Мужчина 27 лет

— Где-то шесть лет назад я познакомился с одной девушкой, - искоса поглядывая на книжную полку, начал Сергей. – Мы отдыхали в общей компании: природа, шашлыки, веселье, - она мне тогда приглянулась, но никаких действий я совершать не стал, поскольку сам находился в отношениях.

— А когда разошлись, то подумали о встрече?

— Ни о чем я не думал в то время, если честно, - посетовал мужчина. – Меня тогда разорвало на целую кучу маленьких кусочков, и я пытался хотя бы как-то собрать их воедино. Моя бывшая умудрялась под любыми предлогами вытягивать из меня деньги и вместо покупки заявленных вещей или услуг, просто оставляла их у себя на счету и даже почти уговорила меня оформить на нее квартиру. Лишь по счастливой случайности я узнал, что уже давно являюсь носителем огромных рогов – это стерва спала со своим начальником и одним из его партнеров по бизнесу и умудрялась тянуть деньги с нас со всех. Когда все вскрылось, она прилюдно вытерла об меня ноги, обозвав всеми возможными гадостями, большая часть из которых вполне заслужена – такой тряпки как я нужно еще поискать, а потом свалила в закат. И вот по прошествии нескольких месяцев я встретил Лену – мы столкнулись в продуктовом отделе.

— Как вы нашли в себе силы пригласить ее куда-то?

— Я и не нашел... Она знала, что я в свободное время занимаюсь электроникой и попросила помочь ей с одним делом. Ее отец коллекционирует старые магнитофоны, колонки и прочую аппаратуру – за несколько десятилетий скопилась целая куча этого добра. У него намечался юбилей и Лена с братом сумели достать откуда-то из-за границы супер редкую железяку, но, когда пришла посылка, выяснилось, что система включается, но нифига не работает. Они обращались к нескольким мастерам, но они отказывались браться за такой раритет и тогда ей посоветовали обратиться к кому-нибудь увлеченному этим делом, то есть – ко мне. Лена раздобыла мой телефон и уже собиралась звякнуть, когда мы встретились лицом к лицу и ей не пришлось этого делать.

— И вы взялись за это дело?

— В то непростое время это хобби - было единственным что спасало меня от переживаний и когда появилась возможность поработать с таким интересным объектом, я с радостью согласился. Пришлось наплодить целую кучу костылей, но я все же справился и доставил заказчику прямо во время праздника, ну меня и пригласили, как почетного гостя. У Лены оказались очень интересные родители – мы разговорились, нашли много общего, а в конце ее мама тяжко вздохнула и сказала им бы в семью такого зятя, а потом многозначительно посмотрела на Ленку. В итоге, она сама мне позвонила на следующий день и предложила встретиться – я не стал отказываться, ну и в итоге мы начали встречаться.

— У вас все серьезно?

— Хочется в это верить, - нахмурившись, ответил Сергей. – Я не очень торопился переводить наш роман в какое-то более… тесное русло – все боялся повторения предыдущего опыта. Лена знала об этом и не торопила меня, за что ей большое спасибо. Но когда у нас все… случилось, я почувствовал, что это – тот самый человек, который был мне нужен. Единственной странностью было то, что она наотрез отказывалась уединяться при свете – только в полной темноте.  Я поначалу не придавал этому внимания – ну, знаете, некоторые женщины стесняются каких-то частей своего тела или чего-то другого.

— Такое бывает, - кивнула я.

— Но потом выяснилось, что дело совсем не в этом, - с горечью промолвил клиент. – Я как-то неожиданно застал ее сразу после душа и заметил то, что она скрывала от меня все это время – у нее на внутренней стороне бедра красовалась татуировка. Я попросил показать – она отказалась и ушла на балкон. Потом вернулась вся заплаканная и сказала, что ей очень стыдно из-за этого и что она должна была раньше все объяснить, но боялась, что я после этого не буду с ней встречаться.

— Там имя другого мужчины?

— Откуда вы знаете?!

— Не она одна по юности лет совершила опрометчивый поступок – у меня было по меньшей мере два таких случая.

— Я посмотрел на это сердечко с именем «Миша» и поспешил ее успокоить – мол, бывает, ничего страшного. Не очень, конечно, приятно, видеть такое при свете дня во время интересных…кхм… занятий – но я посчитал, что как-нибудь справлюсь с этим.

— Полагаю, она по достоинству оценила ваши слова.

— Так и есть – мы стали еще ближе после этого и все бы шло хорошо, если бы я не познакомился с ее лучшей подругой, Ритой. Мы как-то раз выпивали в компании, Лена отлучилась и речь как-то зашла про бывших, и Рита выложила всю правду об этом Мише. Оказывается, они жили вместе целых четыре года, а разбежались, потому что он был вынужден уехать с отцом заграницу, чтобы помочь с семейным делом и не так давно вернулся обратно. А еще выяснилось, что они почти каждый день видятся у Ленки в офисе и все видят, что он к ней не ровно дышит.

— И вы ревнуете к потенциальному конкуренту.

— Они были долго в отношениях, у нее даже татуировка есть с его именем, разошлись из-за непреодолимых обстоятельств, встречаются каждый день и все такое – ну как тут не ревновать?

— Вы говорили об этом с Еленой?

— Пытался – но она заверила что не смотрит в другую сторону и в наших отношениях ее все устраивает... Но меня все равно это гложет, понимаете?

— Очень хорошо понимаю.

— Я бы хотел, чтобы она переехала ко мне и нашла себе новую работу – подальше от этого человека. Но ей это будет очень тяжело сделать, причин тому довольно много, но главная – у Лены весьма редкая специализация и уйти из конторы будет означать смену профессии. То есть, ей придется бросить карьеру чтобы унять мою ревность – и я, как любящий человек не могу просить ее об этом, но и не просить тоже не могу. Я уже весь извелся, начал плохо спать и стал раздражительным – боюсь, в какой-то момент сорвусь и наговорю всякого, начну ставить ультиматумы или что-то вроде того и сломаю то, что между нами есть. Вы сможете мне помочь?

Октябрь в этом году выдался стылый, пронзительный. Сижу я как-то на крылечке своего медпункта, кутаюсь в пуховую шаль. В воздухе пахнет мокрой листвой, печным дымом со дворов, да ещё слегка отдаёт соляркой — ветер со стороны трассы тянет. На нашей улице тихо, только вороны на старой берёзе перекрикиваются. А у автобусной остановки, как всегда по пятницам, фигура виднеется.

Дед Матвей опять пришёл.

Стоит в своей выцветшей синей штормовке, которую ещё с советских времён носит. В руках веник из полыни зажат. Подошёл к сосновой лавочке под навесом, обмёл её тщательно, сухие листья смахнул, хотя сидеть на ней всё равно не собирается. Облокотился на деревянную опору и смотрит на дорогу, откуда должен рейсовый ПАЗик из города показаться.

И так, милые мои, тридцать лет подряд. Каждую пятницу, в любую погоду. В дождь, в снег, в летний зной.

Я тогда ещё совсем молодой девчонкой была, только-только фельдшерский пункт приняла, когда у Матвея с дочкой Оксаной разлад случился. Крепкую избу вместе с покойной женой ставили, Оксанку одну поднимал после того, как супруги не стало. Всякое бывало, не без того. Жизнь прожить — не поле перейти. Но чтобы ругань на всю улицу стояла — такого соседи сроду не припомнили.

Оксана тогда в город на учёбу уехала, да с парнем там сошлась. Городской, хваткий, но, говорят, с плохой компанией путался. Матвей, когда узнал, наотрез отказался зятя такого принимать.

— Ноги его в моём доме не будет, — сказал он тогда, как отрезал.

Оксана вспыхнула, вещи в старую спортивную сумку побросала и выскочила за калитку. Даже не обернулась. Села на вечерний автобус и уехала. Матвей тогда на крыльце стоял, руки вдоль туловища висят, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Ни слова не сказал. Ни разу не окликнул.

А через неделю, в пятницу вечером, пришёл к остановке. Обмёл сосновую лавочку. Дождался автобуса. Никто из него не вышел, кроме бабы Нюры с полными сумками хлеба. Матвей постоял ещё минут пять, развернулся и домой пошёл.

Вот ведь как бывает. Время идёт, вода в реке течёт, дома ветшают, а человек всё ходит и ходит. У нас в деревне сначала шептались, потом смеяться пытались, а после — привыкли. Стал Матвей у остановки вроде приметы местной. Если стоит в синей штормовке у лавочки — значит, скоро пять часов, ПАЗик из-за поворота вынырнет.

Но гордость — она ведь ледяная. Писем Оксана не писала, не звонила в сельсовет. А Матвей ни у кого про неё не выспрашивал. Только каждую пятницу глаза его из-под кустистых бровей так и впивались в открывающиеся двери автобуса.

Прошли годы. Матвей постарел сильно, сгорбился. Ходить стал медленнее, тяжело переставляя ноги в кирзовых сапогах.

В ту пятницу, в начале ноября, небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами. С утра начал пробрасывать мелкий, колючий снежок. Я затопила печь в медпункте, разложила карточки на столе. На часах — без пятнадцати пять. Смотрю в окно, а у остановки пусто.

Нет синей штормовки. Не обмята от первого снега сосновая лавочка.

У меня аж внутри всё сжалось. Накинула пальто, схватила свою старую сумку с тонометром и фонендоскопом — и бегом по раскисшей колее к дому Матвея.

Калитка не заперта. В сенях темно, пахнет прелым деревом и старой картошкой. Вхожу в избу. Холодно. Печь с утра не топлена.

Матвей лежал на узкой железной кровати, укрывшись старым байковым одеялом. Дыхание тяжёлое, хриплое.

— Степановна... — голос его был слабым, как шелест сухой листвы. — Который час?

— Пять уже, дед Матвей, — говорю, а сама быстро манжету ему на сухую, покрытую пигментными пятнами руку натягиваю. Давление измеряю. Скачет, конечно. Накапала в рюмку корвалола, водой разбавила, поднесла к его бледным губам.

— Выпей. Лежи спокойно, сейчас печь растоплю.

А он головой качает, рюмку отодвигает дрожащей рукой.

— ПАЗик... пришёл?

— Да где-то едет, гудел минут пять назад на трассе.

Он попытался приподняться на локтях, одеяло сползло на пол.

— Сходи, Степановна. Глянь. Вдруг... Вдруг с поклажей ей тяжело будет.

Я на него посмотрела. Тридцать лет. Тридцать лет этот человек ждал, никому не жалуясь, ни разу не пустив слезу на людях. И вот сейчас, когда сил подняться нет, он всё равно там, мыслями на этой сосновой лавочке.

— Лежи, Матвей, — сказала я глухо. — Схожу я. Схожу.

Выскочила на улицу. Снег повалил гуще, крупными мокрыми хлопьями. Подбежала к остановке как раз в тот момент, когда старенький автобус со скрежетом тормозов остановился у обочины. Дверцы с шипением разъехались.

Из салона пахнуло теплом, бензином и дешёвым табаком от водителя. На ступеньках показалась женская фигура. Не баба Нюра, не дачники запоздалые.

Женщина была одета в добротное городское пальто. В руках — тяжёлая дорожная сумка. Она спустилась на снег, огляделась по сторонам. Подняла глаза на покосившийся деревянный козырёк остановки.

Расписание автобусов. Райцентр — Знаменка.

Табличка почти выцвела, буквы едва читались.

Она сделала шаг, и я узнала эти глаза. Точно такие же, как у Матвея, только без той непроглядной тоски. Постарела Оксана. Лицо уставшее, морщинки у губ залегли.

Она поставила сумку на сосновую лавочку. ПАЗик зарычал, выпустил облако сизого дыма и покатил дальше по маршруту. Мы остались вдвоём под падающим снегом.

Оксана смотрела на лавочку, потом провела рукой по чистым, без единого сухого листика, деревянным доскам.

— Вы Степановна? — тихо спросила она.

— Я, — кивнула я, пряча руки в карманы пальто, чтобы она не видела, как они дрожат.

Она сглотнула. Пальцы её судорожно сжали ручку дорожной сумки.

— А папа... Он что, сегодня не пришёл?

Она знала. Оказывается, всё это время она знала.

— Слёг твой папа, Оксана, — сказала я прямо, без утайки. — Ждёт тебя. Пойдём.

Она не стала ничего спрашивать. Подхватила сумку, и мы быстро пошли по деревенской улице. Она шла впереди, почти бежала на своих городских каблуках, оступаясь в замёрзшие колеи, но скорости не сбавляя.

Я отстала на шаг, чтобы не мешать.

Вот и знакомый забор с покосившейся калиткой. Оксана распахнула её, бросила сумку прямо в снег у крыльца и взбежала по деревянным ступенькам. Дверь скрипнула.

Когда я зашла следом в избу, там было тихо. Только ветер за окном завывал.

Матвей сидел на краю кровати, свесив босые ноги на половик. Руками упёрся в матрас. Он смотрел на женщину, стоящую посреди комнаты в распахнутом пальто. Смотрел так, словно не верил.

Оксана сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Упала перед кроватью на колени прямо на старый половик, обхватила его худые, острые колени руками и уткнулась лицом в его старую штормовку, которая висела на спинке кровати.

Плечи её вздрагивали, но звука она не издавала.

А Матвей... Он медленно, неуверенно поднял свою тяжёлую, всю в выступающих венах руку и опустил ей на голову. Пальцы его дрожали, путаясь в её влажных от снега волосах.

— Приехала... — выдохнул он. Голос сорвался. — Успела.

Я тихо прикрыла за собой дверь и вышла в сени.

В доме им теперь было не до меня. Им нужно было помолчать. Столько слов за тридцать лет не сказано, а сейчас они были и не нужны. Я растопила печь на кухне, подкинула берёзовых поленьев. Огонь весело затрещал, загудел в трубе, отдавая жар старым остывшим кирпичам. Поставила чайник на плиту и ушла к себе в медпункт.

На душе было так светло и спокойно, как давно уже не бывало.

С тех пор Оксана так и осталась в деревне. Дом подправили, крыльцо новое поставили. Матвей на ноги встал, хоть и с палочкой теперь ходит, но во дворе сам управляется. А тот городской парень, из-за которого весь сыр-бор начался, давно из её жизни исчез, оставив только горький след да обиду на годы.

Вчера шла я мимо их дома. Смотрю — сидят на крылечке оба. Оксана куртку зашивает, а Матвей ей что-то рассказывает, и оба улыбаются.

А автобусную остановку на трассе в прошлом году новую поставили. Железную, современную, со стеклянной крышей. Старую деревянную снесли. Только сосновую лавочку Матвей забрал к себе во двор. Поставил под яблоней. И теперь, по привычке, каждую пятницу берёт веник и тщательно сметает с неё листья, хотя никто на неё из автобуса больше не садится.

Смотрю я на эту чисто выметенную старую лавочку под яблоней и думаю. Сколько же нужно терпения в человеческом сердце, чтобы надежда не иссякла? Тридцать лет выходить к дороге и верить, что однажды нужный человек всё-таки вернётся к родному порогу.

А вы как считаете, дорогие мои? Может ли упрямство спасти любовь, если больше не за что держаться?

Сегодня читают:::

Она накормила голодного мальчишку, а он запомнил это на всю жизнь

Немой Корнеич вдруг заговорил у меня на глазах

Знахарка Нюра отказалась от врачей и тихо ушла