Нет, ребята. Он погиб не за крестик и не за веру. Он погиб за то, что отказался принять ислам. А это, заметьте, две большие разницы. Сказал бы он одну фразу "нет бога, кроме аллаха, и Магомет - пророк его", и всё. Остался бы жив. После окончания чеченской войны вернулся бы домой, либо остался бы в Чечне, женился, нарожал детей, принёс пользу России. При желании пошёл бы к попу в православную (или любую другую) церковь, да хоть в буддийский дацан, да и поменял снова религию. Это не воспрещается. Многие это делают. И никого за это ещё бог молнией не поразил и аллах не наказал, а Будде - тому вообще на это пофигу.

Как Женя Миронов в фильме "Мусульманин". Попал в плен в Афгане, предложили принять ислам, ну он и принял, зато жив остался и домой вернулся. В шурави не стрелял, наркоту через Гиндукуш не возил, башни-близнецы не взрывал... Жил. А мусульманином даже понравилось быть.

А какую пользу Женя Родионов принёс Родине своей смертью?.. Только волну пиара церкви он принёс. Церковь из него святого лепит, ну да ладно, это их церковные дела. Но церковь ведь отделена у нас от государства?.. Или нет?.. Или как?.. Так чего государство лезет в это дело?.. Наградите павшего солдата-воина по своим правилам, по линии МО, за подвиг военный (если он был), и не лепите в эту кучу крестики и религию. Церковники вон сами налепили много и без вас.

Вспоминаю, как ещё в октябрятском возрасте, в младшей школе, нам училка рассказывала про некоего Николая Мороза, колхозника, который "ценой своей жизни спас колхозный трактор от горящей травы". Не горящее хлебное поле. Не колхозную ферму с коровами, без которых люди бы голодали. Трактор. Железку. Ценой жизни. А мы сочинение потом писали про "героя". Хотя теперь я понимаю, начитавшись за длинную жизнь про то, что "человеческая жизнь - самое ценное, что есть у человечества и государства", что просто дурак-тракторист с похмелья, забыв про технику безопасности, попёрся на своём тракторе в поле с сухой травой, искрой от выхлопа поджёг сухостой, а потом, напугавшись начальственного гнева, бросился тушить, да и сгорел нахрен. Герой?.. Да бросьте вы... Какой там герой...

Если бы Родионов, предположим, пал смертью храбрых, раненым прикрывая отход своих товарищей... Или подорвал себя гранатой в окружении врагов, как один наш лётчик в Сирии... Или в одиночку месяц держал оборону и убивал врагов, как один якут... Или как Зина Портнова, отравившая роту фашистов и застрелившая эсэсовског офицера на допросе...Тогда да. Герой. Честь ему и слава.

А он погиб за крестик на верёвочке. Стоило оно того?.. Для него лично, может быть, и стоило. А лично для меня - нет.

Так что, пока он герой только для церкви и сильно православнутых людей. Или просто религиозный фанатик, вроде протопопа Аввакума, который из принципа сам себя в сарае сжёг. Но религиозный фанатик и герой - опять таки две большие разницы.

*Интересно, а для российских чеченцев или дагестанцев он герой?.. Или?..*

Лично для меня он не герой.

Как-то так...

Возьмем авторитетный для православных ресурс «Православие.ру»:

«Что же произошло? О чем рассказал матери Евгения в присутствии представителей ОБСЕ убийца его? Молодым солдатам, захваченным в плен, сказали: «Кто хочет остаться живым, пусть снимет свой нательный крестик и назовет себя мусульманином». Когда Евгений отказался снять свой крестик, его стали жестоко избивать. Потом подвергли издевательствам и пыткам, которые продолжались в течение трех месяцев. Потом — убили, отрубив голову. Могилу его за огромные деньги указали матери сами чеченцы. Мать опознала тело сына по нательному крестику. Поразительно, что даже с мертвого они не сняли крестик — не посмели.

Что такое нательный крестик? Почему так ненавидит его сатана и делает все, чтобы никто его не носил, или носил просто как бессмысленное украшение?

Многие, наверное, слышали рассказ о юном Ленине, о том, как в детстве в приступе ярости в ответ на настойчивые приглашения пойти в церковь он выбежал из дома на снег, сорвал с себя крестик и стал топтать его. То, что произойдет потом с Россией, будет связано с этим эпизодом его биографии. Я помню, как в шестидесятые годы одна молодая женщина испытывала после принятия крещения диавольские нападения».

Как видно, тут было недостаточно сказать о человеке, который участвовал в войне и погиб, нужно было все так описать, чтоб у людей был чуть ли не образ Иисуса Христа перед глазами.

И чтоб понять, что автор православного текста — выдумщик, нужно взять хотя бы историю с Лениным. Случай с крестом — известен. Вот какие источники есть на этот счет:

«Считается, что толчком к разрыву Ульянова с религией стал следующий случай. Однажды, беседуя с гостем, Илья Николаевич пожаловался, что его дети плохо посещают церковь.

«Сечь, сечь надо!» — наставительно заметил гость, пристально глядя на Владимира.

Эта фраза так возмутила Владимира, что он выбежал из дому и в знак протеста тут же сорвал с груди нательный крестик.

Отвечая позднее на вопрос анкеты «Если вы неверующий, то с какого возраста?» — Ленин написал: “С 16 лет”».

То есть методология создания православного чуда — вспомнить нечто, что слышал очень давно, но очень плохо запомнил и вместо того, чтобы сказать «не помню», как бы заново построить историю, причем чем красочнее, тем лучше. В истории с Лениным не хватает продажи души дьяволу или чего-то в этом духе.

Служитель культа поп Константин, к примеру, отмечает вот что:

«Сложить голову на поле брани, как это ни прискорбно, – святая честь для каждого воина, который защищает свое Отечество. Попасть в плен и не сломаться – это гораздо сложнее. Пуля потому и дура, что прошибает навылет и не оставляет возможности выбора – это солдатская доля в бою. Жене Родионову, которого мы чтим как священномученика, выпала более тяжелая участь. Ему был дан непростой выбор между жизнью и отречением от веры»

Вспоминается учебник современной истории, по-которому мне преподавали в школе.
Перед глазами красочные планы операций Великой Отечественной войны, целая глава, посвященная лишь одной Сталинградской битве, фотографии маршалов победы.
Затем несколько глав о послевоенном восстановлении, Гагарин, олимпиада, проблемы позднего Союза и перестройка.
В конце, буквально в одну главу, втиснуты колоссальные по объему и масштабу события, а именно: распад, ГКЧП, путч, новая партийная система, дефолт и радостные нулевые, в которых мы весело и беззаботно живем. При этом, чеченским войнам, а именно первой чеченской, потому что вторую тогда еще отдельно не выделяли, отводилось всего пару небольших абзацев.

Не знаю, как сейчас освещают этот период нашей истории.

Я не скажу, что история Родионова поразила меня до глубины души, когда я узнал о нем. Или что она сподвигла меня к чему-то. К слову, я и не часто встречался в жизни с его подвигом, а по-другому поступок нельзя назвать.

Его история воспринималась нереальной и не понятной. Послушайте, сейчас не тринадцатый век и нет крестовых походов, какое насильное принятие ислама, какая казнь за отказ снять православный крест. Такие сюжеты должны быть на фоне крепостей в пустыне, а не танков в городской застройке. Только это не просто сюжет, а то что действительно было.

Если бы это было необходимо пропаганде для работы с общественным мнением, такую историю можно было бы выдумать. Но во-первых, ничего выдумывать не нужно, а во-вторых работа с общественным мнением, в таком ключе, никому не нужна.

Судя по-всему, достаточно лишь пары скупых абзацев. О подвиге Родионова, и всем всем остальном. А быть может, пускай даже лучше так и остается? Лишь парой абзацев? Пойму, когда дети подрастут и дойдут до главы "Современная история Российской Федерации".

Рядовому Родионову Евгению Александровичу вечная память.

P.S. Благодарю комментаторов за правку, по поводу слова "казнен".

В один из дней, накануне отъезда в Иркутск, маялся дома один. По кабельному показывали фильм про Вьетнам, где солдат после ранения возвращается домой, идёт в форме по городу, и один из встречных хиппи спрашивает: «Много детей убил?» — не помню названия. Фильм мне не понравился, но фраза запала. Было дождливо. Я стоял у окна на кухне, смотрел, как капли воды стекают по стеклу. Под низким небом Якутии — таким же седым и хмурым, как я видел в Чечне, — желтеющие лиственницы уныло клонили к земле отяжелевшие ветви. Подъехала белая «шестёрка». Посигналила. Это Андрюха, друг детства, приехал.

Сотовых телефонов не было, созванивались по стационарным, у кого они были. Мы ещё не успели провести связь, и сейчас трудно представить, как мы все умудрялись договариваться о встречах и находить друг друга.

Я наскоро собрался и вышел. С Андрюхой был старший брат нашего одноклассника, тоже Андрей. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, обернулся, протянул руку — мы не виделись два года. Улыбаясь, спросил фразой из недавно просмотренного фильма: «Много детей убил?» Это вызвало общий смех. Голос Андрея был сиплый, а смех напоминал скрип панцирной сетки.

В ларьке мы взяли водки, кока-колу, какой-то колбасы в вакуумной упаковке и что-то еще — всё импортное. Поколесили по городу часа два, слушая музыку. У Андрюхи стояла магнитола Olympus, которой он очень гордился, а под сиденьями — самодельные колонки, переделанные из больших от старенького проигрывателя.

Позади был трудный этап. Армия, война — всё в прошлом. Можно выдохнуть. Неопределённость будущего сейчас воспринималась как волшебная перспектива. Казалось, впереди ждёт только хорошее но, в душе была пустота.

На мокрых улицах почти никого. Цель поездки оставалась неопределённой, но в каждом жила надежда «подцепить» девок. Шанс на то, что кто-то согласится сесть в машину к трём парням, был невелик, а в такую погоду и время суток — особенно. Пока колесили, мы с Андреем пили пиво, закусывали чипсами, о чём-то говорили, шутили. Наш трезвый водитель сосредоточенно крутил баранку, со скрипом переключал передачи. Уже собирались ехать пить водку к кому-нибудь, когда заметили двух девушек — они прижались друг к другу и не спеша шли под одним зонтом.

Андрюха подкатил и притормозил. Андрей вышел, вжав голову в плечи, подошёл и поздоровался. Что-то говорил, иногда оборачивался, показывал на машину, смеялся — прибалтывал. Девушки неуверенно переминались, переглядывались. В какой-то момент согласились «покататься» и сели рядом со мной на заднем сиденье. Стало тесно. В салоне запахло мокрой одеждой и сладким парфюмом.

Покрутившись по ночным улицам минут двадцать, уехали на дачу к Андрею. Трезвому Андрюхе было скучно, девчата не вызвали в нём интереса, и он уехал отсыпаться. А мы остались.

В комнате помещался большой стол со скамьями по обе стороны и две стоящие углом кровати по стенам. Пили водку, закусывали приготовленной яичницей и жирной салями. Андрей выбрал себе ту, что постройнее и посимпатичнее. Мне досталась полноватая, ярко накрашенная, с кольцами в ушах. Пышки меня не привлекают, и, разочарованный выпавшим жребием, я стал закидываться водкой. Андрей между тем начал лапать свою. Ей не понравилось, она взбрыкнула, на что он заявил что-то вроде: «И куда ты пойдёшь ночью? Ты хоть знаешь, где мы находимся?» и «Вы вообще о чём думали, когда в машину к трём мужикам садились?». Поняв, что уйти не получится, а ломаться бессмысленно, девчонки стали активно прикладываться к рюмкам. Обстановка тут же разрядилась, стало даже весело.

Утром, часов в девять, приехал Андрюха и отвёз всех по домам. Девчонок высадили где-то в центре, и, прощаясь, полненькая сунула мне в карман рубахи клочок бумаги с номером домашнего телефона. Шепнула на ухо: «Ты мне понравился». Я улыбнулся, а в душе поёжился. Воспоминания о проведённой ночи оставили смешанное чувство похоти и брезгливости.

Дома я тщательно помылся. Позавтракал. Обычной для похмелья головной боли не было. Возникло ощущение покоя, которого я не испытывал с момента демобилизации. Полистав книгу Анри Барбюса «Огонь», отложил — читать не хотелось. Незаметно для себя уснул.

Разбудил меня вопль дневального: «Рота, подъём!» Разомкнул веки и, не веря своим глазам, обнаружил себя в казарме. Со второго яруса горохом посыпались солдаты в бязевых «белухах». В проходе, толкаясь, хватали свои ПШ, натягивали сапоги поверх накинутых на голенища портянок. Первые бежали на взлётку строиться, на ходу перепоясываясь ремнями и застёгивая крючки на вороте кителя.

Приподнявшись в кровати, я недоумённо наблюдал за всем, не веря, что это наяву. Подошёл сержант Каленский. Маленького роста, на кривых ножках, он стоял растопырив локти и пучил на меня крохотные глазки. Затем заорал так, что шапка, едва державшаяся на его затылке, чуть не слетела:

— Ты чё, длинный?! Особого приглашения ждёшь? На раз-два оделся — и в строй! Быстро!

Я ничего не понимал. Как такое вообще может быть? Я ведь уже отслужил. Как я здесь оказался? Где я?

— Где я? — спросил, проигнорировав вопли.

— В пи…де! Ты чё, душара, попутал?

Я спустил ноги, поднялся, натянул штаны. Наматывая портянки, силился вспомнить, что случилось и почему я ничего не помню. Заняв место в строю, спросил у стоящего по правую руку Коли по фамилии Шека:

— Давно мы здесь?

— Два месяца, — не поворачивая головы, ответил он, продолжая глядеть перед собой и вытягиваясь по стойке «смирно».

— Мы ведь уже отслужили. Почему мы тут оказались?

— Не знаю. — На его анемичном, изъеденном рытвинами юношеских прыщей лице не было эмоций. — Тихо. Сержант идёт.

Каленский зачитывал списки на работы: в наряд по столовой, в парк, в кочегарку… А я не слушал его и всё пытался вспомнить те два месяца, за которые случилось что-то, отчего я вновь оказался в армии. Но вспомнить не мог.

Потом с лопатами и ломами мы шли по усыпанным серой сажей заснеженным улицам Антипихи. Противно пахло угольным дымом. Оказавшись один, я прошёл на задний двор, где огромные, высотой почти с двухэтажный дом, кучи золы. Проваливаясь по щиколотку, продирался сквозь них и внезапно оказался в лесопосадке на берегу Аргуна. Траншея, усыпанная гильзами и окровавленными бинтами, тянулась далеко в поле. Я шёл вдоль неё, искал лопату, которая только что была в руках, но почему-то исчезла.

Каркнула ворона. Нога зацепилась за что-то, и внезапное узнавание ситуации пронзило сознание, обдало холодом. В животе сжался и лопнул ледяной пузырь. Зашипело, и с омерзительным визгом, переходящим в надсадное дребезжание, в воздух полетели сигнальные ракеты. К ногам, звеня и вибрируя, упала гранёная эфка. В голове успело пронестись «сейчас рванёт», и я потянулся за ней.

Не совсем понимая, что происходит, подскочил в постели, схватил со стола звенящий будильник и швырнул. От удара о стену разбилось стекло, осколки разлетелись по комнате. На лбу выступил холодный пот. В груди стучало. Тело мелко трясло.

Приснилось… Я упал на подушку и лежал так, глядя в потолок, до тех пор, пока звонок не перешёл в трещотку и не затих.

Тридцать лет прошло с тех пор. В разных вариациях сон периодически повторялся. Каждый раз, становясь менее внятным, но оттого не менее пугающим. А вот теперь, в преддверии новой волны мобилизации, читая чужие воспоминания, в памяти всплыло всё, о чём написал. Никому не желаю пережить то, что выпало на долю любого из прошедших войну.

Желаю всем здоровья и долгих лет жизни.

Медицина.

P.S. Кто бы мог подумать, что старое армейское погоняло может превратиться в позывной…

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле

Чистые, довольные, пахнущие свежестью, мы с Чипом залезли в кабину «КамАЗа» и разговаривали, поджидая остальных. Позади машины рвануло. Мы едва успели переглянуться, как последовал еще один взрыв, подальше. Мы выскочили из кабины, готовые упасть в какую-нибудь ямку. Отбежали от машины, и нашему взору открылась такая картина: горит раскуроченная кабина «ЗИЛа», одного из трех, рядком стоящих вдоль одноэтажного здания. На земле крутится волчком и истошно орет солдат первого года службы. Его выпученные глаза наполнены безумным страхом, он зажимает ладонью плечо левой руки, меж пальцев течет кровь. А справа от машин, на ребристом БМП-1, корчась и охая, лежит пехотинец без бушлата, держится руками за зад. Другой с ошалелыми глазами вылезает через люк из башни и бросается к нему.

Сбежалась толпа, обступила раненого. Кто-то вынул у него поясной ремень и, перехватив руку, у самой подмышки перетянул. Затем его подхватили под руки и поволокли в медсанбат, который находился здесь же, поблизости.

Прибежали какие-то офицеры. Матерясь, стащили с бэхи солдата, вылезшего из люка, кто-то приложил его в ухо. Скрючившись, держась за ушибленное место, тот что-то лопотал, оправдываясь. Меня подозвали к тому, что держался за зад, приказали осмотреть. Парень спустил штаны, на обеих его ягодицах была огромная фиолетово-багровая гематома – ушиб.

– Болит жутко.

– Ерунда, поваляешься недельку в медсанбате – оклемаешься.

Разглядывая ушибленный зад, кто-то отпустил шуточку, и в толпе засмеялись.

Как оказалось, наводчик БМП помылся одним из первых и, так же, как и мы, ждал своих товарищей – скоро должны были привезти обед, и не хотелось опаздывать. Пока он курил, сидя на стволе пушки, тот, второй, его земляк из тыловиков, который и на передовой-то не был ни разу, попросился посидеть в бэхе. Крутил там какие-то рычажки, пялился в прицел и триплексы. Всецело увлекшись игрой в войнушку, он нажал на спуск. Пушка оказалась заряженной. Грохнул выстрел.

Вылетевшая из ствола граната по какому-то совершенно необъяснимому совпадению пролетела сквозь открытые окна первых двух грузовиков. И разорвалась в кабине третьего, из которой только что спрыгнул водитель, единственный, кого задело осколком. А тому, что сидел на стволе, отдачей так отбило ягодицы, что он едва мог ходить.

Сергей Елисеев, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата"

Другие фрагменты у меня в профиле