных листовках и обрывках черновиков, но на одиннадцати нашлись даты: квитанции, школьные записки для родителей, уведомление из окружного суда. Остальные я примерно сопоставил по перестановкам мебели в наших комнатах. Самый ранний датированный рисунок относился к марту 1999 года. Самый поздний — к ноябрю 2005-го, когда мне стукнуло пятнадцать.
И вот это не давало мне покоя. Примерно в это же время отец перестал поминать крыс. Без драмы и громких заявлений — возня наверху просто перестала быть дежурной семейной темой. Меган вспомнила, что задвижку с люка отец скрутил, когда затеял перекрашивать холл второго этажа — кажется, под самое Рождество 2005 года. Покраску я помнил отчетливо, а вот исчезновение задвижки стерлось начисто.
Я набрал сестру и спросил, куда, по ее мнению, делся этот человек. В трубке повисла такая долгая тишина, что я подумал, связь оборвалась. Потом она глухо бросила:
— Откуда мне знать?
Мы перебрали в памяти всех родственников до седьмого колена — никто не подходил. Никто не пропадал без вести в 2005-м, никто внезапно не возвращался из ниоткуда, и никаких «тайных дядюшек», о которых в семье было принято молчать, у нас не водилось. Я перерыл все отцовские бумаги: счета, налоговые декларации, чеки, стопки инструкций к тостерам и чайникам, которых в доме не видели лет двадцать. Ни одной незнакомой фамилии.
Когда наброски легли по порядку, в глаза бросилась еще одна странность. Первой автор перестал рисовать Меган. Ее портреты обрываются ровно тогда, когда в четырнадцать лет она перебралась в комнату на первом этаже. После этого на рисунках остаемся только я, мама и отец.
На последних шести почти везде изображен отец, и он нигде не спит. На одном лежит в кровати, уставившись в потолок широко открытыми глазами. На другом сидит за кухонным столом в глухой предрассветный час — время я разобрал по светящимся цифрам на микроволновке. С потолка эту сцену нарисовать не могли никак, и я до сих пор ума не приложу, как мы не заметили этого сразу. На третьем отец стоит у подножия лестницы; ракурс взят откуда-то сверху, с пролета, и отец смотрит прямо на смотрящего.
В этот момент я перестал думать о тайнике как о каморке, где кто-то провел взаперти шесть долгих лет. Возможно, там только ночевали. А это совсем другое дело.
Последний датированный рисунок — на обороте счета за свет от ноября 2005 года. Отец стоит прямо под чердачным лазом с поднятой рукой. Лица не видно, он смотрит вверх. Крышка люка распахнута настежь.
Я долго вглядывался в него, словно надеялся найти ответ. А потом механически перевернул рисунок со сломанным запястьем. Обратную сторону я раньше даже не разглядывал: там синели какие-то мои школьные каракули, и я решил, что больше ничего нет.
Но под строчками текста проступал еще один набросок. Тот же карандаш. Тот же гипс. Та же комната. Вот только нарисована она не через дыру в потолке. Ракурс снизу, в упор, прямо от края кровати — словно рисовавший сидел на корточках в узкой щели между матрасом и стеной. Я крепко сплю, забинтованная рука лежит поверх одеяла. Дверь в спальню распахнута настежь, а на пороге стоит отец. Он не загораживает проход. Он замер чуть сбоку, сжимая пальцами дверную ручку, а указательный палец второй руки прижат к губам.
Меган я этот рисунок так и не показал.
После того как я его нашел, я еще раз просмотрел все тридцать семь листов. На каждом рисунке, где кто-то из нас спит, дверь в комнату закрыта.
Кроме этого.
А задвижка на чердачном люке запиралась только снаружи.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital
Показать полностью
1
Я биолог-охотовед. Волки, за которыми мы наблюдаем, наотрез отказываются заходить в одну долину
Поверьте человеку, знающему свое дело. Держитесь подальше от диких лесов.
Я специалист по дикой природе. Последние несколько лет я несу вахту на отдаленной исследовательской станции в глуши Скалистых гор.
Мы с коллегами курируем программу по реинтродукции лесных волков в этом регионе. Большая часть моей работы сводится к полевому трекингу. Мы следим за популяцией и изучаем перемещения стаи с помощью радиоошейников, закрепленных на нескольких особях.
Месяцами все шло даже лучше, чем мы рассчитывали, но примерно пару недель назад начались странности. Судя по датчикам, волки стали намеренно обходить стороной одну конкретную долину.
Все развивалось исподволь: мы заметили, что стая проводит в этой нетронутой низине все меньше времени. Прежде они наведывались туда постоянно, поэтому поначалу мы решили, что хищники просто сместились на другой участок ареала. Вскоре выяснилось, что дело вовсе не в этом. Стая оставалась в том же районе, просто наотрез избегала самой долины. Данные телеметрии рисовали кристально ясную картину: волки сновали повсюду вокруг, но туда — ни ногой.
Мы собрали оперативку, чтобы понять причины.
Все десять человек ввалились в тесную, пропахшую пылью переговорку, которой пользовались по большим праздникам.
Майк, наш ведущий научный сотрудник, поднялся и пустил по рукам распечатки с графиками. Пройдя к доске, он бросил: — Взгляните на данные.
Он выждал секунду, пока шуршание бумаг в комнате не стихло.
— Здесь нанесен каждый сигнал с ошейников за последние две недели. Как видите, стая активно перемещается по всему сектору.
Он ткнул пальцем в карту.
— Но в саму долину они не заходят.
Пауза.
— Ни единого раза за две недели. Граница очерчена с идеальной точностью. Они доходят до невидимой черты, разворачиваются и уходят прочь. Итак, какие соображения?
На мгновение повисла тишина. Кто-то задумчиво уставился в окно, кто-то тупо гипнотизировал распечатку.
— Может, там объявился другой крупный хищник? — подал голос Фрэнк.
С другого конца стола раздался едкий смешок.
— И кто же, например? — хмыкнула Аманда. — Снежный человек? Брось, Фрэнк, ты ведь не первый год в поле. Даже пума не способна выгнать целую волчью стаю с ее собственной территории. — Ну и какая же у тебя гениальная версия? — огрызнулся Фрэнк.
Аманда пожала плечами: — Может, вода отравлена.
После этих слов комната загудела: коллеги наперебой принялись оспаривать и защищать ее догадку. Спор кипел несколько минут, пока Майк не повысил голос: — Так, тихо! Хватит балагана! Хоть у кого-то есть гипотеза, подкрепленная реальными фактами?
В комнате снова стало тихо.
— Я так и думал.
Майк опустил глаза на карту.
— Что бы там ни происходило, из кабинета мы в этом не разберемся. Нужна разведка на месте. Мне требуются двое добровольцев, готовых спуститься в долину и выяснить все на земле.
Сам не знаю зачем, но я поднял руку.
— Отлично, спасибо, Крис. Кто второй? — спросил Майк. — Я пойду, — отозвался Уилл с дальнего конца стола. — Договорились. Собирайте снаряжение. Завтра на рассвете заброшу вас к началу тропы.
Солнце едва показалось над горизонтом, а мы с Уиллом уже больше часа подскакивали на заднем сиденье майковского «джипа». Исследовательскую станцию отделяли от единственной тропы в этот сектор шестнадцать километров разбитой грунтовки, проезжей только для полного привода. Ехали ползком: дорогой это месиво можно было назвать с большой натяжкой — скорее каменистое высохшее русло, петляющее среди глухой чащи.
Подъезжая к точке высадки, Майк крикнул через плечо: — Какое-то время побудете на связи только вдвоем. Я вернусь за вами через три дня, идет?
Мы с Уиллом кивнули. Я скользнул взглядом по его лицу: на нем читалась дикая смесь юношеского азарта и затаенного страха. Он был самым молодым в нашей группе — только со студенческой скамьи, едва исполнилось двадцать три.
— Эй, — окликнул я его, пытаясь перекрыть гул мотора.
Его синие глаза уставились на меня.
— Расслабься. Считай, что просто выбрались с ночевкой в поход.
Он кивнул и выдавил кривую улыбку: — Ага. Развеемся. — Рацию держите включенной, — перебил Майк. — Чуть что не так — сразу вызывайте. — Понял, — я показал ему большой палец. — И не разделяться. — Само собой.
Внедорожник замер на крошечной прогалине, где узкая тропа сразу ныряла под сень сосен. Я подтянул к себе тяжелый рюкзак и спрыгнул на землю; Уилл последовал за мной. Майк крикнул нам вслед: — Берегите себя! И не выключайте рацию!
С этими словами он развернулся и покатил обратно. Рокот двигателя еще какое-то время эхом отдавался в чаще, но вскоре все смолкло. Стало тихо. До дурноты тихо: ни шелеста крон, ни птичьего щебета — мертвый, давящий вакуум.
Я посмотрел на тропу, затем перевел взгляд на Уилла. Он жестом пропустил меня вперед: — Веди.
По карте до входа в долину оставалось около восьми километров. Идти было тяжело: местами тропа круто забирала вверх и терялась среди осыпей. Но сильнее всего нас задерживала сама работа.
Каждые полтора-два километра мы делали привал и тщательно осматривали окрестности в поисках волчьих следов. На первых пяти километрах признаков зверя почти не было, но ближе к долине пошли густые цепочки отпечатков лап и свежий помет. Это подтверждало данные с передатчиков: стая держалась прямо у границ низины.
Мы выбрались на невысокий хребет и замерли. Внизу простиралась сама долина — примерно десять километров в длину и около трех в ширину. Открытые травянистые поляны перемежались осиновыми колками и редкими старыми соснами. По дну петлял полноводный ручей, который ближе к центру долины упирался в бобровую плотину, образуя широкую заводь.
— Ну вот она, — сказал я.
Уилл медленно кивнул: — Вживую совсем не то, что на карте, в которую мы две недели пялились. — Это уж точно, — отозвался я, доставая планшет с нанесенными точками трекинга. — Похоже, та самая граница, о которой говорил Майк, метрах в тридцати впереди. — Давай глянем, что там у кромки, — предложил Уилл.
Мы спустились к периметру долины. Земля здесь была буквально истоптана волками. Бесчисленные следы складывались в набитую тропу, тянувшуюся вдоль невидимой черты. Зрелище было жутковатое: отпечатки лап словно упирались в прозрачную стену и наотрез отказывались пересекать границу. По ту сторону, в самой долине, не было ни единого следа. Абсолютно чистая земля.
Мы ошарашенно молчали, глядя на эту противоестественную картину. Наконец я повернулся к Уиллу: — Пройдемся вдоль границы. Ты налево, я направо. Через час встречаемся здесь, у тропы.
Он коротко кивнул: — Добро.
Я прошел по волчьей тропе около двух километров, но она уходила дальше, огибая долину по дуге. Ни один зверь не оступился, ни один след не сошел внутрь запретного периметра. А потом я заметил отметины на деревьях вдоль кромки.
Они были повсюду. Не на каждом стволе, но достаточно часто, чтобы идти от одного к другому, как по вешкам. И каждый задир находился строго с той стороны дерева, что смотрела внутрь долины.
Звери часто метят деревья — медведи дерут кору когтями, олени и лоси чешут рога. Но это было нечто другое. Я никогда в жизни не видел подобных меток. Кору содрали длинными, рваными полосами, а глубокие борозды местами уходили в древесину больше чем на два-три сантиметра, обнажая бледную сердцевину. Ни одно известное мне животное в этих краях на такое физически не способно.
Когда я вернулся к тропе, Уилл уже ждал меня. Глаза у него были круглыми от скрытого испуга, хотя при виде меня он попытался улыбнуться.
— Следы идут по периметру? — спросил я. — Да. — Деревья видел?
Он сглотнул ком в горле и кивнул: — Видел.
Я попытался сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит: — Да брось, обычное дело. Звери часто так метят границы. Может, Фрэнк был прав, и сюда действительно забрел какой-то новый хищник.
Уилл помолчал, обдумывая мои слова: — Ну да… Наверное, логично. — Он посмотрел вниз, на зеленеющую низину. — И что дальше?
Я указал на осиновую рощу возле бобровой заводи. Земля там казалась ровной, да и вода была под боком.
— Разобьем лагерь у тех деревьев, а потом занесем наблюдения в журнал.
Пока ставили палатки и обустраивали бивуак, солнце перевалило за полдень. Я вымотался и с наслаждением завалился в походный гамак, а Уилл взял снасти и пошел к заводи попытать удачи. В долине стояла сонная, безмятежная тишина. Усталость после перехода в сочетании с мерным покачиванием гамака быстро сморила меня, и я провалился в глубокий сон.
Когда я открыл глаза, Уилл уже возился у костра, собирая компактную горелку. Я выбрался из гамака и подошел к огню.
— Привет, соня, — улыбнулся он. — Привет, — зевнул я. — Который час? — Седьмой пошел. Есть хочешь? Я как раз собирался сварганить ужин. — Не отказался бы. Желудок к спине присохло.
Вскоре мы уплетали сублимированный бефстроганов, греясь у огня. Вокруг было потрясающе красиво, и в ту минуту я даже порадовался, что вызвался пойти.
— Поймал что-нибудь? — спросил я, глядя на воду.
Уилл покачал головой: — Не-а. Я быстро смотал удочки.
Он уставился в темноту за пределами освещенного пятачка.
— Ты чего? Все нормально? — Да так… Не знаю.
Я выжидающе смотрел на него.
— Понимаешь, пока ты спал, я прошелся по округе. Здесь вообще нет следов жизнедеятельности. Никаких зверей.
Он сделал глоток из фляги.
— Ни единого отпечатка лап или копыт. С тех пор как мы спустились сюда, я не слышал ни одной птицы. Даже бобровая плотина — она заброшена. И в пруду нет рыбы. Вообще ничего живого.
Я пожал плечами: — Может, экосистема просто перестраивается после возвращения волков? Пищевая цепочка меняется, все такое.
Уилл криво усмехнулся: — Крис, не вешай мне лапшу на уши. Сам знаешь, так резко это не происходит. Тут творится какая-то чертовщина.
Я вгляделся в его лицо: он не паниковал, он говорил совершенно серьезно. Я сдал назад: — Ладно, ты прав. Это странно. Но прежде чем вносить такое в отчет, нужны факты. Завтра с утра первым делом прочешем долину на предмет любой фауны. Если ничего не найдем — зафиксируем аномалию и будем искать первопричину. — Идет, — глухо отозвался он.
Через час мы загасили костер и разошлись по палаткам.
Среди ночи меня выдернул из сна жуткий, слаженный вой и захлебывающийся лай. Высунув голову из полога, я увидел Уилла — он уже стоял на ногах, сжимая в руке тепловизор. Натянув ботинки, я бесшумно подобрался к нему.
— Что там? — шепнул я. — Волки, — так же шепотом отозвался он. — На гребне. На самой границе.
Он передал мне прибор. Я прижал окуляр к глазу и посмотрел на кромку долины. Их было невероятно много — голов пятьдесят. Вся стая стояла плотной шеренгой вдоль невидимой черты. Одни нервно метались взад-вперед по набитой тропе, другие застыли как вкопанные, глядя прямо в долину, и истошно выли, срываясь на визгливый лай. Казалось, перед ними выросла глухая стеклянная стена.
Мы наблюдали за ними затаив дыхание. Внезапно среди волков вспыхнула яростная грызня: несколько матерых зверей окружили сородича поменьше. Тот огрызался, пытаясь защищаться изо всех сил, но крупные волки методично оттесняли его к границе. Ночную тишину разорвали злобный рык, клацанье челюстей и отчаянный, жалкий визг жертвы. Наконец матерые навалились разом и вытолкнули обезумевшего от ужаса волка за черту — прямо в долину.
В ту же секунду стая смолкла.
В мертвом безмолвии слышался только скулеж отверженного зверя. Волк дико огляделся по сторонам и в панике бросился вниз, в долину. С жалобным подвыванием он промчался мимо нашего лагеря, уходя все глубже во тьму, пока топот его лап не растворился в ночи.
Оставшаяся на хребте стая молча наблюдала за ним. Затем вожак развернулся и не спеша зашагал прочь. Остальные потянулись следом.
— Какого черта?.. — пробормотал я, опуская прибор.
Мы с Уиллом всматривались в темноту на севере, куда убежал волк. В ту часть долины мы еще не заходили. Спустя мгновение оттуда, из глубины черного леса, донесся короткий, оборванный визг смертного ужаса. И снова все стихло.
Мы развели крошечный костер и сели рядом, плечом к плечу. Уилл заговорил первым: — Что это было, Крис? — Не знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от углей.
Костер догорел, и мы, так и не сомкнув толком глаз, разошлись по палаткам.
Утром мы молча собирались в дорогу. Ни я, ни Уилл не проронили ни слова до самого конца завтрака.
— Надо найти того волка, — нарушил я тишину.
Уилл смотрел на гладь заводи, машинально запуская по воде плоские камешки. — Давай, — наконец медленно кивнул он.
Собрав необходимое, мы вышли на след беглеца и пошли по нему. Цепочка вела через открытую низину прямо к густому ельнику на дальнем конце долины. Следы оборвались за массивным кустарником.
Там мы его и нашли. Точнее, то, что от него осталось.
На голой земле лежала волчья туша. С нее аккуратно, с хирургической точностью содрали всю шкуру — ее нигде не было видно. Оголенные мышцы, связки и кости еще сочились сукровицей. От туши исходило тяжелое, тошнотворное зловоние, но вокруг не вилось ни единой мухи, а в мясе не было личинок. Все четыре лапы были чисто, ровно отсечены чуть выше суставов.
Я взглянул на Уилла: его лицо было белее мела. Думаю, мое выглядело не лучше.
— Назад в лагерь. Быстро, — процедил я сквозь зубы.
Повторять не пришлось. До лагеря было больше трех километров, и мы бежали без оглядки всю дорогу. Мы уже почти добрались до палаток, когда моя нога провалилась в сусличью нору. В щиколотке что-то сухо хрустнуло, и я кубарем полетел на землю.
— Черт! — взвыл я от острой боли.
Уилл подхватил меня под руки и помог доковылять до лагеря. Лодыжка мгновенно распухла и превратилась в багровый шар. Снимая ботинок, я едва сдерживал стоны — любое движение отзывалось дикой болью.
Уилла колотила паника: — Надо уходить отсюда. Немедленно! — Знаю, черт возьми, но я идти не могу! — я зашипел, баюкая ногу. — Вызывай Майка по рации.
Он сунул мне тангенту в руку. Я зажал кнопку: — Майк, прием! Как слышишь? Нам нужна помощь, я повредил ногу!
В ответ раздался лишь сухой треск статических помех. — Майк, ответь!
Снова мертвое шипение эфира.
— Скалы глушат сигнал, — бросил я Уиллу. — Придется переждать, пока спадет отек.
Он сжал челюсти до желваков, но спорить не стал. Весь остаток дня мы просидели в лагере. Уилл почти не отрывал взгляда от северного леса, где осталась изуродованная туша. Каждые полчаса он монотонно вызывал базу, но эфир молчал.
На закате со стороны ельника донесся крик. Он звучал так, будто женщина истошно, на пределе легких орет перед лицом неминуемой смерти.
Уилл вскинул голову: — Это пума. Вот кто перебил там все живое.
Я кивнул. Крик спаривающейся пумы действительно жутко похож на вопли терзаемой женщины. — Похоже на то. Но пумы так со своей добычей не поступают. Они не свежуют волков.
Он нервно дернул плечом: — Какая разница! Найдем завтра следы кошки или ее помет — вот нам и доказательство. И уберемся отсюда к чертовой матери. — Ладно. Завтра берем образцы — и сразу на выход, к точке сбора. — А нога? — спросил Уилл. — Перебинтую туже, доковыляю. За ночь станет легче.
Это его немного успокоило, и он ушел к себе. Вскоре и я погасил фонарь.
Утром на клапане моей палатки белел клочок бумаги: «Отлеживайся, я сам найду кошку. Уилл».
— Твою мать, Уилл… — выругался я в пустоту, озираясь вокруг.
Его не было. Судя по всему, ушел он уже давно. Нога все еще пульсировала тупой болью, но отек немного спал. Опираясь на найденную сухую жердь, я кое-как дохромал до горелки и вскипятил воду. Решил твердо: если через час он не вернется, пойду следом.
Прошел час, затем полтора. Уилл не появлялся.
Я поднялся на ноги и крикнул во всю мочь: — Уилл!
Имя раскатилось эхом по долине и захлебнулось в тишине.
— Уилл, ты где?!
Ни звука в ответ.
Сжав самодельную клюку, я тяжело заковылял в сторону северного леса. Было уже за полдень, когда я наконец добрался до первых сосен. Прошел мимо остова волка — плоть так и не тронуло тление, она выглядела пугающе свежей.
Я остановился, переводя дух: — Уилл! Это Крис! Отзовись!
Лес хранил гробовое молчание. И тут на влажной земле я заметил четкие отпечатки подошв Уилла, уходящие вглубь бурелома. Я пошел по ним, превозмогая боль в ноге.
Следы огибали громадный замшелый валун.
То, что открылось мне за ним, выжжено в моей памяти навсегда.
На залитой кровью траве лежало обмякшее тело Уилла. С него сняли кожу. Сняли идеально, цельным чулком, обнажив сырое бордовое мясо. Ступни вместе со щиколотками были начисто отсечены. А его синие глаза… их вырезали из глазниц и аккуратно, ровно положили рядышком на плоский серый камень.
Желудок скрутило спазмом, желчь обожгла горло. Я отшатнулся, зажимая рот рукой — от этой картины и запаха свежей бойни рассудок выбивало из колеи. Глаза застлали слезы. Я хотел бежать, но сухой треск ветки заставил меня замереть на месте.
Снова треск. А затем — громкий, уверенный шорох кустов.
Совсем рядом. Не дальше сорока метров.
Тот, кто ломал ветки, двигался целенаправленно, тяжело. А потом звуки стихли.
Наступила секундная тишина, после чего среди сосен раздался сухой, потусторонний голос: — Уилл! Это Крис! Отзовись!
Это был мой голос. Но какая-то тошнотворная, нечеловеческая пародия на него — абсолютно плоская, лишенная интонаций и дыхания.
— Уилл, ты где?! — повторила тварь моими собственными словами.
Кусты снова затрещали.
Адреналин ударил в виски. Забыв про разорванные связки, я припустил назад так быстро, как только позволяла искалеченная нога. Я не стал возвращаться в лагерь за вещами — бросил и палатку, и рюкзак.
Солнце уже садилось, когда я вывалился из долины на подъем к тропе. И в тот момент, когда я переступал границу, за моей спиной снова прозвучал голос.
Только теперь это был не я. Это был голос Уилла.
— Крис, ты в порядке? — Крис, ты куда уходишь?
В кромешной тьме я спотыкался о корни и падал на камни. Луна не светила, фонаря у меня не было. Но я полз вперед. Останавливаться было нельзя: стоило мне замереть, чтобы перевести дыхание, как сзади, в отдалении, начинал доноситься омерзительный звук. Словно сухая кость скребла и проворачивалась в другой кости.
Перед самым рассветом я буквально выкатился с тропы на ту самую прогалину, где нас высадил Майк. К счастью, долго ждать не пришлось: вскоре сквозь утренний туман донесся глухой рев мотора, ползущего на пониженной передаче.
Когда из-за деревьев показался знакомый кузов «джипа», у меня подкосились колени от облегчения. Майк заглушил двигатель и с улыбкой вылез из кабины: — Здорово, Крис! Рад тебя…
Он осекся, оглядывая пустую поляну: — А где Уилл? — Уилла больше нет, — это все, что я смог выдавить пересохшим ртом. — Что? — Его нет… — слезы хлынули по щекам.
И тут со стороны тропы послышался хруст веток. Тяжелые, уверенные шаги.
Из чащи на свет вышел Уилл.
— Простите, мужики, — ухмыльнулся этот Уилл. — Отлить приспичило, вот и отстал немного.
Он повернул голову и уставился прямо на меня: — Эй, Крис, ты же рюкзак свой там бросил.
Он протянул мне мой рюкзак.
— Не хотел, чтобы ты его забыл, — произнес он, и тонкие губы растянулись в ехидной, неестественно широкой улыбке.
Я стоял парализованный, не веря собственным глазам, задыхаясь от ужаса.
— Ну и славно, — облегченно выдохнул Майк. — Запрыгивайте, парни, поехали на базу.
Я повернулся к Майку, дико таращась на него: — Почему ты не отвечал по рации?.. — прошептал я одними губами.
Майк недоуменно нахмурился: — В смысле? Уилл все это время был со мной на связи. — Ну да, — подала голос тварь в обличье Уилла. — Ты разве не помнишь, Крис? Ты же сам велел мне держать рацию при себе.
Оно улыбалось во весь рот.
Я опустил глаза в землю, чувствуя, как реальность вокруг меня рассыпается в прах.
— Похоже, ты совсем вымотался, Крис, — покачал головой Майк. — Залезай. На станции во всем разберемся.
На ватных ногах, в полузабытьи, я полез в кузов «джипа». «Уилл» залез следом.
Мы сели друг напротив друга. Я смотрел на него, а оно пялилось на меня в упор. С мертвого лица моего напарника ни на секунду не сходила ленивая, расползшаяся ухмылка. Из-под чужих век тускло светились мутные желто-зеленые глаза.
На каждой выбоине чужая, наспех натянутая кожа ходила ходуном на лице, которому никогда не принадлежала. На одном из ухабов плоть вокруг левой глазницы сорвалась со своего места и под собственной тяжестью сползла на щеку, обнажив черную гнилую кость и сочащееся сукровицей месиво под ней.
Существо даже глазом не моргнуло. Оно неторопливо подняло костлявый палец, натянуло лоскут кожи обратно на глазницу и пригладило, словно мокрую ткань.
И все это время оно продолжало лыбиться, глядя мне прямо в душу.
Как только колеса замерли у базы, я вылетел из машины и бросился в свой жилой блок, заперев дверь на все задвижки. Я сижу здесь прямо сейчас, пока пишу эти строки. И я понятия не имею, что делать.
Оно стоит за дверью. Я вижу вытянутую тень в щели под порогом и слышу его тяжелое, сиплое дыхание.
Я пишу это только потому, что здесь мне никто не поверит, а доживем ли мы до утра — большой вопрос. Пожалуйста, прислушайтесь к моим словам. В диких чащах таятся вещи, на которые человеку никогда не следовало натыкаться.
Не ходите в глухой лес.
Вы никогда не знаете, что увяжется за вами следом.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital
Показать полностью
Ответ на пост «Мне 42. Я выбрал высокооплачиваемую карьеру и обо всем жалею. Мой совет»3
Интересная тема у Вашего поста BringerOfShiza. Жаль, что он из-за рубежа. Хотелось бы подобного отечественного. Хотя там уже наелись «богатства», а у нас никак не наедятся. Вот и объясняй мамам и папам, что если их отпрыск находит работу по душе, работу, которой он будет наслаждаться, они категорически зажимают свои уши. Пусть отпрыск лучше хорошо зарабатывает, чем занимается любимым трудом. Естественно тут разговор не о детях высоких чиновников. Для тех детей тёпленькое местечко давно готово. Но, в стране большинство созидателей. И они искренни хотят для своих отпрысков счастья. А счастье, в их нынешнем представлении это высокая и сверх высокая зарплата. Прямо как жена Джо. Вот и противятся они, что бы их отпрысков обучали, как найти свою одарённость. Ещё в профессию повара-кондитера приведёт, их любимого отпрыска, «одарённость» и «любимая работа». Пусть лучше упирается, стиснув зубы, как тот стоматолог из поста, да кучу бабла имеет. Это, по их мнению, и есть счастье. Вот такое убеждение у большинства современных родителей. Этим премудростям жизни они и учат своих отпрысков. Заранее уверен, таких родителей в откликах и комментариях поста будет много.
Хотя верю, наступит такое время, когда и у нас наедятся деньгами, и мысли, подобные мыслям Джо, начнут обуревать моих соотечественников. Вот для этих, задумавшихся о будущем людей, и предназначен мой пост.
Начну с высказывания Конфуция. Это естественно перевод с китайского «Человек нашедший своё любимое дело ни дня не будет работать. Разве можно назвать работой, то дело, которое дарит радость и удовольствие». Теперь к реалиям наших дней. Человек, нашедший своё любимое дело, наслаждается своим созидательным трудом. Например, любимый труд — кулинария. Вроде родителям стрёмно, если отпрыск настроен выбрать профессию кулинара. Естественно они пытаются направить отпрыска, используя кнут и пряник, изучать профессию AI. Это сейчас самая модная и уважаемая профессия. Завлекают на эту специальность обещанием баснословных заработков. Действительно, отдельные специалисты AI индустрии, получают приличные зарплаты. Но, надо сказать, что таких единицы. Ну, в лучшем случае десятки. И то, пока. Пока продолжается и подогревается бум AI. Пройдёт немного времени, бум утихнет и, масса специалистов AI останутся за бортом. Особенно те, кто получил образование, но явно не дотягивает и до среднего профессионала. И таких много, ведь принимают всех подряд, лишь бы родители платили. А что будет с выпускниками после окончания — никого не волнует. Что ждёт выпускника, которому эта специальность побоку — догадайтесь сами. История знает много подобных примеров. Теперь разберём, когда отпрыск, не смотря на сопротивление родителей, занялся своим любимым делом. Если любимое дело, к примеру, кулинария. То, получая радость и восторг от самого процесса приготовления тортов, молодой кондитер, очень быстро достигнет верха мастерства. Ведь это его самое любимое дело. Вскоре он начнёт выпекать изумительные торты-шедевры. Люди будут выстраиваться в очередь. Кто откажется отведать такое лакомство? За шедевры люди согласны достойно платить. Вот и основа материального благополучия юного кондитера. Тут тебе и уважение общества. Выбирайте, что лучше подходит вашему отпрыску. Другой пример, одарённость в области медицины. Тогда юному дарованию прямая дорога в медицинский институт. Раз помощь людям, его призвание, то студент будет учиться не за страх, а за наслаждение, от постижения премудростей медицины. Разве его нужно подгонять, заставлять учиться? Да он будет получать такое удовольствие от учебного процесса, что перестанет замечать время потраченное на занятия. После окончания учебного дня, этот студент, захваченный размышлениями о полученной информации в институте, направится не на дискотеку, или тусовку. Он будет в библиотеке или в интернете изучать самостоятельно, а не по заданию, дополнительную литературу по выбранной специальности. Так, вникая в сущность изучаемого материала, наш студент начнёт делать малые, а потом и большие открытия. Он с удовольствием начнёт работать в лаборатории простым лаборантом. Вскоре, заметив его недюжинные способности, смекалку и глубокое понимание сущности исследования, его повысят. Так, ещё в Вузе начнётся его блестящая карьера. Основа этих волшебных изменений лежит в его одарённости по этой специальности. Разве его можно сравнить со студентами пришедшими в этот Вуз по настоянию родителей или советам друзей? Естественно у них совершенно иная природная одарённость. Ведь каждый, как писал Джордж Лэнд, имеет личную одарённость. Им нужно было идти в другой Вуз. Именно одарённость обеспечивает и успех в жизни и, в то же время, радость и наслаждение от созидательного труда. Став уважаемым специалистом, такой выпускник Вуза, начнёт создавать результаты-шедевры. К нему будет стоять очередь желающий исцелиться. Он будет получать радость и восторг от наилучшего выполнения своих обязанностей. Окружающие будут уважать его авторитет, а клиенты, достойно оплачивать его труд. И это опять в случае использования своего призвания.
Теперь о призвании. С раннего детства у каждого ребёнка ярко проявляется его креативность Согласно исследованиям психологов, современная система воспитания, школьного и Вузовского обучения резко снижает проявления креативности. В свою очередь, креативность это тот субстрат, на основе которого формируется одарённость человека к определённой деятельности. Американский психолог Джордж Лэнд в 1968 году провёл тестирование 1600 пятилетних детей на креативность. Результат — 98%. Ещё через пять лет те же дети показали уже 30%, а ещё через пять лет результат снизился до 12%. К 22 годам — 2%. Джордж Лэнд сделал вывод: «Школьная система, колледжи и высшее образование постепенно лишают растущего человека присущего каждому творческого гения. Но гениальность никуда не девается. Она, образно говоря погружается в «железобетонный кокон». Используя нашу, специальную методику, вполне можно "разрушить" этот кокон. Тогда человек находит свою одарённость. Начиная использовать одарённость, человек формирует свой талант. Если талант используется для созидания, то он превращается в призвание. Призвание, это вид труда, который человеку нравится выполнять больше всего на свете. В процессе такого труда человек получает радость, восторг и озарение. Эти изумительные переживания формируют непреодолимое желание продолжать заниматься любимым трудом. Используя своё призвание, человек достигает состояния самоактуализации по Маслоу. Он становится мастером своего дела и начинает создавать шедевры. Вот вкратце алгоритм становления мастера, создающего шедевры.
Вернёмся к изначальному посту. Да, Джо полностью прав. Одно наличие больших денег ещё не делает человека счастливым. Это хорошо видно на примере Джо. Но, в его годы довольно сложно кардинально менять профессию. Да он и сам не знает к какой деятельности у него одарённость. А как без этого сформировать талант и превратить его в призвание? Самый оптимальный возраст для поиска своей одарённости, это подростковый возраст 16+. Тут на лицо все благоприятные условия. Материально обеспечивают родители, идут занятия в школе и впереди весь Мир. Хотя сильно желающие, вполне могут и сами заняться поиском своей одарённости. Для этого и создан курс «Как найти своё призвание». Как только найдёшь свою одарённость, сразу мир вокруг изменится кардинально. Появится непреодолимое желание заниматься своим любимым делом. А это начало успешного пути во взрослой жизни. Ты уже подростком знаешь, чего ты хочешь и как этого достичь. Побоку соцсети и пустопорожние развлечения. Интернет теперь для повышения своего знания о любимом деле. Человека нашедшего свою одарённость и сформировавшего свой талант сразу видно. Он полностью поглощён развитием своего призвания. Это и есть дорога к истинному счастью. Ведь счастье не в количестве денег, а в удовольствие от любимого труда.
Каждый человек творец своего счастья. Что для этого надо — читай пост. Каждый обладает свободой выбора. Вот и делайте свой выбор. Но, помните, сделав свой выбор, именно вы и несёте полную ответственность за результаты выбора.
Показать полностью
Спасение кита
Перуанский рыбак прыгнул в море, чтобы спасти кита, запутавшегося в рыболовной сети. Джонатан Киспе подплыл к киту без дыхательного аппарата и с помощью ножа перерезал снасти, мешавшие животному свободно двигаться.