От красных огней боль только сильнее. Боль огромная, оглушительная — в животе и в голове. Пробую шевельнуться — не могу; пробую сказать хоть слово — тоже не могу. Слишком больно, и голос слушается меня не больше, чем суставы, мышцы, кости и собственная голова.
И все-таки меня куда-то двигают. Я чувствую, как меня поднимают и кладут на что-то — на кровать, наверное, или… нет.
— Готово! — говорит один из фельдшеров, и еще несколько человек закатывают меня в машину и влезают следом. Но я уже быстро уплываю и, когда двери закрываются, чувствую необъяснимый жар.
Одна из них, белокурая женщина, бросает на меня странный, любопытный взгляд — как раз когда я ускользаю, — и говорит вслух:
— Стойте. Стойте, я, кажется, зна…
— …ешь ведь, что мы из этого сделаны, да?
Я обернулся. Рядом стояла девушка, рыжая, примерно моих лет, плюс-минус, и до ужаса красивая. А сколько времени она разглядывала витрину вместе со мной — я и понятия не имел.
— Я говорю: ты ведь знаешь, что мы из этого сделаны? — Она кивнула на музейную стену, где подробно изображались рождение, жизнь и смерть звезд. Я поджал губы.
— Ага. Здорово, правда? — Она встала рядом и провела рукой по схеме. — Я как раз вчера вечером смотрела про это документалку. Звезда — это просто термоядерный завод, который держится собственной гравитацией. Сначала она сплавляет водород в гелий, потом идет все дальше и дальше, сплавляет все более тяжелые элементы, пока не доберется до самых тяжелых. А потом топливо кончается, звезда обваливается под собственным весом, сбрасывает внешние слои и, по сути, осыпает галактику всякими случайными элементами, из которых потом получается жизнь.
— Вот-вот. Кстати, я Робин. — Она протянула руку, и я ее пожал.
— А, привет. Брайан. Очень рад.
Возникла неловкая пауза, и я сказал:
— Ладно, теперь мой вопрос. Если заменить Солнце черной дырой, что будет?
— Не-а! Ответ — барабанная дробь — ничего. То есть станет темно и холодно, но мы никуда не упадем. На орбиту Земли это вообще никак не повлияет.
— ЕСЛИ у черной дыры будет та же масса, что у Солнца.
— То, что ты сказал, верно только в том случае, если у этой самой черной дыры окажется масса Солнца. А ее не окажется, потому что Солнце недостаточно массивно, чтобы превратиться в черную дыру.
— Ага. Один — ноль в мою пользу. Извини, приятель.
— Так, — сказал я. — Тогда играем. Кто наберет больше очков до закрытия, тот покупает выпивку.
Она улыбнулась и стукнула меня кулаком в плечо — ровно настолько легко, чтобы не было больно.
— Ну все, неудачник. Дав…
— …ай, — говорит фельдшер.
Вокруг меня суета, голоса, слепящий свет — и этот чудовищный жар понемногу отпускает.
Один из фельдшеров меня осматривает. Потом смотрит на коллегу — ту самую блондинку — и медленно качает головой.
Но она продолжает делать замеры, снимать показания и кладет мягкую ладонь мне на руку — на случай, если я в сознании и способен это оценить. Я способен. Еле-еле. Но я быстро уплываю, и жар возвращается вместе.
— Еще не все, — говорит она. В голосе у нее боль, которую она безуспешно старается скрыть. — Я уже одного сегодня потеряла, Тодд. Не хочу…
— …еще раз! — крикнула Робин, и я засмеялся, согласился, и мы бросились в конец очереди.
— Видишь? Я же говорил, что тебе понравится колесо обозрения. Не могу поверить, что ты до сегодняшнего дня на нем не каталась.
— Мне всегда казалось, что это не так круто, как горки. Вот и не интересовалась.
— А оно и не должно быть «крутым». Колесо обозрения — это для родителей, которые ждут своих детей, и для тех, кому плохо и надо успокоить желудок, чтобы не облевать всю площадь пончиками.
— И, как видно, для милых молодых парочек.
Тут нас как раз позвали в кабинку. Мы сели, и через минуту огромное колесо заскрипело, застонало и наконец повернулось; оно потянуло нашу кабинку по своему низу, а потом подняло вверх, вверх, вверх, откуда виден был весь город в сумерках, и корабли в порту, подсвеченные красным заходящим солнцем, и облака, чьи верхушки были чуть-чуть обведены светом звезд. Робин прижалась ко мне и положила голову мне на плечо, а я обнял ее за талию. На секунду я готов был поклясться, что пустая кабинка перед нами качнулась сама собой, и нахмурился. Но тут Робин заговорила:
— Спасибо, что ты здесь со мной.
Я ничего не ответил словами — просто поцеловал ее в голову и крепче прижал к себе, а колесо уже увозило нас…
— …вниз, восемнадцатый квартал Гардерсдейла, — говорит один из фельдшеров. — Да. Да. Еще один, знаю. Ну и ночка, черт бы ее взял.
Разговор быстро заглушается. Меня то уносит, то возвращает, но тряска и звук двигателя подсказывают, что мы все еще в машине.
Остальные между тем делают замеры и проверяют мои показатели, а я, пока они работают, пытаюсь вспомнить, что случилось. Но больно. Господи, как больно — почти так же, как от этого набегающего жара; и попытка срывается совсем, когда машина подскакивает на выбоине и я чуть не вываливаюсь с каталки. Но Рэйчел придерживает меня рукой за грудь и говорит:
— Держись, Брайан. Мы почти…
— …приехали! — Робин показала на въезд на шоссе, я свернул, и винодельня «Сент-Томас» осталась в зеркале заднего вида.
— До сих пор не верю, что Мейсон женился, — сказал я. — Он эту девушку знает сколько — год? Меньше?
Робин пожала плечами: — Они любят друг друга.
— Да они друг друга почти не знают! Они не понимают, настоящая это любовь на всю жизнь или просто телячий восторг, который еще не выветрился. Даю гарантию — могу поспорить на деньги: через год все будет кончено. Вот увидишь.
— Этого ты знать не можешь, — сказала она. Помолчала и добавила: — Мы встречаемся два года.
— И… сколько нам, по-твоему, осталось?
— Не знаю. Особенно не думал.
— То есть, конечно, думал. Просто… не знаю, готовы ли мы, понимаешь?
Я взглянул на нее, но она смотрела на дождь, подперев подбородок ладонью. И я продолжил:
— Смотри, как получается: люди всю жизнь готовятся к работе, верно? Их отправляют учиться, едва они начинают говорить, и они учатся лет до двадцати с лишним — и все, чтобы получить бумажку, где написано: «Эй, возьмите меня, я достаточно умный, чтобы работать». А брак? К этому никто не готовится. Люди просто сходятся и говорят: «Нам двадцать пять или двадцать восемь, ты симпатичная, я симпатичный. Давай потратим пятнадцать тысяч на гигантскую свадьбу, а потом лет пять поживем как соседи по квартире, только с печатью, пока оба не разжиреем и не начнем друг друга ненавидеть, а потом разведемся, потому что никто из нас не знал и не хотел знать, сколько тут нужно работы».
Потом пауза была дольше, и она сказала — с такой серьезностью, к которой я совершенно не был готов:
— Ты считаешь, что и мы к этому идем? К «соседям по квартире с печатью»?
Я быстро рассчитал путь к отступлению. И рассчитал неправильно.
— Нет! Не ты, — сказал я. — Не мы. Я про большинство, понимаешь? Большинство просто прыгает в это — и либо разводится, либо тянет до первого инфаркта. В Штатах разводится больше половины. А сколько доходит до «я тебя больше не люблю»? Да, наверное, процентов девяносто к тому времени, когда всем стукнет сорок с лишним. Я просто хочу быть уверен, что ты — тот человек, понимаешь?
Если и были на свете слова, которые мне хотелось забрать назад, то именно эти. Она ничего не сказала, но я видел ее отражение в стекле, и слезинка, набухшая в уголке глаза, сказала больше, чем любые слова.
— Слушай, я… это прозвучало не так. Я хотел сказать…
— Отвези меня, пожалуйста, к моей машине.
— Мне нехорошо. Пожалуйста.
И мы какое-то время ехали молча, а дождь набирал силу и падал полотнами, потоками. Минут через двадцать я свернул на свою улицу и остановился, и она вышла, даже не взглянув на меня, и пошла через дорогу к своей машине. Я побежал за ней.
— Робин, подожди! — Я легонько взял ее за руку. Рука была скользкая от дождя. — Поговори со мной. Пожалуйста.
— Хочу, чтобы ты со мной поговорила. Я просто ск…
— Нет. Я про нас. Чего ты хочешь от этого?
— Чего я хочу? Я хочу быть с тобой! Слушай, я вовсе не имел в виду, что… что я этого не хочу. Я просто хочу, чтобы мы поступили разумно. Понимаешь?
— А может, любовь — это не то, что считают в чертовой таблице, Брайан! — Она кричала, перекрывая шум ливня. — Может, это просто то, что чувствуешь, понимаешь? И может, никакой логики в этом ни на грош. И, может, ее и не должно быть. Но этим она и хороша: это приключение, это вроде «прыгни со скалы вместе со мной». И да, конечно. Не все, наверное, выживают после такого прыжка. Но если ты нашел того человека, тогда…
— «Прыгни со скалы вместе со мной»? Да брось, Робин! Мы тут не анкету на сайте знакомств пишем, это настоящая жизнь! Тут дети, тут деньги, тут покупка дома, ипотека и все прочее! Не каждый день — милая романтическая комедия. Речь идет о половине твоей жизни. Даже о двух третях. Понимаешь? Я всего лишь хотел сказать, что к этому надо быть готовым. Я просто…
Она порылась в сумке и достала кольцо, которое сверкало даже под дождем. Сердце у меня, кажется, пропустило целый удар.
— Мамино, — сказала она. — Она отдала мне его перед смертью. И сказала: «Найди себе сообщника, Робин. Найди того, кто вскружит тебе голову. И прыгнет с тобой со скалы». — Пауза. — И тогда мне казалось, что я точно знаю, кто этот человек.
Я попробовал что-то сказать, но я знал вне всякого сомнения: нет такого сочетания слов ни в английском языке, ни в каком другом, чтобы выправить этот корабль.
Она поцеловала меня в щеку и провела по ней тыльной стороной ладони. А потом повернулась, села в свой «сивик» и уехала — и вскоре ее задних огней уже совсем не было видно в стене…
— …дождя ни черта не видать, ребята, — сказал еще один фельдшер. — Осторожно, когда будете доставать.
В ответ что-то буркнули, потом задние двери распахнулись, и в машину ворвался грохот ливня; я почувствовал напор ветра и дождь, который полотнами хлестал по коже, и вместе они немного помогли против надвигающегося жара, которому я все еще не мог найти названия. А потом меня двинули. Каталка просела, ударилась колесами об асфальт, и меня держали за плечи. Потом были крики, и свет, и топот, и двери больницы…
— …Открыты?! — заорал я. Человек за прилавком поглядел на меня. Но я заорал снова, перекрывая шум дождя, сквозь стекло: — Я говорю, вы открыты?!
Он показал пальцем на табличку, где было написано обратное, и снова взялся за чтение. Но я не собирался принимать отказ: вытащил кошелек, выудил двадцатку и шлепнул ее плашмя о стекло. За несколько секунд бумажка промокла насквозь. Но внимание я привлек; он закатил глаза, замок щелкнул, зажужжал, и дверь отъехала.
— Знаю, знаю. Мигом. Спасибо огромное.
Я пробежался по рядам и, верный слову, вернулся к прилавку меньше чем через минуту. Он отложил книгу и пробил покупку.
— Свидание? — спросил он, укладывая открытку поверх цветов. Я чуть улыбнулся:
Я поблагодарил его, выбежал к машине, сел, вынул открытку и накарябал внутри: «Прыгни со скалы вместе…»
— …со мной, со мной! — Врач, бежавший рядом с каталкой, махнул сестрам в коридоре, и они побежали за нами. Он обернулся к фельдшерам: — Стабилен?
— Уходит. Пульс падает, дыхание замедляется. Плохо. Раньше бормотал, что ему слишком жарко, а температура, наоборот, низкая. — Кто-то показывает врачу лист. Он читает на бегу, лицо у него мрачное.
— Черт. Так, — говорит он. — Тогда — впе…
— …ред! Вперед, шевелись! — кричу я машине впереди. — Подумаешь, дождик, придурки.
Только это был не дождик. Это был ливень. Полотна, ведра, потоки; земля давно превратилась в грязь, вода накатывала на лобовое стекло, как морской прибой, и дорога была скользкой от ручейков, сбегавших вниз, мимо щебенки. Я ехал слишком, слишком быстро для такой погоды. Но мне было напле…
— …вать. Плевать, — сказал врач. — Нужно восполнить потерю жидкости. Рэйчел!
Та женщина из машины подбегает и резким шепотом обсуждает с врачом мое состояние. Я уплываю, проклятый жар заливает меня опять, и разобрать, что они говорят, уже невозможно. Но по их движениям совершенно ясно: она еще не потеряла…
— …надежду, что они снова соберутся?
— Ну, Болан и Снейк говорят, что категорически против. Это плохой знак. Зато Себастьян не раз говорил, что готов пойти на это ради фанатов. И посмотрите, что вышло с Guns N ’Roses! Еще пару лет назад никто бы не поверил в их реюнион…
Я выключил радио и стиснул руль двумя руками так, что костяшки побелели. Машина пошла на семидесяти милях в час. Семьдесят пять. Семьдесят девять. Дворники летали, но все равно не поспевали…
Я ударил по тормозам: огни, какая-то суета на дороге вылетели из дождя, из ниоткуда. Машину подбросило, затрясло, она боролась за сцепление с асфальтом, я слышал визг шин и как металл заскрипел в знак…
— Мне все равно, что он протестует! — огрызается врач. — Скажите ему, чтобы ждал в приемной, как все!
Медсестра принимает приказ и уходит в коридор.
— Извините, — говорит она. — Вам нельзя к нему, пока…
— Пока что?! Там мой сын! Там мой сын! Там…
Потом топот, возня, крики — охранник выволакивает моего отца из отделения. Рэйчел замирает, услышав этот крик, глаза у нее наливаются слезами, она смотрит мне в лицо и, кажется, что-то понимает. Но что именно — не говорит. Крики не смолкают, но отдаляются. И я отдаляюсь. И вместе с этим приходит жар.
— Там мой сын! — кричит отец. — Там мой мальчик! Пустите меня к сыну! Стойте! Пожалуйста…
— …Стойте! — Полицейский поднял обе руки, а моя машина летела прямо на него. — Стойте! Остановите машину!
Наконец толчок, тряска — шины взяли свое, и машина встала как вкопанная. Мы оба, и он и я, выдохнули с облегчением; потом он подошел к окну и постучал костяшкой по стеклу. Я опустил его.
— Простите! Тут на дорогах кошмар! Вы целы?
— Придется вам постоять тут немного, хорошо? — сказал он. — Пока не разберутся с аварией.
— Тяжелая. — Он кивнул в сторону обломков и добавил: — Просто сидите на месте! Мы вас пропустим, когда освободится полоса.
Я оглядел место. На краю дороги, я увидел, сидел прямо на асфальте человек в дождевике, обхватив голову руками. Его внедорожник превратился в лом: передок был смят, скручен, изуродован до безобразия.
Но вторая машина была в куда, куда худшем виде. Я всмотрелся и различил только белые панели среди обгорелых черных куч металла — сквозь весь этот дождь. Но этого хватило.
Господи. Господи, нет. Нет, нет, нет.
Я выскочил, оставив дверь открытой под ливнем, и побежал вперед — пока полицейский меня не заметил, не подбежал и не схватил за плечи.
— Эй! — сказал он. — Я велел вам ждать в машине! Куда вы…
— РОБИН!! — закричал я. — РОБИН!
И тут я увидел: мелькнуло движение, на каталке откинули белую простыню. Прядь рыжих волос выпала справа и повисла, пока санитары увозили тело.
— РОБИН! — завопил я. — Это моя девушка! Это моя девушка!
Полицейский растерялся, оторопел и сделал единственное, что придумал, — оттащил меня к моей машине.
— Нет! Стойте! — Меня было не унять, но и сопротивляться я был совершенно не в силах. — Стойте, пожалуйста! Это моя девушка! Пустите меня к ней! Пожалуйста, стойте!
Одна из фельдшеров, залитая кровью от пояса и выше, обернулась на это зрелище. Но тут кто-то выкрикнул ее имя.
— Рэйчел! — говорит врач. — Ты с нами или нет? Работаем!
Она мигает, глядя на меня, потом говорит:
— А, да. Извините. Я просто поняла, что этот парень…
— Уголь принеси, пожалуйста. У нас нет времени.
И убегает за углем. А потом я чувствую отвратительное, бесцеремонное вторжение: мне вводят в нос трубку, и я чувствую, как она сползает вниз, в горло. Меня не хватает даже на рвотный рефлекс, но я как-то умудряюсь сжать кулак. Медсестра видит это движение и придерживает меня.
— …Тише, тише, ты чего, старик? — Мой сосед по квартире отшатнулся, когда я распахнул дверь. Я пронесся мимо него. — Ты какой-то заведенный! — сказал он опять. — Все нормально, бро?
Но я не обратил внимания. Я пошел в ванную, долго стоял, опершись на раковину, потом схватился за виски, стиснул зубы и заплакал без единого звука — тяжелыми, надрывными рыданиями. Раздался стук.
— Слушай, — сказал он. — Ты в порядке, а? Может, тебе чего-нибудь, типа, принести? Или…
— Я в порядке, — выдавил я. Убедительно это не звучало ни на грош, но мне было все равно. Я открыл телефон. Там было сообщение от Робин, с утра.
Там было: «Я тебя люблю», — и это были самые прекрасные и самые мучительные слова, какие я когда-либо читал. «Я тебя люблю».
И я тебя люблю. Я иду. Держись, малыш. Я иду.
Потом я вышел из переписки, нашел в списке контактов отца и напечатал: «Я тебя люблю, пап».
Через минуту пришел ответ: «И я тебя люблю, сынок! У тебя все хорошо?»
Но я не ответил, а распахнул шкафчик и схватил старый…
— …пузырек с таблетками, — сказала медсестра. — Проглотил все до последней. Повезло, что сосед вовремя позвонил.
Но врач настроен скептически.
— Ну. Это мы еще посмотрим, правда? — Потом поворачивается к двери: — Рэй…
А она толкает дверь локтем, не дождавшись конца:
— Так! — говорит он. — Скрестим пальцы, ребята. Посмотрим, сумеем ли спасти психа!
Кто-то хмыкнул. Рэйчел чуть не осадила начальство за такие слова, но тут кто-то сказал:
И вот по трубке в мое горло льется густая, мерзкая черная жижа. Я почти в достаточном отчаянии, чтобы сопротивляться, но уже недостаточно силен. Я чувствую, как она ползет, доходит до дна, качается, пульсирует. Пульс у меня скачет; дыхание скачет; способность понимать, что происходит, скачет точно так же. Я борюсь с ремнями изо всех сил, но все мои усилия и вся мощь моих рук выдают не больше, чем еле слышный стон.
Но Рэйчел его слышит. Она подходит, обхватывает мою голову и говорит так тихо, что слова слышу только я:
— Не ходи за ней, Брайан. Не ходи за ней. Господи, пожалуйста. Мне нужно, чтобы он остался. Мне нужна эта победа.
Но я все равно начинаю уплывать. Одна за другой, пока пики на кардиограмме редеют до случайных толчков, сестры переглядываются и качают головами. Одна за другой, одна за другой — пока не остается только дрожащая Рэйчел, и она держится за меня с такой силой, будто ее хватит на всех в палате.
— Фиксируйте, — говорит врач, и как раз тогда тьма закручивается вокруг, и я чувствую, что начинаю падать.
Разговор продолжается уже без меня.
— Два тридцать две, — говорит одна из сестер.
Но я слышу, как Рэйчел кричит, не соглашаясь:
— Нет! Он не умер! Еще есть время, еще есть время его спасти, еще есть…
Но она ошибается. Меня уже нет. Ее голос, ее лицо — все это остается позади. Все это растворяется во тьме, которая меня съедает, глотает целиком и швыряет на ветер.
И как раз когда до меня доходит весь смысл случившегося — приходит жар. Его чудовищно много. Он рвет, дерет, палит и обжигает, и, будь у меня чем крикнуть или хотя бы вдохнуть, я кричал бы, пока не сорвал бы горло. Но тут появляется новая боль. Другая боль.
Из черноты протягивается рука и хватает меня за левое предплечье с такой страшной силой, что эта боль затмевает жар, а ногти прорывают кожу насквозь. И меня куда-то тянет, и налетает ветер. Он прохладный, свежий, прекрасный — и вдруг я оказываюсь совсем в другом месте.
Я моргнул. Темнота исчезла, и жар с ней, и это чувство, что тебя жуют. Вместо всего этого во все стороны, насколько хватало глаз, стояли облака под звездами. Но рука все равно адски горела. Я посмотрел на нее. Следы ногтей — четыре глубоких надреза под внутренней стороной кисти и пятый сбоку, в форме ладони. Немного кровило. И тут я услышал слишком знакомый голос:
Я медленно поднялся и обернулся, держась за свою треклятую горящую руку, и сказал:
— Робин. Робин, ч-что это было? Эта темнота? И жар, и…
— Там ты провел бы целую вечность, Брайан, если бы я тебя не вытащила.
Слов у меня не нашлось, кроме самого немощного:
— Знаешь, — сказала она, держась за собственную руку, — самоубийство — это не совсем то, что я имела в виду под «прыгнуть со скалы».
Я опять моргнул и глубоко вздохнул.
— Да. Похоже, я не все продумал.
— Не уверена, что ты понимаешь, до какой степени это мягко сказано.
— Может, и не понимаю. Но знаешь что? Я сделал бы это снова, Робин. Я серьезно.
Она чуть было не закатила глаза, но я стоял на своем.
— То, что я тогда сказал? На улице, у дома? Я прошу прощения. Честное слово, прошу. Ты была права. Любовь — это не налоги, не головная боль. Все, как говорила твоя мама. Это когда у девушки кружится голова. Это когда прыгаешь со скалы вместе с кем-то и не знаешь, где окажешься, и тебе все равно, — лишь бы вместе. И если мы оказались тут, где бы это ни было, я согласен.
И я потянулся ее поцеловать.
Но она остановила меня рукой, и я открыл глаза.
— Сразу видно, что ты эту речь давно репетировал, — сказала она.
— Раз за разом, в голове, в машине, пока… пока не доехал до места аварии. — Я опустил взгляд, потом опять посмотрел на нее. — И тогда я понял: если ты, черт возьми, ушла с этой земли, то и я уйду. Вот я и здесь…
— Я тоже была неправа, — перебила она.
— Насчет любви. Я была неправа. И мама была неправа. Дело не только в той ерунде, которую показывают в романтических комедиях и печатают на открытках, Брайан.
— Да я это знаю! Знаю, это… это то, что чувствуешь сердцем; то, что не подчиняется логике и здравому смыслу. Не то, что заносят в таблицу. Как ты и говорила.
Она чуть вздохнула и сказала:
— Хочешь, кое-что покажу?
И она взяла меня за руку, и бесконечность накатила и отхлынула, и вдруг мы оказались совсем в другом месте.
— На колесе обозрения? Да. Обернись.
Я обернулся — и вот мы, прошлая Робин и прошлый я, в кабинке позади и чуть выше. Я помнил это как вчера: мы смотрели на весь город в сумерках, и на корабли в порту, подсвеченные красным заходящим солнцем, и на облака, чьи верхушки были чуть-чуть обведены светом звезд.
Я поерзал, и кабинка качнулась; прошлый я заметил это и как будто собрался что-то сказать. Но прошлая Робин сказала: «Спасибо, что ты здесь со мной», — и прошлый я поцеловал ее в голову.
— Что ты видишь? — спросила Робин.
— Нас. Год с лишним назад. Я помню этот день как вчерашний. Твоя мама только что умерла, и я привел тебя сюда. Чтобы ты отвлеклась.
— Привел. Это был первый день за много месяцев, когда мне было по-настоящему спокойно и безопасно. Это была любовь.
— Я знаю, что была. И я все равно тебя люблю, так же, как…
— Это один из видов любви, — перебила она опять. — И она совершенно прекрасна, пока длится. А можно показать тебе еще кое-что?
Она снова взяла меня за руку, и бесконечность снова накатила и отхлынула, как прилив, и мы очутились в другом месте. Похоже, в больнице. В «Святом Иосифе».
Я огляделся. Сестры бегают по коридору. Врачи смотрят записи, разговаривают с больными.
Она кивнула в сторону одной из палат:
Я посмотрел. На кровати лежала женщина. Истощенная, без волос, страшно слабая, и врачи внутри выключали последние аппараты.
— Умирающая женщина, — сказал я. — Похоже, рак.
Я посмотрел вниз. У той же двери на корточках сидела медсестра и говорила смешными голосами с девочкой — лет восьми-девяти, если на глаз. Девочка плакала, но сестра все-таки заставила ее немножко улыбнуться — в то время, когда за дверью умирала ее мать.
— Похоже, медсестра утешает девочку.
— Правильно, — сказала Робин. — И эта девочка будет помнить эту медсестру всю жизнь — даже если они больше никогда не встретятся и не узнают друг друга по имени — как ту тетю, которая пришла к ней в самый черный час и заставила улыбнуться. — Она повернулась ко мне. — Это тоже любовь. Такая же прекрасная и такая же драгоценная, как то, что было у нас.
Она не ответила — просто протянула руку с грустной улыбкой, и я взял ее. Бесконечность мигнула в третий раз. И мы оказались в приемной.
— Видишь? — Робин показала в угол, и я прищурился.
— О! А Дилан-то что здесь делает?
— Он вызвал скорую, когда ты не вышел из ванной, — сказала она. — Он понял, что дело плохо, а когда тебя увезли, поехал за машиной. С тех пор и стоит тут, спрашивает про тебя у каждой сестры, которая проходит мимо. Он уже начинает их раздражать.
Я немного посмотрел на своего соседа — и точно: он поймал сестру и о чем-то спросил, чего я не слышал. Она вежливо от него отделалась, он кивнул, откинул голову к стене и закрыл глаза.
— Надо же. Я и не знал, что ему настолько не все равно.
— Это тоже любовь, Брайан. А ты сделал бы для него то же самое? — Но она протянула руку раньше, чем я успел ответить, и я ее взял. В четвертый раз мигнула бесконечность.
И вот я в реанимации, смотрю сверху на самого себя. Я был весь в том, что вышло вместе с углем и таблетками, и был при этом неподвижен. Мертво неподвижен. Почти все сестры и врач еще выходили за дверь.
А Рэйчел — нет. Она теперь плакала открыто и даже не пыталась это скрыть. Она потянулась за чем-то. Похоже, за иглой или шприцем.
— Скоро увидишь, — сказала Робин. — А вот это — тоже любовь. — Она опять протянула руку: — Еще одно.
И мы оказались на парковке той же больницы. Дождь хлестал сильнее, чем когда-либо.
— Обернись, — сказала Робин. И я обернулся. И замер: слов не было.
Это был мой отец в своей машине. Он прижимал к груди двумя руками Библию и плакал — так, как никакой сын не должен видеть отца плачущим.
— А вот это, — сказала Робин, — та любовь, которая двигает горы.
Я приложил руку к стеклу. Он как будто и не заметил.
— Он тебя не видит, Брайан. Оттуда — нет.
Я вытер глаза тыльной стороной руки.
— Ладно, — сказал я. — Я понял. Я облажался.
И тогда она отпустила мою руку, и мы вдруг снова стояли в облаках, под звездами. Я смахнул еще слезу, не дав ей упасть.
— И что теперь? Мне уже поздно возвращаться туда. Меня уже нет.
Робин сделала шаг вперед и сказала:
И она положила руку мне на виски, и глаза у меня закатились.
Рэйчел и я на берегу. Наш ребенок играет в полосе прибоя, и солнце падает ей на волосы так, что на секунду они становятся золотыми.
Потом картинка гаснет, и на ее место приходит другая.
День рождения. У меня на висках серебро. И у Рэйчел тоже. Но это не важно. Нашей девочке исполняется десять.
Потом гаснет и эта, и ее сменяет другая, и еще, и еще — и в каждой кто-то любит кого-то настолько, что это пробивается через облака и остается видно навсегда, даже если сама минута длилась как один удар сердца. И наконец — картинка, где Рэйчел и я сидим на крыльце, таком же старом, как мы сами, и она берет меня за руку и говорит: «Я рада, что ты не пошел за ней».
А я отвечаю: «И я», — и целую ее в голову.
А потом Робин убрала руку, и мы снова стояли в облаках вдвоем.
— Как ты это сделала? — спросил я.
— Время здесь почти ничего не значит. Я тут уже давно, Брайан, а врачи еще даже не вышли из твоей операционной. Не думай об этом слишком много. Думай о том, чего ты хочешь.
— Это… это было мое будущее?
Она опять пожала плечами:
— Может быть. Я не знаю, что ты видел, и знать мне незачем. Хватило? — И, шагнув ко мне, сказала: — Тогда иди и возьми.
— Я буду слишком сильно по тебе скучать.
— Ну, в том, чтобы по кому-то скучать, нет ничего плохого, — сказала она. — Это просто значит, что любовь продержалась немного дольше, чем то, что ее зажгло. Так что скучай, пожалуйста. Ты мне хотя бы это должен. Почувствуй потерю; встань под этот ливень, как мужчина, выучи эту боль наизусть, узнай ее насквозь, дай ей накатывать волнами и пройти свое. А потом в одно утро ты проснешься и поймешь, что там, где была рана, теперь рубец, и что ты крепче, чем было твое горе.
— Сразу видно, что ты эту речь давно репетировала.
— Я же сказала. Я тут уже давно.
И потом она поцеловала меня последний раз, и на одно короткое мгновение все мелкие шрамы, порезы, царапины и трещинки в моем сердце срослись и стали целыми, и она сказала:
— Ты сделан из звезд, малыш. Иди свети.
— …нет. Его больше нет, Рэйчел. Ясно? Я не буду повторять тебе еще…
Но я рывком сел, не дав врачу докончить, и, садясь, судорожно вдохнул и схватился за грудь — с силой, какой у меня не было уже много часов. В груди была игла: удар жизни прямо в сердце, — и Рэйчел, увидев меня, разрыдалась.
— Ну и ну, — сказал врач. — С возвращением в мир живых, сынок. А ты, Рэйчел? — Она обернулась. — Молодец, девочка. Я тобой горжусь.
И он вышел, а она повернулась ко мне и попыталась спрятать улыбку.
— Привет. Как самочувствие?
— Лучше, чем у мертвого. — Я помолчал и добавил: — Слушайте. Я рад, что вы все-таки победили.
Она взяла меня за руку и сжала ее. На секунду она задержалась, заметив под кистью шрам, похожий на след ногтей, протащенных по живому. Но потом отмахнулась от этого и сказала:
— Я тоже. И вы тоже победите. Хорошо? Обещаю вам.
Она поднялась и ушла из палаты спасать еще чью-то жизнь, а я достал телефон, открыл последнее сообщение и нажал «ответить».
__________________________________
Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент
☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу
