Они большими шагами устремились за угол, а когда перешли улицу, герой увидел вертикальную вывеску «Хостел мистер и миссис Крокет». Он выделялся среди других зданий лишь немного подкошенными досками, большим круглым окном ведущим на чердаки, тонкой дверью как в трактирах. Первым порог перешагнул Вилли, на дверце прозвенел колокольчик. Из-за большого стеллажа и стойки с напитками вышла мать Вилли. Параллельно вытирая руки платком, она подошла к нему, отбросила полотенце на стойку и тут же набросилась на мальчика с причитаниями.
– Хулиган! Несносный мальчишка! Ты погляди на часы! Как можно так поздно появляться в прихожей? И только попробуй сказать, что вновь не привел к нам клиента…– тут в прихожую шагнул наш герой, и выражение ее лица вмиг изменилось. Оно расплылось в гостеприимной улыбке, а тон речи сменился. – Вилли, от чего же ты не сказал, что у нас гости? Быстро бери чемодан и мешок и отнеси в залу!
«Здравствуйте!» —сказала она и ее пухлые руки обхватили путешественника. Объятия были столь крепкими что тот чуть за задохнулся.
– Благодарю... ких... миссис Крокет… - она разжала ручки – вы так добры ко мне!
– Да что вы, мне только в радость помогать таким как вы. Пройдемте со мной!
Прихожую от зала отделяла лишь деревянная перегородка. На полу лежал ковёр, на котором Вилли оставил вещи постояльца, возле стен стояли два алых кресла и рыжий диван. Миссис Крокет зашла за стойку, начала расспрашивать гостя:
– Ну-с представьтесь! Какими судьбами вы в нашем городе? – каждый новый гость для неё как сюрприз никогда не знаешь, что в нем такого. Особенно в госте такой внешностью.
– Что ж миссис Крокет, – загадочным тоном произнес «путник», сняв цилиндр и оголив свои рыжие кудри. – Мое имя Оливер Вондер! Я, можно сказать, волшебник, творец, безумец! Я модельер! Уже несколько лет я живу любимым делом, и в каждом городе поражаются моему таланту. До этой поры я был не так известен…
– Так, - мисс уже не могла скрыть любопытства.
– Я полагаю, что вы знаете о предстоящем главном конкурсе мастеров-модельеров? Там будут сотни участников-творцов со всех уголков страны и не только! Прибыл я сюда специально к этому событию, чтобы принять в нем участие! До этой поры я был не так известен… но, если у меня получится победить, то обо мне узнает не только вся Англия, но и весь мир! – после его выкрика из цилиндра вылетело облако воздушного конфетти! Увидев, что это позабавило только Вилли, он разочарованно произнес:
–Думал, будет празднично.
– То есть вы собираетесь участвовать? – удивленно воскликнула миссис Крокет, убирая с лица выстрел хлопушки.
– Да! Именно так. Вам не послышалось. – Оливер был озадачен удивлением на его утверждение. – К тому же я планирую в нем выиграть! И получить самый престижный уголок Лондона для моей будущей мастерской!
– Так, значит, вы не знаете? Конечно, мистер Вондер, может у вас есть способности и талант, но я не уверена, что вы пройдёте дальше первого тура… Многие пытались получить заветный приз – лавку в столице! Но, к сожалению, богатые прохиндеи выкупают лучшие места на ярмарке и не только! Я даже слышала, что некоторые из них подкупают судей!
– Что!? Но, но… это же совсем нечестно! Я уверен, что на конкурсе будет полно кандидатов как я!
– Увы, мистер Вондер! Таких честных и доверчивых как вы осталось не, так и много. Разумеется, не мое дело отговаривать вас от участия, но все же шансы на победу у вас не велики - после неловкого молчания огорченного Оливера, мисс Крокет встрепенулась – Ах, да! На какую сумму мы отдаём вам комнату?
– Полтора пенса, мамуль! – громко ответил Вилли.
– Сколько раз я тебя просила не перебивать меня, когда я разговариваю с клиентами! Ясненько. На будущее предупрежу, что комнаты мы сдаем за два пенса, но это, скорее всего Вилли, что то наговорил, так? – она строго взглянула на мальчика – С тобой, я еще поговорю! Э-э-э-эй! Роб! – крикнула она на лестницу и в зале показался отец семейства. Статный, широкоплечий мужчина с густой темно-коричневой бородой нес с чердака тяжелые коробки с разным хламом.

Доброго времени суток. Продолжу рассказывать о наших приключениях на книжном поприще.

Друзья стали нашей опорой, стимулом, критиками и редакторами в одном лице. Они нас поддерживали и торопили, спрашивали "Что дальше? Когда продолжение?" Этого не требовалась, ведь работу бросать уже никто не собирался. Мы решили идти до конца.
В нашем с подругой дуэте я отвечаю за описание мира, героев и "ванильную" часть. Подруга-соавтор - за диалоги, действия и "жесть". Мы пересмотрели первую главу и поняли, что её уместнее разбить на две и взялись за третью.
Первая за нее взялась я, чтоб задать атмосферу, ведь эта глава должна была стать одной из самых важных. В ней мы решили познакомить читателя с антагонистом. Так же в наши буйные головы пришла идея, что было бы очень интересно сломать четвертую стену. И не просто вести диалог с читателем, показывая ему "сцену", а дать ему "роль" в этом акте, чтоб можно было погрузиться в повествование с головой.
Я над ней сидела около недели, чуть ли не плача, но ничего из себя не смогла выдавить. Мы решили сменить зоны ответственности, потому что мозг поплыл. Она смогла описать место действий и персонажей. За 4ре дня был готов своеобразный "скелет", от которого я продолжила.
Добавила красок и диалоги.
Самым сложным оказалась прописка персонажа для читателя. Мы хотели, чтоб каждый читающий испытывал свои чувства, переживал свои эмоции, но при этом нельзя было оставить его без внимания. Пробовав несколько разнообразных вариантов, выбрали оптимальный, в котором мы просто оставили действия и направления в чувствах.
Осмотрев все написанное скептически-неудовлетворенным взглядом, мы поделились написанным с друзьями. Эффект не заставил себя ждать. Несколько человек оказались просто в восторге от такой идеи. Это ново. Ведь читатель не наблюдатель, не собеседник, а участник.
Оставить такую идею на все повествование мы не хотели, слишком сложно, да и персонажей, вокруг которых происходят ключевые действия очень много. А вот рядом с антагонистом - почему бы и нет?
Приступая к четвертой главе, мы с подругой поняли, что мы смотрели на свое творение однобоко. Писательство пришлось немного прервать, для того чтоб разобраться с небольшими пробелами. Сюжетных дыр в плане взаимоотношений персонажей не было. Они продуманы детально во внешности, их истории до появления в повествовании и во время действия, развитие в физическом и моральном аспекте. Миры продуманы, нарисованы карты, флора и фауна. Пробел оказался во временных рамках. Мы решили упростить и как таковое время убрать, ведь оно исчисляется тысячелетиями, оставив смену сезонов, дня и ночи.
Закончив с этим пробелом мы продолжили.
Третья глава была мрачной, значит четвертая должна стать яркой...

Оставайтесь с нами.
Спасибо за прочтение.

Конечно, были предложения использовать ядерное оружие, но от него быстро отказались, вспоминая доклады о неуязвимости куба абсолютно ни к какому воздействию. Хотя отказ больше аргументировали страхом разозлить это нечто, и неизвестно, что тогда оно натворит.

Что же до жителей планеты, наблюдавших сиё безумие, так в их головах намертво отпечаталась внезапная и чудовищная смерть города.

В мире возникла настолько сумасшедшая паника, что оказалась несравнима с самой первой, когда куб ещё только появился. Хаос был невероятный. Его оказалось крайне сложно сдерживать даже армией, ведь солдаты также были напуганы.

Произошёл чудовищный кризис, каких на Земле никогда не случалось, и продлился он почти тридцать лет. За это время куб, к удивлению всех, бездействовал и просто стоял там, где когда-то внезапно появился. И люди даже успели успокоиться.

Через десятилетия жизнь во всём мире вновь наладилась.

Но правительства помнили слова куба, и после окончания кризиса, когда планета успокоилась, было решено наконец-то действовать и спасать будущее человечества. Разумеется, никто не имел ни малейшего понятия, о какой желаемой и огромной жертве жаждал куб. Он мог говорить о чём угодно. Поэтому было решено начать с малого.

Сперва в огромных количествах поставлялись редкие драгоценности, типа золота, платины, плутония. Все они завозились в большой проход, внутрь куба, где затем выгружались. Но куб их не принял. Подумали именно так, ведь просто ничего не произошло.

Тогда правительства попытались пустить в ход другое, а именно различные реликвии, произведения всевозможных искусств, археологические находки и прочее, представляющее ценность для человечества. Но и тут ничего не случилось.

Была попытка принести в жертву животных, но тоже безуспешная. А потом кто-то предложил живого человека. И всё изменилось.

Известно, что это оказался смертник, избежавший расстрела и доставленный в комнату куба. Когда заключённого оставили там и принялись наблюдать за ним, то увидели, как через некоторое время его опутал густой чёрный дым, затем заполнивший комнату. А когда он развеялся, то всё вокруг вновь пустовало. Не было ни криков, ни иных звуков. Человек просто исчез.

Тогда и решили, что это и есть та самая желаемая жертва, ведь куб её принял. Но никто ещё не подозревал, каких масштабов она должна быть. Лишь вспоминали, что шёпот утверждал о самой огромной жертве за всю известную историю.

Законы стали менять. Теперь смертная казнь предполагала не эвтаназию, повешенье или расстрел, а отправление в куб. Приговорённые к смерти никак не могли на это повлиять или воспротивиться. Всем было на них наплевать. А простые граждане нисколько не жалели таких людей.

Смертники закончились очень быстро. Но абсолютно не было уверенности, что их будет достаточно для насыщения куба. Поэтому затем в ход пошли пожизненно заключённые.

Разумеется, перед этим опять поменяли законы. Люди же вновь реагировали спокойно, хотя находились и те, кого такая идея не устраивала. Противники данного решения не столько заботились о жизни пожизненно осуждённых, сколько начали подозревать, что это может быть лишь началом чего-то более масштабного и очень нехорошего. Боялись, что такими темпами захотят взяться за простых жителей, но сначала придумают нужную причину. И поэтому старались пресечь происходящее и обращались к правительствам с просьбами найти другие методы.

Но вершины власти были непреклонны. Неизвестно, пытались ли они найти другие жертвы. Но даже если да, то ничего не удалось. От уже имеющейся задумки отказываться не стали.

Никто и представить себе не мог, что на самом деле происходило с отправленными в куб. Лишь строились разные догадки, многие из которых нагоняли ужас.

После таких решений о заключённых люди стали более осторожны. В целом уровень беззакония снизился. Хотя, конечно, участились более тяжёлые преступления, за которые могли дать огромный срок. Было это связано с тем, что жертв каких-нибудь изнасилований в основном предпочитали убивать, чтобы снизить шансы быть в будущем опознанными и пойманными.

Со свидетелями всяких сложных преступлений также творили подобное. И если, например, полиция с поличным ловила кого-то на продаже наркотиков, то дилеры, которые массово запаслись оружием, предпочитали устраивать стрельбу, нежели быть пойманными и отдаться риску получить пожизненный срок. Даже несмотря на то, что торговля наркотиками тогда подобным не наказывалась.

Недоверие и страх в обществе говорили, что из-за куба судам отдан секретный приказ судить максимально строго и стараться приговаривать на пожизненное заключение всех, кого возможно. Но другие считали это слухами.

Постепенно различные телевизионные передачи незаметно начали затрагивать темы о преступлениях, всё сильнее, чаще и больше рассказывая, что необходимо менять законы и отправлять преступников в куб в такой нелёгкий период для человечества. На эти передачи приглашали различных экспертов, рассказывающих, как на самом деле полезно для цивилизации сделать наказанием не лишение свободы, а отправку в куб. Устраивались односторонние дебаты, где затрагивались те же самые темы. Телевидение всё сильнее наводнялась такими вещами. Различные религии тоже не остались в стороне, и якобы ненавязчиво утверждали, будто божества были бы не против озвученных телевизором наказаний.

Через время некоторые люди действительно стали думать, что пора менять уголовные законы и вместо срока отправлять в куб, потому что, как они думали, преступники лишь разлагают общество, а поэтому не должны существовать. И пока они содержатся в тюрьмах, то лишь впустую пожирают налоги, которые можно было бы пустить на более полезные дела.

Было и много несогласных с таким мнением, но всё же их количество постепенно уменьшалось. Происходили различные митинги, призывающие власть прекратить эту пропаганду. Но толпы недовольных быстро разгоняли. Вершинам правления были невыгодны такие настрои общества, и поэтому достаточно быстро по всей планете запретили несогласованные митинги. И, разумеется, митинг против мнения, что навязывала власть, никогда не одобряли. Вот так вот легко запретили неугодные протесты.

Не во всех странах царил одинаковый настрой. Где-то было хуже, где-то — спокойнее. Но всё активнее росло число государств, решивших действовать жёстко. Петля на шее человечества затягивалась постепенно.

Вскоре всё больше и больше стран изменили закон о призыве к экстремизму, переписав его таким хитрым образом, что отныне абсолютно всё можно было трактовать как экстремизм. И если постараться, то даже выращивание роз на клумбах у подъездов можно было приравнять к скрытому призыву к выращиванию наркотических растений. Зачем это сделали? Это очень удобно, если нужно избавиться от неугодных, убрав их в бетонную камеру подальше от всех. А неугодным считался любой, препятствующий пропаганде, касающейся жертв для куба.

В одни странах граждане мирились с таким исходом, а в других тяжёлый настрой только обострялся.

Как и ожидалось, значительно возросло число приговоров, выносящих вердикты о пожизненном заключении и смертной казни. И конечно же таких преступников быстро отправляли в куб.

С улиц массово начали исчезать бездомные, а одинокие люди, не имеющие родственников, бесследно пропадали.

В школах, особенно в начальных классах, быстро ввели новые уроки, на которых ученикам много рассказывали о кубе, жертвах и о полезности менять мир в лучшую сторону. Детей учили, что люди, разрушающие общество преступлениями, должны отправляться в куб. И в этих же местах новому поколению навязывали ещё только зарождающиеся идеалы нового мира.

Власти очень позаботились о мотивации учителей, чтобы те как можно лучше вбивали детям в голову эти вещи. Сфера образования получила значительный рост бюджета, так что зарплата педагогов приятно выросла. Ну а те, кто отказывался навязывать такие взгляды детям, либо запугивались, либо их просто увольняли или даже приписывали им надуманный экстремизм и судили по всей абсурдной строгости новых законов.

Дети очень умело осваивали школьное мнение, и это всячески поощрялось. Разумеется, их матери и отцы старались отгородить своих чад от происходящего, пытались этому сопротивляться, утверждая, что их сыновьям и дочерям промывают мозги. Но лишение родительских прав и обвинение в экстремизме решало подобные проблемы. Такое только сильнее пошатывало отношение граждан к управляющим вершинам.

Гнетущее напряжении в обществе усиливалось. В некоторых страха даже случились попытки революции. Но переворот обернулся безуспешным. Огромные армии, распухавшие от финансирования, сдержали напор неугодных. Солдаты не смели перечить власти, а предпочитали хорошие деньги, всякие привилегии и огромные бонусы за свою работу. Лучше так, думали они, чем воспротивиться воли руководства и получить пожизненный срок за экстремизм. А экстремизм, как все привыкли, уже легко могли навязать за любую провинность, даже надуманную.

Количество полиции невероятно выросло, и теперь улицы кишели стражами нового порядка.

Столь безумное ужесточение жизни не осталось без последствий для демографии. Росло число недовольных, кто отказывался заводить детей в этом царящем сумасшествии. И если они говорили о своих взглядах открыто, то, как повелось, отправлялись в жертву кубу за экстремизм. После подобных облав другие люди решили умалчивать о своём мнении и предпочли молча не заводить потомство.

Но правительства быстро подхватили своими цепкими лапами начало кризиса рождаемости.

Изменение конституций и очередные новые законы не заставили себя долго ждать, и вот уже совсем скоро граждане потеряли привычные права и стали обязанными заводить детей. Те, кто был бесплодным или по медицинским показаниям не мог родить, принуждались законом брать сирот из детских домов, где, конечно же, связанная с кубом пропаганда шла полным ходом. Ну а те, кто отказывался, считались экстремистами и террористами, поскольку, как утверждалось, они своими действиями ведут цивилизацию к вымиранию и уничтожению. Это называли обратным убийством.

Тем временем, пусть и достаточно поздно, наука получила разрешение выращивать человеческие клоны. Первые экземпляры получились довольно удачными. Их поспешили отправить в куб, но тот их не принял, как и последующих. Так что затея с клонами быстро провалилась.

Проходили многие годы. Всё продолжало неуклонно меняться. Старые поколения, всю жизнь прожившие в привычном мире, уже вымерли, и посему уже никак не могли повлиять на более молодых, не могли вразумить их. А предыдущие поколения, будучи раньше молодыми, уже успели пройти через времена начала пропаганды.

Не все люди этого рода заметно поменялись под гнётом навязываемых мыслей, но изменившихся было достаточно. Те, кто разделял мнение властей, считал, якобы правительства всё делают верно, ведь это компетентные люди, не зря сидящие на своих постах. А другая половина, не поддавшаяся затуманиванию, существовала словно под натиском железного сапога, что своей массой придавливал к полу, не разрешая шевелиться. Всё было достаточно сложно для одних и легко, понятно и обыденно для других.

Пропаганда меняла людей не в одночасье. На это уходило не одно десятилетие. И чем больше будущее шагало вперёд, тем сильнее извращались внушаемые идеалы.

За прошедшие множества десятилетий успели родиться и вырасти новые поколения.

Доверчивые дети, ничего не смыслящие в мироустройстве, легко подвергались внушению, без труда принимали за истину новое мировое положение, которое все эти годы так долго выстраивалось. Именно эти вещи были вокруг, формируя в детях мысль, будто всё вокруг — единственная правда. Ведь если человека окружает одно и то же мнение, то ему можно навязать какие угодно взгляды, и он даже не поймёт, что его обманули.

На детей влияли воспитатели в садиках и учителя в школах, такие же одурманенные. На детей влияли различные мероприятия, уличные рекламы, телевизионные шоу, новости, передачи и информация нового правильного интернета. Все эти вещи уже давно изменились до угодных правительствам.

Новое поколение варилось в однотипных данных и росло теперь уже с совсем новыми идеалами о том, что куб — это святое, сакральное, невероятное. Куб — это то, к чему необходимо стремиться, чью волю нужно исполнять, ибо это долг каждого человека — наполнить куб и затем самому отдаться ему.

За целую сотню лет общество поменялось до немыслимого состояния.

Далеко последующие поколения, обманутые уже привычным порядком, воспринимали мир как некое великое испытание, а куб был для них божеством и вершиной смысла жизни. Люди стремились родить как можно больше жертв для куба. А оставшихся своих детей выращивали и воспитывали с мыслью, что их драгоценные чада принесут ещё больше человеческого корма из своих утроб.

Всё крутилось вокруг этой проклятой конструкции, вокруг этого чёртового нечто. Человечество не представляло себе иной жизни, кроме как дожить до определённого возраста и стать жертвой, перед этим наплодив себе подобных. К жертвоприношению готовили с самых ранних лет, внедряя в голову уже привычные устои общества.

Немыслимо мало осталось людей, доживших до нынешних времён и ещё помнящих былой мир. Но они, уже очень-очень старые, ничего не могли поделать с творящимся вокруг безумием. И лишь наблюдали неуклонное развитие этого хаоса. Наблюдали, как всё больше и больше людей отвозят к кубу. А отныне люди поставлялись туда чудовищно огромным количеством. Причём добровольно.

Современное человечество даже не знало, каким было общество раньше. Всю эту информацию ещё давно тщательно истребляли и в итоге уничтожили. Была написана и растиражирована новая история, в которой утверждалось, что куб однажды прибыл на древнюю Землю, даровал первобытным существам современные технологии и избавил их от кошмарной и мучительной жизни, за что теперь все люди должны отблагодарить куб, ибо без него так и продолжали бы существовать в мучениях. И когда закончится время царствования куба, то он явит человечеству великий дар.

Каждый видел единственный смысл жизни в исполнении воли куба, в жертвоприношении. Никто из новых поколений никогда не знал никакой другой жизни. Всё окончательно обратилось в бесповоротный кошмар.

И вот наступил момент, когда отведённое кубом время окончилось. Почти минуло ровно сто пятьдесят лет.

Правительства, в которых уже давно восседали новые одурманенные поколения, искренни верили, что наконец-то настанет тот час, указанный в истории, и куб будет готов явить человечеству тот самый великий дар, обещанный за все принесённые жертвы.

За неделю до ожидаемого события все земляне устроили самый грандиозный в истории праздник. Всем уже было наплевать на привычную жизнь. Люди верили, что их прежнее существование перейдёт на новый этап, и кутили сутки напролёт, устраивая хаос и беззаконие. Ведь зачем, думали они, оставлять порядок, если вот-вот наступит время награды, и земляне получат великий дар.

В последний день камеры всех стран были направлены на куб, и целая планета наблюдала за ожидаемым священным финалом. Немыслимое количество людей заранее прибыло к кубу и наводнило всё вокруг. Они жаждали лично узреть исполнения его обещания.

Наступила ночь. И вдруг земля содрогнулась. Приятная вибрация пробежалась по почве волной, что прошлась по всему земному шару. Её ощутили все, и каждый человек испытывал экстаз, плакал от счастья, кричал от радости, жаждая вот-вот узреть ожидаемый дар.

Бесчисленное количество прожекторов, направленных на куб, вдруг мигом погасли, и окружающее кануло во тьму, а дрожь под ногами исчезла. На мгновение все вокруг замолчали, и пространство погрузилось в мёртвую тишину.

Прошло несколько секунд, потом ещё немного, и люди начали тревожно переговариваться между собой, не понимая, что случилось. Прожекторы не работали, как и телефоны с фонариками, как и любой другой источник света. Не получалось даже зажечь спичку или зажигалку. Мрак царствовал вокруг. И лишь картина ночного неба слала на землян виды своих космических далей.

Но люди покорно продолжали ждать, искренни веря кубу. И так просидели до самого утра. А когда начался восход и первые лучи солнца озарили всё вокруг, то человечество увидело, что куб исчез, а на его месте были лишь раздавленные руины зданий, на которых он когда-то появился.

И ничего не произошло.

Замешательство прокатилось по человечеству, и каждый пытался понять, что случилось, где же обещанный великий дар. Думали, что дар уже получен, но какой — никто не понимал. И что бы любой не делал, абсолютно ни один человек не обнаружил изменений.

Все пялились на бетонную пустыню, где когда-то стоял куб. Не было никакого ожидаемого дара.

Куб просто молча исчез после ста пятидесяти лет своего существования.

Что же произошло с человечеством? Оно потеряло весь свой смысл существования, ведь уже давно жило исключительно ради одной принятой цели. Цель, кроме которой не было ничего, ведь человеческие разумы не мыслили другой жизни.

Не в силах вытерпеть осознание обмана, люди впадали в истерику. Рыдали, вопили, умоляли куб вернуться и дать им обещанное. А затем и вовсе кричали о своей ненависти к нему. Но ничего так и не произошло. И тогда разум переворачивался в головах, привычные устои разрушались вдребезги, и каждый понимал, что больше нет никакого смысла жить, ибо вся их жизнь была построена вокруг служения кубу, которого теперь просто нет, который никому не даровал обещанного.

Окончательно сойдя с ума, в течении следующих двух недель человечество всё активнее накладывало на себя руки до тех пор, пока десятки тысяч городов планеты не наполнились тишиной и бесчисленным роем бездыханных тел. Привычная реальность и общество окончили свою жизнь.

И лишь единицы блуждали по опустошённому миру, всё ещё наивно веря в великий дар.

Когда Марго отворила единственную дверь на втором этаже, Катрена даже удивилась — каморка, хотя и тесная, оказалась довольно чистой и уютной, пахла чаем и старыми книгами. Они были повсюду, куда только падал взгляд, аккуратно уложенные на многочисленные полки и расстеленные на полу тряпицы. А посреди этой импровизированной библиотеки, в простом, но добротно сколоченном кресле сидел человек.

— Марго, ты привела подругу? — спросил он мягко — его голос, отметила Катрена, вовсе не казался по-старчески скрипучим.

— Так точно! — задорно отчеканила девица и заложила руку за спину, словно уже поступила на службу. — «Враг моего врага — мой друг».

— Молодец, — старик кивнул и повернулся так, что Катрена наконец смогла хорошенько его рассмотреть. Мужчина был совсем седой, его лицо расчерчивали морщины, но он не выглядел ни нищим, ни оборванным. И озлобленным не выглядел тоже — он улыбался, его почти прозрачные глаза будто излучали мягкий свет. Катрена слабо представляла, почему этот человек жил в подобном месте.

— Ну, что же ты встала у двери, капитан Лексис? — добродушно спросил он. — Проходи, располагайся — ты гостья в этом доме.

— А… спасибо, — неловко промолвила Катрена и, чуть помявшись, прошла вглубь и присела в кресло напротив хозяина.

— Марго, милая, завари чаю, пожалуйста, — попросил тот, и девчонка с задорным «й-есть!» тут же захлопотала.

— Она у меня давно, — продолжил старик, обращаясь теперь к гостье. — Совсем уже взрослая стала. Ещё чуть-чуть — и на службу пойдёт. Хорошая девочка, добрая, работящая — я и забывая временами, что она мне не родная.

«Сирота, значит», — подытожила Катрена. Забота старика о девице трогала её, но она всё ещё не доверяла им обоим и совершенно точно не собиралась вести светских бесед.

— Очень благородно с Вашей стороны, — Катрена как бы подвела черту, намереваясь сама вести разговор. — Так как, Вы сказали, Вас зовут?

— Ну, — старик по-доброму усмехнулся, — меня обычно так и называют — «дедушка Сорон». Ты тоже можешь звать меня так, капитан.

— И кто же Вы такой, раз знаете моё имя?

— А чего его не знать? — удивилась подоспевшая Марго. Она поставила закоптившийся жестяной поднос с простыми глиняными чашками на старый, но крепкий столик, отделявший старика от его собеседницы, и пожала плечами. — Ты ж его так громко озвучила тому беглецу, которого вы поймали. «Я капитан Катрена Лексис, меня послали разобраться, что за дрянь здесь творится…» — прямо так и сказала.

Катрена даже смутилась немного, хотя интонация передразнившей её Марго вовсе не была похожа на то, как это было сказано на самом деле.

— Ну-ну, не надо дразниться, — Сорон лукаво прищурился, взглянув на воспитанницу, — морщинки-лучики в уголках его глаз проступили чётче. — Я сам когда-то служил в страже — давно это было. До капитана, правда, так и не дослужился — у них там, наверху, свои игры — не так всё просто.

— Не сомневаюсь, — Катрена фыркнула в ответ и отчего-то вспомнила капитана нынешнего, а следом — то, что леди Альберта сулила ему неприятности за безалаберно написанный отчёт — а он и не боялся даже.

«Похоже, этот старик просто не захотел лезть в змеиное гнездо. Или не осмелился».

— Ты не бойся, капитан Лексис, пей — чай не отравлен. Марго его хорошо готовит. Можешь сама выбрать чашку.

Катрена помешкала, но чашку всё-таки взяла — та исходила горячим паром и в такой жаркий день совсем не манила, хотя в коморке и было довольно прохладно. Тем не менее, подождав, пока хозяева сделают по глотку, она тоже немного пригубила — чай оказался вполне обычный, разве что только недостаточно крепкий.

— Зачем Вам понадобилось искать меня? — спросила Катрена и в упор взглянула на старика. Тот, однако, и бровью не повёл — только снова улыбнулся своей доброй тёплой улыбкой.

— Сразу переходишь к делу, значит? Это верно, конечно, — он утвердительно покивал. — Марго тебе не солгала — мы хотим помочь. В прошлом я уже имел некоторый опыт в расследовании убийств по долгу службы. Ты, поди, сама в страже не служила?

— Нет, — ответила гостья. То, что сказал ей старый Сорон, звучало, конечно, хорошо. После всех взглядов, полных ненависти и подозрений, после всех недомолвок и нежелания сотрудничать… после всего этого найти, наконец, союзников, искренне желавших помочь, — это было очень хорошо. Слишком хорошо.

— Только один вопрос, — сказала Катрена и против воли улыбнулась — грустно, разочаровано, с горечью. — Зачем? Зачем вам мне помогать?

Старик никак не отреагировал, а потому она продолжила:

— Я хочу сказать, зачем вам обоим помогать захватчикам? Разве восемьдесят шестая зона… разве мы не отобрали у вас свободу? Я понимаю — прекрасно понимаю, — почему все кругом ненавидят меня и моих солдат: даже если мы не застали эту войну, даже если не мы лично её начали — это сделали те, кому мы служим. Так зачем бы, скажите на милость, вам помогать мне? Я не вижу ни одной причины — ни единой! — помогать тем, кто забрал у вашего города свободу!

Катрена вдруг разгорячилась не на шутку — она вскочила с места, её голос звенел негодованием, ей хотелось не то смеяться, не то плакать. Её несло — она это понимала. Будто вся ненависть, лившаяся на неё в этом городе, захлестнула её саму. Она вдруг потеряла над собой контроль и будто со стороны видела, что творит: она, казалось, совсем забыла о субординации, забыла, что не имеет права вот так публично осуждать своих Роз. В тот самый миг Катрене вдруг представилось, будто она говорит это всё самой Эфилии — высказывает как есть, как она сама думает. А потом запускает проклятущую чашку чая в её вечно улыбающееся чему-то лицо. Как вообще можно улыбаться, объявляя кому-то войну?!

Вспышка угасла так же быстро, как и появилась. Катрена стояла посреди тесноватой каморки, пропахшей чаем и старыми книгами. Глядящие на неё старик и девица хранили молчание, их лица были совершенно нечитаемыми, а сама Катрена теперь уже заливалась краской стыда, праведный гнев в её взгляде уступал место самой настоящей растерянности.

«Я устала, я просто чудовищно устала и наговорила чепухи, за которую меня разжалуют, низвергнут до рабыни или вовсе снимут голову, если только узнают. Какая же я дура, дура!..» — думала она лихорадочно, без толку перебирая в голове варианты своих дальнейших действий — один бессмысленнее другого.

Улыбка старика — всё такая же тёплая и удивительно понимающая — была, мягко говоря, не совсем тем, к чему Катрена была готова.

— Ты действительно добрая и искренняя девушка, капитан Лексис, — всё прямо как говорила о тебе Марго. Но хороший солдат не должен так вести себя, и ты знаешь это, как я вижу.

— Я… не хотела, — смущённо пробормотала Катрена прежде, чем поняла, что оправдывается, и оправдывается не перед тем человеком, перед которым следовало бы, но уж очень зацепило её это упоминание «хорошего солдата».

«Интересно, — подумала она, — леди Альберта теперь перестала бы так обо мне думать, или что? Наверняка смеялась бы. Да я просто человек-анекдот, тьма меня побери! И Эфилия на такое… что бы она сделала на самом деле?»

— Конечно, ты не хотела. Просто твоё сострадание и чувство справедливости не дают тебе покоя — так ты думаешь, — Сорон даже не спрашивал — утверждал. — Но у всего этого есть и другая сторона, верно? Скажи, ты действительно считаешь, что всё здесь было так замечательно, пока не пришла Орбиталь?

Вопрос застал Катрену врасплох: она ожидала чего угодно, но не этого. И совершенно точно пока не понимала, к чему старик клонит.

— Я думаю, ты в курсе гражданской войны, которая, по сути, так и идёт до сих пор — только втихую теперь. Я вот сколько живу здесь — никогда не любил все эти их игры: кто тут имеет больше прав на власть, кто главный и кто главнее. Представь себе: родные сёстры ненавидели друг друга настолько, что отгородились стеной. И дочери их, к сожалению, оказались не шибко-то умнее. Что леди Мартина — мир её праху, — что леди Эбель — обе они проливали кровь собственного народа — и ради чего? Только чтобы называть себя единственной правящей Розой. А потом леди Эбель просто убила собственную кузину. Когда родные люди убивают ради какой угодно власти — это самое скверное проявление алчности из всех, что я могу вообразить. Когда они при этом льют кровь тех, кого должны бы защищать, — это эгоизм чистой воды, я считаю. Да, твои Розы пришли сюда с войной, но они постарались принести хоть какой-то порядок. Я слышал речи леди Эфилии, я слышал то, о чём она говорила, и я не думаю, что она лгала. Орбиталь честно делится с нами ресурсами и старается следить за порядком — иначе зачем ещё тебя сюда прислали, капитан Лексис? То, о чём она, леди Эфилия, говорила — это единство. Порядок, процветание, развитие и труд во благо человеческое — всё это в единстве. В единстве сила и безопасность — вот так я считаю. Я прочитал за свою жизнь немало книг, как ты видишь, я не повёлся на медовые речи красивой женщины — я услышал её и сделал выводы своей головой. Твоя Роза — не святая, — её руки в крови, как и у её соратницы. Им обеим выпала тяжёлая доля нести единство — не только мечом, но и им тоже. Я действительно считаю, что это жестокий и грубый метод — но никто другой на моей памяти и пальцем не пошевелил. Независимость — это прекрасно, но это всего лишь иллюзия: мы всегда были зависимы от ресурсов, которых вечно не хватает и за которые нужно бороться; мы были зависимы от слабостей и пороков наших Роз, не желавших делить власть друг с другом; мы всегда были, есть и будем зависимы от своих страхов — разве не так, капитан Лексис? Поэтому я считаю, что единство — это самый надёжный залог нашего выживания: вспомни Утопию, девочка, вспомни, чего достигли люди, когда, наконец, объединили ресурсы и усилия. А теперь подумай, насколько нынче труднее добиться этого пресловутого единства, когда кругом скудная пустошь, на которой ничего толком не растёт. Теперь понимаешь, что я имею в виду, капитан Лексис? Единство — это благо, и если Орбиталь действительно несёт это единство — значит, и она тоже благо.

Старик говорил это, и Катрена просто не могла не поражаться: никто на её памяти действительно не говорил об Орбитали так. Никто, кроме, разве что, самой Эфилии. Катрену коробило то, что Сорон с такой готовностью прощал им эту захватническую войну.

«Это неправильно! — хотелось воскликнуть в негодовании. — Ваши сослуживцы гибли на этой войне целый год! Целый год они проливали свою кровь…» Но вот за что — Катрена не могла сказать с такой же уверенностью. В конце концов, солдаты двадцать седьмой зоны просто хотели жить. Солдаты — знала Катрена — всего лишь инструменты в руках своих правителей. «Независимость — это прекрасно» — Сорон не спорил с этим, и Эфилия не спорила тоже. Но независимость действительно в какой-то мере была лишь условностью.

«В конце концов, — понимала Катрена, — все земли когда-то объединяла Утопия, и это действительно было лучше сотен воюющих королевств».

Катрена тоже читала достаточно, чтобы знать и понимать это. Она всё ещё не была согласна со всем, что сказал в ту минуту старый Сорон, не была согласна со многим, что делала Эфилия для достижения своей цели, в которую Катрене всегда верилось с трудом: может ли один обычный человек, даже будучи Розой, построить новую Утопию — сделать то, что сделали сотни правителей сотен воюющих государств века назад? Это всё казалось не более, чем красивой сказкой, почти детской фантазией — казалось бы, пожалуй, звучи оно из уст ребёнка. «Ты не всемогуща, — хотелось возразить на это, — ты умрёшь раньше, чем увидишь хотя бы один из берегов этих земель». Из уст Эфилии эта мечта о новой Утопии звучала отнюдь не безобидно — в её руках была власть, была армия, были нити, сплетающие, казалось, всё и вся кругом в один её безумный замысел. Эфилия, в конце концов, сама посмеивалась над собой, говоря об Орбитали как о новой Утопии — будто не верила в собственный замысел.

«— Я могу хотя бы попытаться что-то сделать, верно?» — говорила она и улыбалась — всегда улыбалась. Но Катрене улыбаться не хотелось, потому что она знала, видела, имела представление о том, сколько крови ради этого прольётся и сколько судеб сломается всего-то ради одной эфемерной, почти безумной надежды.

И тем не менее Катрене просто нечем было возразить: ни Эфилии — тогда, когда она поделилась с ней этой надеждой, — ни теперь, когда обо всём этом говорил старый Сорон. Слишком сильными были аргументы, слишком невозможным Катрене казалось придумать ответ на вопрос: «А как иначе? Что ты можешь предложить взамен?» Катрене предложить было попросту нечего. Катрене было нечего возразить — по крайней мере, пока что.

Старик так и остался на удивление спокоен — он сидел в своём кресле, держа чашку чая — недостаточно крепкого и решительно остывающего. Его поза, его тон — всё это выражало спокойную, твёрдую, искреннюю уверенность в собственных словах. И Катрене действительно нечего было ему возразить.

— Я… понимаю, — вот и всё, что она ответила.

На мгновение меж ними повисла тишина — капитану Лексис она показалась мучительно затянувшейся: она не знала, что должна теперь сказать. Тишину эту, однако, нарушила Марго. Завороженная и восхищённая речью своего благодетеля, она вдруг отмерла и со всей своей детской непосредственностью спросила:

— А вы не забыли, что мы собирались обсуждать убийство посла?

Сорон рассмеялся и потрепал девочку по волосам, будто Марго и впрямь была маленьким несмышлёным ребёнком.

— Я же говорил, Марго — умница, — не скрывая гордости, сказал он, после чего продолжил уже серьёзнее: — Как ты уже поняла, капитан Лексис, здесь всё насквозь пронизано интригами и сомнительными политическими играми — даже теперь. И мне хотелось бы знать, что ты сама об этом думаешь.

Катрена нахмурилась — недоверие вновь вернулось к ней. В конце концов, несмотря на впечатление, что произвели на неё слова старика, она всё ещё не могла ручаться, что он был искренним сподвижником идей Орбитали, а не подставным лицом сепаратистов или кого угодно ещё, причастного к убийству посланца.

— Ты мне не доверяешь, — Сорон лукаво прищурился, безошибочно читая это по лицу Катрены. — Что ж, это говорит о том, что обучили тебя как следует. По факту, у тебя и нет оснований нам доверять — это верно. Но подумай, справишься ли ты в одиночку?

Ответ был очевиден, и Катрену это радовало ещё меньше, чем откровения старика.

«Тем не менее, — думала она, — я пока знаю лишь то, что рассказали мне леди Альберта и здешняя стража — а это никакая не тайна, особенно — если у врага есть связи в высших кругах. А я в этом даже не сомневаюсь — иначе к послу бы он так просто не подобрался».

И помешкав, Катрена всё же ответила:

— Я не уверена до конца, но думаю, леди Эбель кто-то однозначно подставляет. Сепаратисты, возможно, причастны к этому убийству, и Ритара… леди Ритара. Так, во всяком случае, считает леди Эбель, со слов её сестры.

Старик покивал и, чуть погодя, ответил:

— Хорошее предположение. Мы тоже думаем, что она ко всему этому причастна. Видишь ли, на самом деле, двадцать седьмая зона не делится строго на сепаратистов и людей леди Эбель. Всё устроено несколько сложнее. Есть вот такие, как я, кто поддерживают идею единства с Орбиталью… хотя, это довольно непопулярная позиция. Есть те, кто слепо предан леди Эбель, — это тоже верно, но их куда меньше, чем может показаться на первый взгляд. Среди сепаратистов и им сочувствующих тоже не всё так однозначно: кто-то из них тоже готов поддержать леди Эбель, но только в том случае, если она выведет город из-под владычества Орбитали. Есть те, кто поддерживал леди Мартину и поддерживает, представь себе, до сих пор — несмотря на то, что она мертва, её образ продолжает жить в народе. Госпожу Ритару… часть людей рассматривает её как оппозицию леди Эбель, другие считают её всего лишь марионеткой действующего режима. Кто-то даже ратует за воцарение леди Альберты. Кто-то просто… ну, знаешь, просто устал от всего этого и хочет какого угодно мира. И, конечно, есть те, кто желает свободы любой ценой — даже если это будет означать новую войну, они желают освободиться или за эту свободу умереть. Видишь, какие все разные?

— И чья же тут правда? — вопрос Катрена задала, конечно, риторический, но Сорон всё равно ответил:

— Кабы кто-то это знал — всё стало бы гораздо проще, — он беззлобно усмехнулся и потёр поросший седой щетиной подбородок.

— Мы подозреваем, что госпожа Ритара действительно связана с сепаратистами и действительно поддерживает их. Но убийство посла с целью подставить леди Эбель? Нет, при всём уважении, госпоже Ритаре не достало бы фантазии и, будем честными, ума тоже. Впрочем, она же не настолько глупа, чтобы осознанно подставлять под удар двадцать седьмую зону, зная, что город не готов к очередной войне. Ты встреться с ней, побеседуй — и поймёшь это сама. Нет, думается мне, за этим стоит кто-то другой. Кто-то более хитрый и расчётливый. Верно, Марго?

Девица закивала, после чего, хитро прищурившись, сказала:

— И вот тебе вопрос, капитан Катрена Лексис: кто бы это мог быть, м?

— Да я понятия не имею, — ответила Катрена, окончательно уставшая от этих интриг и игр, где все против всех.

«Не понимаю я этого, — сердилась она про себя, — мы тут серьёзные вещи обсуждаем — а она паясничает, словно дитя неразумное».

— Ну и лицо у тебя, — поникнув, совсем другим тоном произнесла Марго, — честное слово, как будто открытая книга. Очень-очень хорошая и совершенно точно очень-очень скучная. Мы думаем, это Никус.

— Генерал Никус Флетчер, — пояснил Сорон. — Очень неглупый человек, надо сказать. И очень амбициозный, раз сумел так высоко взобраться. Подумать только, дослужился до генерала в неприлично короткий срок! Военный из него неплохой, но вот так сразу — и генерал? Нет, тут явно есть что-то ещё. Недаром же поговаривают о его скорой свадьбе с леди Эбель.

— Свадьба? — Катрена едва не уронила свою чашку: слова Альберты о близком союзничестве генерала Флетчера с правящей Розой теперь приобретали совсем иной смысл.

— Впрочем, это не совсем общеизвестная информация и не совсем достоверная.

— Сплетни, — кивнула Марго. — Но, знаешь ли, улицы никогда не лгут, а об этом говорят многие — начиная с таких обтекаемых формулировок как «особые отношения» и заканчивая вполне конкретным словом «свадьба».

— Но почему тогда вы думаете, что генерал Флетчер играет против… собственной невесты? — Катрену эта мысль смутила ничуть не меньше, чем пресловутое презрение леди Альберты к собственной незаконнорожденной сестре. — Неужели он настолько беспринципен?

— Именно, — Сорон кивнул. — Никус Флетчер, как я и говорил, человек больших амбиций. Если леди Эбель так очарована им и так ему доверяет — было бы странно, не воспользуйся он этим.

«Так вот почему леди Альберте так неприятно о нём говорить, — поняла Катрена. — «Личные отношения сестры меня не касаются — нравится мне это или нет» — вот, к чему она это сказала. Кому бы вообще подобное понравилось?»

— Но вот, что странно, — продолжил старик задумчиво, — генерал Флетчер и так имел бы огромную власть, женившись на леди Эбель. Однако он, возможно, действует против неё — и вот это странно. Предполагаю, у него есть ещё какая-то поддержка — кто-то более влиятельный, нежели леди Эбель. Возможно, кто-то вовсе извне — тот, кто использовал его амбициозность как некий… рычаг давления. И вот тогда это уже обретает смысл, если этот кто-то хочет навредить Орбитали и использует ситуацию в двадцать седьмой зоне с этой целью. Тогда наш город — просто разменная монета.

Сорон говорил, и с каждым его словом Катрену пробирала дрожь: если его предположения были хоть в чём-то верны, ситуация оказалась бы куда страшнее и серьёзнее, чем локальный конфликт, не выходящий за городские стены. В какой-то миг капитану Лексис стало казаться, что мир кругом теряет краски, становясь серым и зловещим, а сама она — всего лишь жалкая слабая девчонка, заложница своих страхов, которой суждено однажды захлебнуться в крови десятков тысяч погибших. И старик, заметив её состояние, замолк, возвращая себе вид добродушный и понимающий.

— Не думай об этом сейчас, девочка — это всего лишь мысли старика, ничем не подкреплённые, в сущности. В любом случае, нужно пока решить те проблемы, которые нам по плечу: у нас есть госпожа Ритара и её предположительная связь с сепаратистами — вот с неё и стоит начать, я думаю.

— Я планировала встретиться с ней, — Катрена кивнула, — если, конечно, с аудиенцией у неё не получится так же, как у леди Эбель.

— О, нет-нет, не волнуйся, — старик покачал головой, — леди Ритара принимает всех подряд и по любому поводу. Толку от этого, впрочем, никакого — проблемы не решаются. Считай это своего рода популизмом.

— Тогда я встречусь с ней завтра, — решила Катрена.

— Не волнуйся, — деловито сказала Марго, скрестив руки на груди, — я тоже туда собираюсь. Видишь ли, в её Поместье ужасная текучка — людей увольняют за всякое. Ну, знаешь, голодные часто воруют еду… или у них чего-нибудь эдакое находят, запрещённое. Сама же видела, как живётся с этой стороны стены. Вот я и подумала наняться к ней служанкой, буду смотреть за всем этим изнутри — вдруг чего раскопаю? Я очень наблюдательная, знаешь ли.

— Я заметила, — Катрена хмыкнула, затем взглянула в прикрытое полупрозрачной тканью оконце и поднялась на ноги: день постепенно шёл на исход, а впереди её ждала ночная вылазка. Она ещё раздумывала, стоит ли посвящать в это дело новых союзников…

— А ведь ты ничего не спросила про леди Альберту, — вдруг заметила Марго. — Неужто настолько ей доверяешь?

И Катрена вдруг поймала себя на том, что да, действительно не подумала поставить её слова под сомнения — а ведь это многое могло изменить…

— Не переживай так, — Сорон усмехнулся, вновь безошибочно читая по лицу гостьи, — леди Альберта — умная девушка. Она, безусловно, хитрый и опасный противник — уж кто, а она своё звание генерала заслуживает однозначно. Но, мне хочется надеяться, ей действительно достанет мудрости не плести интриг против леди Эбель — в конце концов, мне не кажется, что леди Альберта желает зла ей и, тем более, собственному городу. Тем не менее, советую проявить осторожность, даже если ты сотрудничаешь с ней.

«Будь осторожна с нею» — Эфилия говорила об Альберте то же самое, что теперь говорил Сорон. Эфилия вообще была на удивление прозорливой, говоря о чём-либо, — рано или поздно опыт Катрены это подтверждал.

«Будь осторожна» — говорила Эфилия, а ещё она говорила: «Этот мир жесток».

Катрене было страшно так, словно ей снова двенадцать и она вдруг осознала, что стала рабыней в Поместье, насквозь пропитанном ядом. «Этот мир жесток» — разве она не убеждалась в этом всю свою недолгую, но наполненную мучениями жизнь? Или, быть может, она просто слишком не хотела верить в это — настолько, что боялась признать: быть может, Эфилия права?..

Нет, Катрена всё равно не желала в это верить.

Катрене всё ещё было страшно.

У сержанта Алваса прихватило сердце — очевидно было, на нервной почве, — но Катрену с молодым стражником, передавшим записку, он, как и обещал, свёл. Попросил, правда, оставить приглядывавшего за ним солдата из отряда ещё на денёк-другой — уж больно Алвас переживал за свою семью. Катрена, повздыхав, согласилась — просьба сержанта отдалась где-то в её сердце глухой болезненной пустотой — она-то семьи не имела.

«Сентиментальная, наивная, мягкосердечная малолетняя дура», — ругала она себя, прекрасно понимая в тот миг, почему никто не желает принимать её всерьёз. И тем не менее отказать у неё духу не хватило.

Разговор со стражником, передавшим записку, также особых плодов не принёс: мальчишка был едва ли не моложе самой Катрены, мялся, терялся, бледнел как полотно и ничего толком не знал.

— Какой-то нищий дал мне этот листок — грязный такой, оборванный… ну, нищий, в смысле. А глаза такие… озлобленные. Если б я записку эту не взял — даже не знаю. Ходил бы, оборачиваясь постоянно. А у меня жена беременная, вот… И вообще, я его лица толком не запомнил — он чумазый весь был и вроде как в капюшоне, да. Их тут много таких… всяких. Я его спросил, от кого записка, — он сказал, господин какой-то велел передать, монетку подкинул. Не знаю, я не уточнил тогда, не подумал. А мало ли, кто это был, — у них кто заплатит — тот и господин. Вот…

Катрена раздосадовано вздыхала, закатывала глаза, злилась на собственное бессилие и мысленно кляла всех подряд: и дурачка-стражника, и леди Эбель с её приближенными, что не слишком рвались помочь, и Эфилию, которая послала «набираться опыта» с риском закончить дело едва ли не новой войной.

Неимоверными усилиями капитан Лексис отыскала и служанку, которая обнаружила тело, — та не особо отличалась от прежде допрошенного стражника: испуганно бледнела и в сбивчивой манере, грозившей перейти в истерику, описала зрелище мёртвого тела в луже крови. Больше она никого не видела. Только одного Катрена сумела добиться — у служанки оказался запасной ключ от дома, где жил убиенный. Под мольбы и клятвы в непричастности капитан отпустила служанку восвояси, конечно, забрав у той ключ. Испуганной девице, она, в целом, поверила, но, тем не менее, решила не сбрасывать её со счетов окончательно.

Таким образом, когда солнце вошло в свой зенит, Катрена Лексис брела по улицам двадцать седьмой зоны странно уставшая и совершенно вымотанная, хотя до вечера оставалось ещё довольно много времени. И дело было даже не в недостатке сна — её утомляла вся эта неопределённость, нависшая над ней. Она попросту не знала, с какого ещё конца взяться за это дело: все ниточки, какие ей удалось обнаружить, обрывались рано или поздно. Время беспощадно уходило. Патрули действительно усилили, а вот аудиенции у леди Эбель Катрена так и не добилась. Доверия к правящей Розе это не добавляло, но капитан всё ещё была уверена, что кто-то нарочно подставлял её. И этим кем-то могла оказаться Ритара. А могла и не оказаться. Всякий раз, когда Катрене казалось, что она всё наконец поняла и вот сейчас появится верный ответ, что-то не вязалось, что-то было не так. И это «не так» рушило всю конструкцию, логично выстроившуюся в её голове, — а ведь нельзя было даже записать всё это куда-нибудь.

«Кто бы только знал, как я устала», — вздыхая, думала Катрена.

Она встретилась со своим отрядом за обедом, но возможности поговорить наедине толком не выдалось — только и оставалось, что снова отправить их патрулировать до наступления темноты. И вот уже тогда… У Катрены теперь был ключ — вещь не слишком полезная, так как пробираться в дом почившего посла предстояло отнюдь не через парадную дверь. Сумела она выведать и примерный план дома — всё у той же напуганной служанки. Этого всё ещё было слишком мало, чтобы капитан Лексис могла быть уверена в успехе своей затеи, но ничего другого она попросту не имела.

«Пробраться в дом» значилось первой задачей. Второй — встретиться с Ритарой. Катрене этого делать откровенно не хотелось, но, понимала она, иначе было никак. Оставалась ещё и аудиенция у леди Эбель — в конце концов, поговорить с ней стоило бы не только ради возможности попасть в посольский дом. Ко всему теперь прибавилась и необходимость побеседовать с генералом Флетчером. Но пока Катрена решила получше обдумать план ночной вылазки, а за одним проверить кое-что ещё.

«Леди Альберта говорила о сепаратистах так, будто они за стеной табунами бегают», — думала она. Не то, чтобы Катрена сомневалась в серьёзности этой проблемы — о таковой она услышала задолго до того, как началась беготня с расследованием: всё из тех же отчётов и всё от той же Эфилии.

«А Эфилия наверняка так и сидит в своём кабинете, перебирая бумажки, пока мы тут носимся сломя головы и пытаемся хоть что-то выяснить», — ворчала про себя Катрена.

Когда солдаты ушли, она заперлась у себя в спальне и достала из походного мешка запасную одежду. Та была свёрнута так же аккуратно, как и тогда, когда её туда складывали, но Катрена всё равно была уверена, что её вещи осматривали. Стараясь не думать об этом, она сняла свой мундир и принялась переодеваться.

«Быть может, — думала она, — мне удастся затеряться в толпе и что-нибудь разузнать. А то, поди, наша форма слишком приметная — её только слепой не увидит. Вот и прячутся все по углам, пока мы ищем. Знать бы, кого ищем-то…»

Катрена повертелась перед зеркалом, разглядывая себя: простая туника и бриджи по колено — в целом, получилась вполне неприметная миловидная девочка из простой семьи, какой Катрена когда-то и была. Это только она знала, что под кожаными вставками на груди и по бокам были скрыты тонкие стальные пластины, дававшие хоть какую-то защиту при внезапном нападении. Этот хитрый наряд для неё сшила главная портниха при Поместье, почтенная госпожа Райада, но Катрена, впрочем, знала, из чьего кармана за это было уплачено, и ей оставалось лишь гадать, была ли это искренняя забота Эфилии или очередной хитроумный долгоиграющий расчёт. Так или иначе, несмотря на скрытую защиту, девица в зеркальном отражении всё ещё оставалась миловидной, особенно — с улыбкой на лице.

«Интересно, — вдруг подумала Катрена, — а Эпсилону бы понравилось?»

Эта мысль смутила её: молодой учёный был давно симпатичен ей, проводить редкие свободные минуты рядом с ним было так же интересно, как и с Юривиэлем. Но если Юривиэль был для Катрены наставником, то Эпсилон — кем-то совершенно иным. Тем не менее, даже предполагая, что симпатия эта вполне взаимна, Катрена прекрасно понимала, что её служба Орбитали всегда будет стоять на первом месте. Никто не запрещал ей дружить или влюбляться — на это просто не было времени. И Эпсилон это понимал тоже. Понимали все обитатели Розария, и, может, именно поэтому многие из них не спешили обзаводиться собственными семьями. Особенно те, кто служил непосредственно Эфилии. Закрепив на бедре небольшой кинжал и прикрыв его полой туники, Катрена покинула свою спальню.

Ворота между частями города были открыты, но, что немало удивляло, никто через них не проходил — напротив, жители будто старались держаться от них подальше. Только несколько стражников, нёсших караул на этом посту, проводили Катрену удивлёнными и настороженными взглядами, но ничего спрашивать не стали. Город за стеной, казалось, не слишком отличался от того, что Катрена видела прежде: всё те же домики в два-три этажа и те же мощёные улицы. Вот только всё это выглядело ужасно обветшалым — мостовая была ухабистой и разбитой, штукатурка на стенах домов растрескалась, с некоторых крыш осыпалась черепица, ставни на окнах покосились, а то и вовсе отсутствовали. Порой попадались дома, в которых, было похоже, давно не жили. Но больше всего Катрену поражали люди: мрачные, осунувшиеся, всё больше оборванные и грязные, они смотрели на неё, не скрывая презрения, отвращения и какого-то злобного, хищного интереса.

«Неужели уже весь город знает меня в лицо? — удивлялась она. — Я же переоделась в гражданское. Или они тут вообще всех ненавидят?»

Чем больше Катрена смотрела, тем сильнее это место напоминало ей родной город, воскресший в её памяти минувшей ночью, — такой, каким она видела его в последний раз, — когда тлен и безысходность охватили его целиком.

«Не удивлюсь, если здесь приторговывают дурманом, — думала она, и от этого становилось тоскливо и противно. — Что тут вообще происходит? Такой контраст…»

Катрена раздумывала, как и с кем бы ей начать разговор. Она припасла немного денег — тот молодой стражник, которого она опрашивала утром, сам того не зная, подал ей дельную мысль. Однако ей всё ещё не хотелось привлекать к себе внимание, потому, помешкав немного, она свернула с главной улицы и двинулась переулками, силясь отыскать кого-нибудь в месте менее приметном. Подворотни смердели — порой так, что хотелось зажать нос. Но дурные запахи и грязь были не самой большой проблемой: кто-то преследовал Катрену — осторожно, держась на расстоянии. Ей это совсем не понравилось, но она, скрепя сердце, решила, что это, возможно, имело смысл использовать для получения информации. Однако прежде, чем она успела что-либо сказать, её уже обступили сзади и спереди, с обеих сторон были только стены. Катрена нервничала, но отнюдь не чувствовала того животного страха, что ощущала, например, около Альберты. Она видела: это не солдаты, а простая уличная шайка. Катрена знала, что справится с ними без особых проблем. Кто бы там что ни говорил — в элитный отряд она попала не просто так.

— Глядите-ка, кого принесло! — заговорил один из окружения, очевидно — главный. Паренёк был немного чумазый и довольно молодой, как, впрочем, и все остальные из его банды. Несколько девиц и ребят — всего Катрена насчитала восьмерых.

— Что вам от меня нужно? — спокойно спросила она, оборачиваясь, однако, так, что за её спиной оказалась стена, а в поле зрения попали все потенциальные противники.

— Что нужно? — главарь даже удивился её вопросу. — А что нам может быть нужно от девки из-за стены? Надо же, даже слово такое знаешь — «нужно». А я думал, у вас там, за стеной, никакой нужды нет. Я что, неправ, что ли?

Паренёк оскалился, но в этой уродливой пародии на улыбку была всё та же озлобленность, что и во взглядах всех, кого Катрена видела в этом месте.

— Жрать мы хотим — вот что. И вообще, чего вы там жируете, пока мы тут в грязи ползаем? Ненавижу вас, уродов, из двадцать седьмой зоны! Бей её!

Катрена не собиралась доводить дело до драки: она подумала, эта шайка вполне сошла бы за информаторов, но теперь она поняла, что вопрос стоял не только за деньгами. Как поняла и то, почему люди так смотрели на неё, даже когда на ней не было мундира.

«Они ненавидят тех, кто живёт за стеной».

Переулок был не очень узкий, но налететь разом со всех сторон у уличной шпаны всё равно не вышло, и это Катрене было на руку. Самого первого нападавшего она с силой оттолкнула — так, чтобы бросившиеся за ним замешкались, налетев на товарища. Второго она сбила с ног одним быстрым точным ударом. Наставники, что изматывали тяжёлыми тренировками последние два года, достойно обучили её драться врукопашную, в том числе и с группой противников. Катрена знала болезненные уязвимые точки — нос, гортань, живот, пах, колени, — била точно, стараясь рассчитывать силу и не слишком увлекаться: капитан Лексис совершенно точно не собиралась всерьёз калечить или, тем паче, убивать кого-то. Всё, что ей было нужно, — урезонить, продемонстрировать силу и заставить выслушать. Кто-то попытался схватить её за волосы, но Катрена увернулась, и нападавший зацепился за тунику.

— У неё цепочка! Серебро! — воскликнул он, хватаясь за краешек украшения, спрятанного под воротом одежды. Катрена среагировала моментально: она выхватила кинжал и полоснула по запястью. Хулиган взвыл, от неожиданности его рука разжалась, и Катрена ударила его ногой в живот, отбрасывая от себя и сшибая с ног того, кто оказался позади него.

— Только тронь, скотина! — прорычала она и тут же развернувшись, огрела рукоятью другого нападавшего по голове. Главарь кинулся к ней, уже выхватив нож из сапога, но Катрена без труда увернулась от удара, и, поймав руку противника, вывернула её до хруста, заставив выпустить оружие. Теперь у неё было два ножа, и преимущество казалось очевидным…

— Проклятье, отступаем! — заорал вдруг главарь. — Девка, по ходу, солдат!

И банда вдруг кинулась врассыпную.

— Подождите! — Катрена опешила от неожиданности — такие они были шустрые. Она запоздало кинулась за кем-то из них, но, похоже, шпана слишком хорошо знала не только здешние улочки, но и места, где можно было скрыться.

Катрена осталась одна посреди вонючего грязного переулка.

«Перестаралась», — с досадой подумала она.

Украшение было простое и не слишком дорогое. Вернее сказать, оно не стоило целого состояния ни для кого, кроме самой Катрены. Очень давно, когда гордые родители радостно провожали её служить в Поместье, бабушка подарила ей колечко, как она говорила, на удачу — простой тонкий серебряный ободок — ничего примечательного. Кольцо, конечно, очень скоро отобрали, как и большинство других личных вещей. Оно так и осталось в том жутком, пропитанном ядом месте, откуда Катрена когда-то сбежала. А уже позже, поднакопив денег, она купила себе новое — практически такое же — и носила его на шее под одеждой, повесив на цепочку, коль скоро регламент не позволял к униформе никаких видимых украшений. Пускай это было уже не то кольцо, что дарила ей бабушка, — оно напоминало Катрене о тех днях, когда она ещё не знала настоящих забот, не носила мундир и не отдавала службе почти всё своё время и силы. Это было напоминание о той надежде, которую Катрена упорно хранила глубоко в своём сердце: её семья жива — пускай даже где-то далеко.

«Я постараюсь отыскать их, — обещала Эфилия. — Я постараюсь, но не могу ничего тебе гарантировать, если они ушли достаточно далеко за эти годы».

Эфилия не лгала — у Орбитали была неплохая шпионская сеть. И тем не менее прошло уже два года.

Катрена повертела кольцо между пальцами и спрятала под тунику, воровато озираясь по сторонам: ей вовсе не хотелось, чтобы кто-либо ещё позарился на её маленькую личную драгоценность.

«Я вышла из себя, — признала она, бредя между изуродованными временем домами. — Я должна держать себя в руках. Всё это — моя работа».

Она повторяла это себе снова и снова. Горячка боя отпустила её, напряжение спало, и она почувствовала, как усталость вновь наваливается тяжким грузом.

Узкие улочки привели её на небольшую площадь.

«Когда-то это место, наверное, было очень людным», — подумала она, оглядываясь по сторонам. Теперь же оно ничем не отличалась от остальной «двадцать пятой зоны» — города-за-стеной. В центре площади стояло небольшое круглое возвышение — раньше здесь, очевидно, был искусственный прудик или даже бил фонтан. Катрена вздохнула и присела на растрескавшийся каменный борт.

«И что мне делать? — безрадостно думала она, устало наблюдая за мрачными и подозрительными прохожими. — Та банда, поди, совсем скоро разболтает всем здешним, кто я такая. Надо найти хоть кого-нибудь, пока ещё не поздно. Порасспрашивать, что тут да как, — может, хоть за что-то получится уцепиться. Денег должно хватить без проблем… но я так устала. Что за мерзкое место — этот город? Не могут же все здесь быть сплошь интриганами, бандитами, сепаратистами или кем ещё похуже? Не могут. И чего мне так не везёт?»

— Здесь когда-то был фонтан.

Катрена рассеяно кивнула, а мгновением позже сообразила, что голосок — беззаботный, звонкий почти по-детски — принадлежал отнюдь не её мыслям. Она обернулась: рядом, раскачиваясь с носка на пятку, стояла девица — едва ли не ребёнок. Капитан Лексис мысленно выругалась — насколько же глубоко она зарылась в свои безрадостные думы, что не заметила, как кто-то подобрался к ней настолько близко!

— А я умею очень тихо ходить, — будто прочтя мысли, заявила девица, и прежде, чем Катрена опомнилась, заявила:

— Меня зовут Марго. А тебя?

И протянула руку. Девица — Марго — была невысокая и довольно щуплая, одетая просто, но опрятно, с непосредственной улыбкой и хитрыми карими глазами — всё это Катрена успела отметить прежде, чем её собственный взгляд стал бы излишне пристальным.

— Рена, — представилась капитан, без зазрений совести уполовинив своё имя. Не то, чтобы ей чудилось дурное в этой девчонке, но терять бдительность снова она не собиралась. Катрена пожала протянутую руку, готовая в случае чего эту самую руку вывихнуть.

Но ничего не произошло — рукопожатие вышло мягким и недолгим.

— Я присяду? — вежливо спросила Марго.

— Садись, — капитан кивнула, раздумывая, сколько полезной информации могла бы дать её новая знакомая.

«Она ещё только подросток, — рассуждала про себя Катрена, пока Марго щебетала про пресловутый фонтан, — много ли она может знать о здешних протестных настроениях? Вряд ли — только в общих чертах… Но, если подумать, та шайка, что напал на меня, например, была не намного старше. И чего эта девчушка вдруг ко мне подсела? Никак ищет, чего бы стащить…»

Ход собственных мыслей Катрене не особо нравился.

«Паранойя Горина» прогрессирует, — заключила про себя девушка. — Паранойя, которая в любой момент может спасти мне жизнь».

— Будешь половину? — спросила Марго, и эту её манеру резво перескакивать с темы на тему Катрена тоже подметила: вот только жизнерадостная девчонка рассказывала про фонтан — а уже протягивает разломанную напополам лепёшку. Есть не хотелось — обедала Катрена совсем недавно, да и жара в самом разгаре аппетиту не прибавляла. Однако она согласилась: коль скоро решила использовать девочку в качестве какого-никакого информатора, стоило быть с нею дружелюбнее. Потому капитан приняла угощение и откусила небольшой кусочек — разумеется, прежде дождавшись, пока сама Марго укусит свою половину. Лепёшка оказалась самая обычная на вкус, разве что немного суховатая.

— А это ничего, что ты поделилась со мной? Тебе самой-то хватит? — миролюбиво спросила Катрена, найдя, наконец, как подвести разговор к нужной теме. — А то, я смотрю, многим здесь нечего есть.

— Дедушка говорит, что нужно делиться, — ответила Марго, и это прозвучало едва ли не назидательно. — Тем более что тебе наверняка хочется есть после драки.

Катрена подавилась — кусок лепёшки встал ей поперёк горла. И прежде, чем она, прокашлявшись, смогла что-то на это ответить, девица убила в ней последние сомнения, что это была не случайно брошенная фраза.

— Слушай, а «Рена» — это ведь от имени «Катрена», правильно?

«Вот же ж проклятущая девка!» — не то возмутилась, не то восхитилась капитан Лексис, с трудом проглотив застрявший кусок. Ситуация вырисовывалась скверная — Катрена не знала, что и думать.

«Спокойно, — сказала она себе, — пускай расскажет больше».

Она мельком огляделась по сторонам — казалось, ничего подозрительного кругом не происходило. Ничего, кроме не в меру любопытной и какой-то слишком уж догадливой девчонки.

— А «Марго» — это от имени «Маргарет»? — вопросом на вопрос ответила Катрена.

Девчушка покачала головой.

— Нет, — сказала она, — просто Марго. Меня дедушка так назвал.

И это снова прозвучало с прямо-таки нескрываемой гордостью.

— А ещё, — добавила Марго уже совсем другим тоном, — дедушка велел мне связаться к капитаном Катреной Лексис, которая ищет убийцу посла и кого-нибудь, кто мог бы ей помочь.

Катрена нахмурилась: похоже, девица наконец перестала паясничать, а это значило, что дальше могло произойти что угодно.

— И зачем же тебе капитан Лексис? — осторожно уточнила та, не выпуская из виду рук Марго. Но та и не думала их прятать — небольшие, аккуратные ладошки с коротко стрижеными ногтями — почти такие же ладони, как у самой Катрены.

— Дедушка Сорон хочет с тобой поговорить, — просто и прямо ответила Марго. Её голос стал серьёзнее, лишившись прежней беззаботности, — теперь девица совсем не казалась ребёнком. Но её тёмные глаза всё так же хранили лукавый, почти игривый блеск.

— Он хочет помочь. И я хочу, — сказала Марго и, чуть помявшись, уточнила:

— Честно.

«Ага, вот так я и поверила только потому, что ты сказала «честно», — проворчала про себя Катрена, но вслух этого не произнесла.

— И где же твой «дедушка Сорон»? — вместо этого спросила она.

— Дома, — ответила Марго и пожала плечами так, словно это было слишком очевидно. — Тут недалеко — я отведу.

Идти куда-то со странной девицей Катрене решительно не хотелось.

«Тьма знает, куда эта Марго меня заведёт, а главное — к кому. И из оружия, как назло, — только кинжал. Против уличной шайки ещё ничего, но не против обученных солдат».

Расклад вырисовывался прескверный — с какой стороны ни посмотреть: практически безоружная и не защищённая бронёй, Катрена, ко всему, не знала здешних улиц. Ей снова вспомнилось то противное чувство липкого страха, что она ощущала минувшим вечером, переулками добираясь до Поместья. И тот факт, что солнце стояло ещё достаточно высоко, не слишком её успокаивал.

— Не бойся, — Марго улыбнулась — лучезарно, совсем по-детски, снова будто читая мысли собеседницы. — Мы не враги. Это я вчера за тобой наблюдала.

«Не показалось, значит», — подумала Катрена, мрачнея пуще прежнего.

— Думаешь, это способствует доверию? — она криво усмехнулась: было в этой безусловно паршивой ситуации и что-то забавное.

Марго в ответ лишь снова пожала плечами:

— Ну, я же честно сказала.

— Честная какая, — передразнила капитан Лексис, поднимаясь с бортика старого фонтана и отряхивая тунику от пыли. Ей всё также не хотелось никуда идти за этой шибко наблюдательной девицей. В том, что кто-то подстраивал ловушку, Катрена почти не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что это могло стать новой зацепкой в планомерно заходившем в тупик расследовании — а такую возможность упустить она попросту не имела права.

«Ты ведь пожалеешь об этом», — нервно усмехнувшись, сказала она себе. И тем не менее…

— Ну, идём.

Катрена ожидала, что ей снова придётся петлять переулками, но Марго будто нарочно двинулась по главной улице и лишь дважды свернула под конец.

— Мы пришли, — радостно объявила она.

Они остановились около двухэтажного строения — обшарпанное и ветхое, оно ничем не отличалось ото всех прочих. Все чувства Катрены были обострены до предела, но, как и прежде, она не замечала ничего страннее косых взглядов.

Девочка вошла в дом — Катрена последовала за ней.

— Надумаешь дурить — синяками не отделаешься, — на всякий случай предупредила она, затворяя за собой дверь. Катрена постаралась, чтобы это прозвучало как можно более серьёзно, но Марго лишь коротко хихикнула на угрозу и даже не обернулась.

— Дедушка живёт выше, — всё тем же беззаботным тоном ответила она и пошла вверх по посеревшим от старости скрипучим ступеням.