Серия «Рассказы»

Сколько она уже проехала? Почти три четверти пути. Сколько она топила педаль газа? Не сосчитать.

Мощный двигатель глотал кислород… нет, не глотал – жрал его с жадностью лесного пожара, давление в баллонах должно было упасть, как минимум, вдвое. Но стрелка прибора замерла, уткнувшись в ограничитель, лишь тихонько покачиваясь на кочках.

Девушка постучала пальцем по стеклу манометра – ноль, никакой реакции. Тогда она протянула руку между сидений назад, нащупала холодный металл баллона за спинкой кресла и легонько ударила по гладкому боку.

Дзинь!

Звук гулкий, звонкий. Как от пустой канистры.

Мозаика сложилась моментально. Все ясно, как заветы Ильича!

Кто мог пролезть в то крохотное окно ангара ночью? Только щуплый Нейтрино. Кто подключал кислородную систему к двигателю? Он же! Кто пытался убить Риту? Снова Джим!

Свете не показалось – он действительно скалился на обгоне. Он знал, что кислород на исходе. Он убрал соперника еще до начала гонки! Сперва – Моторова, затем – Лаптеву.

- Мразь, - процедила девушка сквозь зубы. – Капиталистическая свинья!

Времени для раздумий не оставалось. Она перевела кран заслонки в центральное положение, делясь с «Волгой» своим кислородом. Теперь оба – и человек, и автомобиль, дышали из одного легкого.

Выбора не было. Если машина заглохнет здесь, на середине трассы – никто не поможет. Дойти до финиша пешком без воздуха она не сможет, а дирижабль… Лаптева метнула взгляд в окно, подернутое инеем, где угадывался силуэт воздушного корабля на черном фоне неба. Дирижабль тоже вряд ли успеет прийти на выручку. Тем более, что единственную ракету она истратила, чтобы вызвать подмогу Зверевой.

Света переключила передачу и отпустила педаль газа. «Волга» теперь плелась еле-еле, экономя каждую молекулу кислорода.

Сзади послышался нарастающий рокот «Татры». Джим обходил Лаптеву по внутренней дуге. Теперь он даже не повернул головы, даже не посмотрел в ее сторону. Для Нейтрино девушка уже была мертва. Вопрос времени – сколько она протянет. Десять минут? Пятнадцать? Двадцать?

Чихнув желтоватым облаком, горбатый жук скрылся за поворотом. Он не остановился из-за Риты, тем более не остановится ради Ракеты.

Никогда раньше Лаптева не чувствовала себя такой одинокой. Даже тогда, в гараже, когда она чинила отцовский автомобиль. Тогда был Игорь, который, нет-нет, да и заглядывал, чтобы вытащить девушку в люди, посмотреть на красный марсианский свет, полюбоваться на родной Марсопетровск – простой советский городок в миллионах километров от колыбели человечества.

Теперь не было никого.

Сердце глухо застучало в груди. По виску, несмотря на холод, потекла капля пота. Липкая, горячая.

- Папа… - Света посмотрела на фото отца за резинкой задубевшего от мороза уплотнителя. – Мне страшно, папа…

Отец молчал. И все так же безмятежно улыбался.

- Так, нет! – Ракета тряхнула головой.

Не раскисать! И успокоиться! Главное – не нервничать, экономить кислород. Дышать медленно, размеренно.

Шестнадцать тысяч метров.

Снова боль в висках, темнота в глазах. Снова гипоксия. Двигатель сожрал кислород быстрее человека. Высосал все до последней капли, как алкаш, дорвавшийся до бутылки «Солнцедара». И точно так же, как алкаш убивает свою печень, двигатель убивал Свету.

Девушка расстегнула верхнюю пуговицу комбинезона, ослабив воротник, будто это могло добавить кислорода в разреженной атмосфере. Бесполезно. Голову сдавило, будто железным обручем, в висках стучала кровь, вторя ударам сердца.

Все.

Все кончено.

Двигатель кашлянул в последний раз и замолчал. Наступила непривычная, неестественная тишина, нарушаемая только скрипом покрышек по льду и свистом ветра, скребущего пылью по металлу.

Сорвав бесполезную маску, Света потянулась вперед, достала фото отца из-за уплотнителя и прижала к груди.

- Скоро, папа. Скоро мы встретимся…

Голос предательски дрогнул. Она знала, что жизнь гонщика полна опасностей, не мечтала дожить до глубокой старости. Она понимала, что встретит смерть на каком-нибудь крутом вираже, в обломках автомобиля, как и отец, под вспышки фотокамер. И назовут ее именем какую-нибудь улицу…

Нет, уже не назовут. Смерть от удушья на скалистом склоне Монса – совсем другая смерть. Глупая. Страшная. Бесполезная.

Израсходовав запас инерции, «Волга» остановилась.

Лаптева рванула рычаг ручника, распахнула дверь и жадно, до боли в груди, хватанула ртом разреженный ледяной марсианский воздух. Внутренности обожгло холодом, но легкие не вернули ничего в морозную атмосферу. Ни облачка пара, ни капли тепла.

Звезды в небесах внезапно завертелись в неистовый хоровод, начали меркнуть, а затем погасли совсем.

Навсегда.

Тьма была теплой, уютной. Почти ласковой. Как пуховое одеяло в детстве, которым мама накрывала Свету с головой. В ней не было боли, страха. Только покой. Девушке хотелось остаться в этой тьме навсегда. Раствориться в ней, забыться, исчезнуть…

И вдруг – холод. Лед заиндевевшей трассы пробирался сквозь комбинезон, проникал до самых костей.

И холод на лице. Холод, проникающий в легкие. Холод, пахнущий металлом.

- Дыши…

Голос. Очень странный голос – не человеческий. Этот голос вообще не принадлежал живому существу.

- Дыши…

Лаптева открыла глаза, с трудом разлепив заиндевевшие ресницы. Мир, рассыпавшись мириадами ярких пятен, постепенно сфокусировался в одно желтое пятно.

Рядом, опустившись на колено, стоял Рищ Авот, прижимая к ее лицу кислородную маску. Девушка попыталась оттолкнуть его руку, понимая, что самому таинственному гонщику кислород тоже нужен, что сейчас он делится с ней своим собственным запасом… и только тут заметила, что Рищ Авот, по-прежнему в шлеме с черным визором, сам был без маски!

- Кто… кто ты?

Спаситель колебался несколько долгих секунд, пока Ракета жадно хватала ртом кислород, затем резко выпрямился и снял шлем.

Света нервно икнула. Сердце все еще билось где-то в горле, виски еще давило невидимым обручем, хотелось списать увиденное на галлюцинацию, вызванную гипоксией.

Но нет!

Под шлемом было лицо, но лицо не человеческое. Матовый металл, два светодиода вместо глаз, заклепки, следы обработки напильником.

- Ты… ты – робот?

- Робот, - кивнул желтый гонщик. – Боевой андроид «Товарищ-2М», опытный образец…

- Рищ Авот! Товарищ! – догадалась Лаптева.

- Именно так, - вновь кивнул робот.

- Но… но я не понимаю!

- Тут нечего понимать, - андроид развел руками, точно копируя человеческий жест. – Когда-то давно, в начале этого года, когда я был еще маленькой микросхемой, меня завернули в обложку журнала «За рулем». И я начал мечтать! Я мечтал стать гоночным автомобилем. Быстрым, стильным, красивым. Я мечтал о победах, но о победах не на поле боя, а на треке. Вместо этого из меня сделали убийцу… и, как только к моему корпусу приделали руки и ноги, я сбежал, украл автомобиль… и вот я здесь!

Все моментально встало на свои места. И нечеловеческая сила Рищ Авота, и то, почему он секретничал, отказываясь снять шлем. И почему молчал, опасаясь выдать себя голосом. Потому что пилот по регламенту должен быть органическим не менее, чем на 70%.

- Мои баллоны почти полны, - нарушил молчание «Товарищ-2М». – Я отдам их тебе.

- Но… как же ты? – попыталась возразить Света.

- Я – титановый, - робот постучал кулаком по металлической груди, отдавшейся гулким звоном. – Все, что мне нужно для функционирования – два элемента питания типа «Корунд». Ты – живая. Тебе нужен кислород. Иначе ты сломаешься.

Девушка молча смотрела, как новый друг перекидывал баллоны из «Чайки» в «Волгу», затягивая гайки голыми руками. И на ее глазах проступили слезы.

Какая ирония! В советском боевом роботе оказалось больше человечности, чем в капиталисте Нейтрино! Даже киборг, созданный, чтобы сеять смерть, ценил жизнь больше, чем омериканец.

- Готово, - коротко отрапортовал Рищ Авот, закончив с последним патрубком.

Не в силах совладать с чувствами, гонщица бросилась к андроиду и обняла его, прижавшись к металлическому туловищу. Ракета чувствовала не холод титана, а жар настоящего пролетарского сердца.

- Что с твоими глазами, - забеспокоился спаситель. – Из них течет жидкость. Они неисправны?

- Это нормально, - заверила Света, вытирая слезы.

- Мне еще многое предстоит узнать о людях…

- Спасибо, товарищ!

- Лети, Ракета!

Девушка вернулась за руль, повернула ключ. «Волга» вздрогнула, выплюнув из выхлопной трубы облачко пара. Двигатель зарычал утробным басом, успевшим стать таким родным, таким привычным. Пальцы уверенно обняли обмотку из черной шершавой изоленты.

Рищ Авот отошел к обочине и поднял руку в прощальном жесте. Лаптева чувствовала, что должна еще что-то сказать, объяснить, что он, андроид спас не просто ее жизнь – он спас надежду. Он спас мечту. Ее мечту, ценой своей собственной.

Но Света не могла найти нужных слов, и, самое страшное – не понимала, осознает ли желтый гонщик цену своей жертвы. Это был долг, который девушка не сможет вернуть за всю свою жизнь!

Так ничего и не придумав, Ракета коротко кивнула и нажала на газ. Задние шины завизжали, проскальзывая на льду, пытаясь найти общий язык с мерзлой трассой, выбрасывая клубы снежной пыли. Автомобиль вильнул кормой, как кот перед прыжком, и выстрелил вперед. Туда, где мерцали звезды. Туда, где белела снежная шапка Олимпа.

Вверх!

В зеркало она еще долго видела желтую «Чайку» и фигуру робота, машущего вслед. А потом они растворились в дымке, оставив Свету одну.

В одиночестве, но не одинокой.

«Ракета» летела, разрезая носом жидкую, почти невесомую атмосферу. Двигатель визжал на высоких оборотах, выплевывая из прямотока дрожащую волну жара.

Семнадцать тысяч метров.

Подъемы были все более крутыми, автомобиль скользил на поворотах, срывая в пропасть ледяные глыбы, но теперь, будто чувствуя настроение Лаптевой, даже не пытался сопротивляться ее воле.

Человек и машина стали одним целым, как улитка и ракушка, как борщ и сметана, как пятилетка и Партия.

Света больше не чувствовала страха. Только жажду.

Жажду скорости.

Жажду победы.

Жажду возмездия.

Восемнадцать тысяч метров.

На льду показался знакомый силуэт «Татры», окутанный снежной пылью. Джим жал на всю гашетку, отчаянно рискуя, будто от победы зависела его жизнь.

Дистанция между автомобилями неумолимо сокращалась. Ракета теперь не просто догоняла – она охотилась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее с каждым отвоеванным метром.

Резкие переключения передач заставляли вододисперсный двигатель завывать, будто от ярости. Черный горб рос с пугающей скоростью. Десять метров. Пять. Света сместилась вправо, заходя по внутренней дуге, опережая соперника.

И лишь теперь, будто почуяв что-то, Нейтрино бросил взгляд в боковое окно. Его глаза в ужасе распахнулись, лицо перекосило от неподдельного ужаса. Джим дернул руль, едва не свалив «Татру» с трассы.

Еще бы!

В его представлении Лаптева была уже мертва. Он собственными глазами видел, как останавливаются ее автомобиль, как Света глотает марсианскую пустоту…

Но – вот она! Здесь! Рядом! Живая и осязаемая, протяни руку – и коснешься ледяного металла, под которым бьется горячее советское вододисперсное сердце.

Смятение продолжалось мгновение. Затем капиталист показал свой звериный оскал – белые зубы сверкнули даже через полупрозрачный пластик кислородной маски. Нейтрино резко швырнул машину вправо, пытаясь зажать «Волгу» между своим бортом и скалой, как он уже поступил с Ритой.

Света была вынуждена ударить по тормозам, чтобы не угодить в ловушку, пропуская «Татру» вперед. Но, едва задний бампер черного жука оказался перед носом ГАЗа – девушка вернула ногу на газ, набирая скорость.

Начатая дуэль продолжалась.

Омериканец снова кидал машину то влево, то вправо, препятствуя обгону. Ракета пыталась обойти соперника, но Нейтрино тут же парировал, блокируя путь.

Девятнадцать тысяч метров.

На широкой дуге Лаптева потянулась к вентилю баллона с азотом, но отдернула руку, вовремя вспомнив, что запас волшебного газа израсходован. Оставалось одно – сражаться честными лошадьми, заложенными в двигатель Моторовым.

Двадцать тысяч метров.

Дорога сужалась, превращаясь в узкую полосу серпантина. Обледеневшего серпантина. Цена малейшей ошибки – жизнь.

«Татра» упорно цеплялась колесами в дорогу, кренясь на поворотах, подставляя беззащитный бок под удар бампера тяжелой «Волги». Света едва не поддалась искушению.

На очередном вираже, вместо того, чтобы ослабить нажатие на газ, она наоборот – утопила педаль. Чего проще? Чуть толкнуть маленькую машинку в бок – остальное сделает гравитация.

Джим поджог «Буревестник» изобретателя, пытался убить Риту, пытался убить Ракету... легкое касание – и «Татра» превратится в смятую консервную банку с Нейтрино внутри.

И это была б не месть. Это было б отмщение! Та самая справедливость, как в детских сказках, где каждый получает по заслугам.

Но взгляд упал на фото отца, примерзшее к лобовому стеклу. Он бы так не поступил. И, был бы жив, никогда не простил бы дочь, сотвори она такое.

Стержень – тот самый, откованный из самого прочного во вселенной челябинского чугуна, с рождения бывший в каждом советском человеке, не сгибался. Не шел на сделку с совестью.

От хромированного клыка бампера до черной двери «Татры» оставались считанные сантиметры, когда девушка отпустила газ, позволяя Джиму закончить маневр. «Волга» послушно замедлилась, отпуская соперника.

Двадцать одна тысяча метров.

Вперед маячил финиш. Света уже не смогла б обогнать Нейтрино, даже если б он не сопротивлялся – трасса была слишком узкой. Она просто мчалась за ним, как привязанная, как хвост за собакой.

Финиш встретил гонщиков клетчатым флагом, трепыхающимся в руках робота-судьи. «Татра» пересекла черту первой, чихая желтым дымом, «Волга» - следом, с отставанием в доли секунды. Всего лишь доли секунды! Там, внизу, на марсианских равнинах, где блестели панели солнечных батарей, где мерно размахивали лопастями ветрогенераторы, эти доли секунды не значили ничего.

В гонке доли секунды означали все.

В гонке доли секунды отделяли первое место от второго, победу от поражения.

Света остановила автомобиль, поставив ГАЗ-24 боком, пройдя в заносе сотню метров по льду. Когда автомобиль замер в тени дирижабля, обиженно скрипнув подвеской, девушка повернула ключ, заглушив двигатель, и уронила голову на руль.

Третья!

Даже не вторая – она пришла третьей!

Первым был Гл'арр – Лаптева видела его темно-зеленый ЗИЛ-111 рядом с наградным подиумом, на высшей ступени которого стоял главный приз – гипсовый бюст Ильича, задумчиво уставившийся пустыми глазами в звездное марсианское небо, и почетную грамоту в рамке за стеклом.

Сам инопланетянин, одетый в аляску с меховым воротником, стоял чуть поодаль, помешивая чай в стакане с жестяным подстаканником, светлый от лимона, переговариваясь о чем-то с Ритой.

Зверева была спасена эвакуационной командой Воздушной Марсианской Флотилии, но Света и не сомневалась в ее спасении. На той высоте, где произошла авария, было вдоволь всего – и тепла, и кислорода.

Вторым финишировал Нейтрино.

Лаптева – третья.

Какой позор! Отец предпочел смерть второй ступени пьедестала. А она… третья! Ракета сжала кулак, приготовившись выместить всю обиду, всю боль на пластике «Волги», но передумала.

Машина ни в чем не виновата. Виновата лишь она сама.

- Трусиха! – прошипела гонщица.

Нужно было всего чуть-чуть поддать газку, не тормозить там, на склоне, когда Джим так опрометчиво подставил свой черный бок под удар… нужно было бить! Нужно было сбросить его в пропасть, завоевав пусть не победное первое, но не унизительное третье место.

Девушка вылезла из машины, не снимая шлем, не глядя по сторонам. Ноги отказывались держать, хотелось провалиться сквозь мерзлый гравий, чтобы никто не видел ее позора.

И Света в самом деле упала бы, если б ее не подхватила сине-зеленая рука с щупальцами вместо пальцев.

- Пошдравляю, Ракета!

- С третьим местом? – поморщилась Лаптева.

- Ш вторым!

- Вторым?

Девушка посмотрела в единственный глаз инопланетянина. Он издевается? В бездонной желтизне не было и тени насмешки.

Так, стоп! Гл'арр стартовал первым, с отрывом в полминуты – Зверева, еще через тридцать секунд – Нейтрино, а после него – Света!

Она – вторая! И, если б не все остановки в пути – помощь Рите, диверсия с кислородом – она могла б быть первой!

Грубо оттолкнув инопланетянина, Ракета, скользя подошвами по льду, подбежала к Джиму, осматривающему свежие царапины на черной боковине «Татра».

- Ты! – вскричала девушка. – Ты – мерзавец! Ты устроил поджог! Ты пытался убить Риту! И ты пытался убить меня!

Нейтрино, оттянув кислородную маску, злобно сплюнул. Щелкнул пальцем по обломку зеркала, отозвавшимся тонким, пронзительным звоном. И сделал шаг навстречу Свете.

- Заткнись ты, советская ш… - прошипел омериканец, отведя руку в сторону, приготовившись залепить девушке пощечину.

Ударить он не успел. Между Лаптевой и Джимом выросла зеленая тень, заслонив девушку широкой спиной.

- Дерши швои мершкие капиталиштишеские рушонки при шебе, или я тебе голову откушу!

- Так-так-так, - раздался голос старшего судьи.

Комиссар, облаченный в бобровую шубу, неуклюже опираясь на альпеншток, подошел к гонщикам. Здесь, на высоте, его лицо казалось еще более красным, контрастирующим с белой, запотевшей кислородной маской.

- Что тут у нас? Неспортивное поведение? И у вас, товарищ Ракета, конечно, есть доказательства?

- Есть! – воскликнула Света. – Никто, кроме Нейтрино не мог пролезть через то узкое окно, чтобы устроить пожар! Никто, кроме Нейтрино, не мог испортить кислородную систему моей «Волги»! И я видела собственными глазами, как он толкнул Риту на скалу!

- Вынужден вмешаться, - подключился к разговору робот-судья. – Ваши массогабаритные показатели незначительно отличаются от показателей Нейтрино. Вы тоже могли проникнуть через окно. Причину неисправности вашей кислородной системы еще предстоит установить, если она вообще была. И, если даже неисправность была – это не доказывает, что у Нейтрино был умысел, возможно – простая ошибка при монтаже. Что касается происшествия с товарищем Зверевой…

- Ничего себе – ошибка при монтаже, - возмутилась Света. – Я была на волосок от смерти, когда у меня кончился кислород!

- Позвольте, - ехидно прищурился комиссар. – Что значит «кончился кислород»? Я вижу вас перед собой, абсолютно живой, с кислородным баллоном! Как же он у вас кончился?

- Со мной поделился Рищ Авот…

- То есть вы обрекли на мучительную смерть другого гонщика? – ужаснулся Богатырев, массируя через густой мех шубы левую сторону груди.

- Да нет же! – ляпнула Лаптева быстрее, чем сообразила, что сболтнула лишнего. – Рищ Авот – робот…

- Робот?! – главный судья сел прямо на лед и закрыл глаза ладонью. – Все! Меня точно сошлют на Плутон!

- Согласно регламенту пилот должен быть органическим не менее, чем на 70%, - напомнил Антон-7Н-0Н. – Таким образом Рищ Авот подлежит дисквалификации.

Ракета равнодушно пожала плечами. Какая разница, дисквалифицируют «Товарища-2М», или нет, если он все равно уже не сможет финишировать?

- Вы, гражданка Лаптева, - робот-судья повернулся к Свете. – Тоже нарушили регламент, допустив модификацию автомобиля во время гонки.

- А как же исключительные…

- Для тебя, девочка, уже сделали исключение, позволив поставить двигатель Моторова, - едко усмехнулся Богатырев. – Два исключения для одной гонки – многовато будет…

- То есть я…

- Тоже дисквалифицирована! - торжественно объявил комиссар.

- Что же это выходит? – оживился Джим, радостно потирая руки. – Что я – второй?

- Не спеши, морда буржуйская, - хихикнул старший комиссионер. – Ты тоже дисквалифицирован за неспортивное поведение!

- Штоп! – неожиданно вмешался Гл'арр. – Полущается, дишквалифисированы все, кроме меня? Я шам ш шобой гонялся? Я не принимаю такую победу!

- Вот не надо! – замахал руками главный судья. – Не надо мне тут этих выкрутасов, товарищ инопланетянин! Вы нарушаете мне отчетность! Гонка - была? Была! Приз – есть? Есть! Значит должен быть и победитель! Получите свое барахло, щелкнитесь на подиуме и распишитесь в протоколе!

- Вы считаете это нормальным, товарищ Богатырев? – спросила Рита.

Инженер «СовТрансМарса» подошла совершенно бесшумно, и нависла над краснолицем мужчиной, с вызовом выпятив грудь. Тушь на ее длинных ресницах покрылась инеем, и оттого гонщица, одетая в коротенькую белую шубку, казалась сказочной принцессой, сошедшей со страниц детской книжки.

- А что не так? – нахохлился комиссар.

- Считаете, что фотокарточка с всего одним гонщиком на подиуме будет хорошо смотреться в «Вечернем Марсе»?

Судья задумался. Он потянулся к носу, чтобы почесать переносицу, но палец наткнулся на пластик кислородной маски.

- Встать помоги, - рявкнул Богатырев, обращаясь к роботу.

Антон-7Н-0Н с готовностью протянул железную руку мужчине и тот не без труда оторвал свою грузную тушу от ледяной вершины Олимпа.

- Черт знает что, - процедил комиссар. – Черт знает что! Только один я нести ответственность не собираюсь! В протоколе распишется каждый! Слышите меня? Каждый!

Ворча под нос, он, поддерживаемый роботом, поплелся к судейской палатке, из которой торчала труба буржуйки, чадящая в темное небо густым дымом.

Света, глубоко вздохнув, вернулась к своей «Волге» и, сняв шлем, села на покрытое инеем крыло. Ледяной марсианский ветер трепал ее волосы, швыряя в лицо жесткую, как наждачка, ледяную пыль, оставляя на губах привкус ржавых гвоздей.

Лаптева испытывала сложные чувства. Сегодня она не победила, но и не проиграла. Сегодня она могла стать другим человеком, но осталась собой. Сегодня она могла умереть от удушья, но выжила.

Хорошо это все, или плохо?

Света была уверена лишь в том, что завтра будет новый день. Завтра солнце вновь взойдет над горизонтом, окрасив марсианские пустыни в охру. И завтра будет новая гонка.

- И тогда я точно победю… - тихо прошептала гонщица. – В смысле – побежу…

Все пятеро покинули свои автомобили и подошли к роботу-судье, сворачивающего бумажки с номерками. Аккуратно, как по линейке. После он сложил билеты в урну и несколько раз демонстративно встряхнул.

- Ну, - хмыкнул комиссионер. – Есть добровольцы? Кто тянет первым?

- Я! – решительно шагнула вперед Рита, опередив Свету.

- Дамы – вперед, - Нейтрино отвесил галантный поклон, чуть отступая в сторону.

Зверева запустила руку в урну и, без малейшего промедления, вытащила жребий. Робот развернул бумажку.

- Номер два!

Следующей была Лаптева. Она долго копалась в урне, пытаясь на ощупь определить стартовый номер. Ей хотелось быть первой. Первой во всем, первой всегда. Первой не только на старте, но и на финише.

Вытащив билет, девушка протянула его роботу, пряча глаза.

- Четвертая позиция, - огласил судья.

Ракета недовольно фыркнула и направилась к своей «Волге». Четвертая. Предпоследняя. Хотя бы не последняя!

Джим вытянул номер три, Рищ Авоту досталось последнее, пятое место. С первой позиции стартовал Гл'арр. Этому зеленокожему невероятно везло, будто всю удачу по какой-то нелепой случайности выгрузили на Альфе Центавра.

Теперь автомобили выстроились в цепочку: ЗИЛ-111, ИЖ-2125, «Татра», «Волга», «Чайка».

Пять машин. Пять гонщиков. И всего одно первое место.

Света вцепилась пальцам в руль, всматриваясь в трассу, теряющуюся в зыбком тумане. Костяшки побелели от напряжения, плотно сжатые зубы скрипели в ожидании своей очереди. Новый двигатель тарахтел на холостых оборотах. Низко, размеренно.

- Не гони, - напутствовал Моторов, склонившись у открытого окна. – Поначалу – не гони. Это теперь не та «Ракета», которую ты знаешь. Она уже другая. Почувствуй ее, найди…

Хлопок стартового револьвера прервал изобретателя.

Зеленый шутинг-брейк сорвался с места, как выпущенный из катапульты, прокопав задними колесами две широких борозды, выплюнув гравий протектором.

Комиссар замер, глядя на секундомер. Лаптева тоже считала секунды. Про себя, едва шевеля губами.

Тридцать.

- Двигатель тяжелее, вес ушел вперед…

Двадцать.

- Управляемость стала хуже, приноровись…

Десять.

- Следи за манометром, если стрела уйдет в красное…

Выстрел!

ИЖ, взвизгнув высокооборотистой шестеркой, устремился следом за ЗИЛом, разгоняя охристую завесу пыли светом фар.

Тридцать.

- Не рискуй понапрасну…

Двадцать.

- Лучше проиграть гонку, чем жизнь…

Десять.

- Не глупи, как отец…

Света резко повернула лицо к Ивану. Выстрел донесся откуда-то издалека, словно из другого измерения, «Татра» рванула вперед, оставив облачко едкого желтого дыма.

Ракета не могла понять, что имеет в виду мужчина. Что значит – не глупить? Хочет ли он сказать, что отец погиб на том повороте, что носит ныне называние в честь гонщика – «Подкова Лаптева», из-за собственной глупости? Хочет ли он сказать, что вся жизнь отца, что все его стремления, все мечты - глупость?

Девушка приготовилась резко ответить Моторову, но не успела.

- Лаптева! На линию!

Визгливый голос комиссара вернул Свету в реальность. Она отпустила сцепление, автомобиль подкатился к стартовой черте и замер, скрипнув тормозами.

Пять.

Она докажет! Докажет всем и каждому, что смерть отца – не глупость. Не результат его безумного стремления быть первым во всем, а роковое стечение обстоятельств, или злой умысел. Но не глупость!

Четыре.

Судья затаил дыхание, палец на спусковом крючке заметно напрягся.

Три.

Моторов чиркнул спичкой, прикуривая папиросу.

Две.

Размытое в пыли пятно задних фонарей Нейтроно скрылось за поворотом.

Одна.

Левая нога начала подъем вверх, правая усилила давление на педаль акселератора.

Выстрел!

Лаптева бросила сцепление и утопила в пол газ. «Ракета», взревев непривычным, утробным басом, ринулась вперед, вжимая гонщицу в спинку кресла, на мгновение потемнело в глазах. Почти сразу – вторая.

Машина ускорялась до неприличия быстро. Очень быстро. Слишком быстро.

«Волга» вгрызалась в грунт широкими задними колесами, проглатывая за раз не десяток, а сотню метров.

Стрела тахометра ушла в красную зону. Третья.

Ускорение продолжалось. Неистовое. Стремительное. Безумное. Четвертая.

Подвеска, не привыкшая к новой тяжести более массивного двигателя, жестко отработала первую волну битого гравия. Один камень, вылетев из-под колеса, звонко ударил по днищу. Звук получился настолько громким, что гонщица инстинктивно вжалась в кресло, ожидая, что сейчас что-нибудь отвалится.

Нет, пронесло.

Света не успела переключиться на пятую – пора уходить в поворот. Она привычно повернула руль… но «Волга» не слушалась! Вес мотора тащил вперед, к самой кромке дороги.

Изобретатель был прав. Баланс сильно изменился. Теперь это – не та легкая, верткая двадцать четверка, это уже другая машина. С другим характером, другим норовом.

Бросив газ, девушка одновременно вжала в пол сцепление и тормоз, дернув руль. «Ракета» неохотно вошла в поворот, теряя скорость.

Почувствовав, что автомобиль идет по правильной дуге, Лаптева выровняла руль, отпустила тормоз. Педаль газа легко поддалась под ногой. Двигатель ответил ровным, утробным рокотом, радуясь лишнему глотку воды.

Началась серия поворотов. Лево. Право. Снова лево. Снова право. Круче. Еще круче. ГАЗ-24 нырял в виражи, клевая тяжелым носом, задние колеса будто жили собственной жизнью, норовя уйти в занос.

Каждый поворот – как испытание, каждый вираж – как игра со смертью.

Света не ощущала, что она управляет машиной. Скорее – наоборот, машина управляла водителем, демонстрируя свой вздорный нрав, пытаясь сорваться с обрыва или врубиться бампером в откос.

Ракета боролась с «Волгой», как с диким, необъезженным мустангом. И пока «Волга» побеждала.

Яркий свет полоснул по зеркалу заднего вида – Рищ Авот, стартовавший последним, висел на хвосте. Он нагонял, нащупывая колею лучом единственной фары.

Лаптева, скрипнув зубами, ударила кулаком по рулю. Зачем? Зачем она согласилась на эту авантюру? Пусть бы осталась старая рядная четверка. Ее Света знала, как каждую трещину на корочке своего комсомольского билета.

Автомобиль, словно почувствовав удар, словно обидевшись, вильнул задним мостом и встал поперек дороги, замерев в облаке ржавой пыли. Желтая «Чайка», глотающая выхлоп через дыру на месте правой фары, едва успела уйти в сторону, и теперь катила вверх по склону, обиженно сигналя короткими, отрывистыми гудками.

- Зараза! – девушка вновь ударила по рулю, уже обеими руками. – Кастрюля с гайками!

Времени злиться не было. Ни на себя, ни на машину. Только на Моторова, который подбил на эту авантюру. Сам бы ехал, раз такой умный!

Воткнув первую передачу, Света вывернула руль и бросила педаль сцепления. ГАЗ-24 дернулся, резко вздрогнула и замолчала. Двигатель заглох.

- Будь проклят тот день, когда я села за баранку этого пылесоса! – в отчаянье воскликнула гонщица.

Она повернула голову направо, туда, где краснела долина. Туда, где осталась линия старта с красномордым комиссаром и заслуженным сумасшедшим. Вернуться, пока не поздно? Сдаться?

Взгляд упал на фото отца за резинкой уплотнителя. Он все так же безмятежно улыбался, но теперь, казалось, смотрел с каким-то укором.

- Нет! – резко выкрикнула Лаптева. – Ракета не сдается!

Вернув рукоять коробки передач в нейтральное положение, девушка выжала сцепление, облегчая пуск двигателю, и повернула ключ зажигания. Стартер крутанулся, но поршни не застучали, радостно перемалывая легкую воду. Еще раз. Машина буркнула что-то неразборчивое, не желая просыпаться.

- Прости, - вздохнула Света.

Стащив зубами перчатку с руки, она ласково погладила «Волгу» по обмотке руля.

- Прости меня, прости, пожалуйста. Мне это нужно… мне нужна эта победа, понимаешь? Не ради меня. Ради папы!

Поднеся ладонь к губам, украдкой оглянувшись, будто совершала нечто постыдное, гонщица чмокнула пальцы и быстро, пока поцелуй не успел остыть, перенесла его на обод рулевого колеса.

- Давай подружимся?

Аккуратно, с той нежностью, с какой дают соску младенцу, Ракета вставила ключ в замок зажигания и повернула его.

Мотор схватился сразу. «Волга» довольно урчала, скорее - мурлыкала, как большой, довольный кот. Получилось!

Первая!

Старт!

Вверх!

Что-то изменилось. Не в характеры машины – нет. Она была столь же норовистой и свирепой, что раньше. Что-то изменилось в отношениях человека и железа.

Света больше не боролась с автомобилем. «Ракета» слушалась Ракету.

Торможение, плавный вход, газ на выходе. Передачи поддавались легко. Вторая, третья, четвертая. Рычаг ходил с едва слышным скрипом. Двигатель ворчал, попрекая гонщицу за нерасторопность, требуя больше легкой воды, больше скорости, больше свободы.

Лаптева нашла ритм. Свой. Нет, не свой – их. Общий ритм с машиной. Каждый поворот – как уравнение: скорость, сцепление, угол. Каждый вираж – как решение: сцепление, газ, тормоз.

- Вот так, - приговаривала Света. – Вот так, моя девочка. Вот так мы с тобой договорились…

На высоте около двух километров впереди показалось облако ржавой пыли. На высоте трех километров в нем начали проступать огни. Сперва – пара, затем – еще одна пара.

Нейтрино. Следом за ним – Рита.

«Татра» и ИЖ шли плотной связкой. На прямых иностранец вырывался вперед, на поворотах инженер «СовТрансМарса» обходила неказистый, похожий на жука автомобиль. Обе машины стали рыжими от налипшей на них пыли и обе машины яростно рычали моторами, словно извергая боевой клич.

«Чайки» Рищ Авота не было видно. Или случилось страшное, и таинственный гонщик нырнул вниз, не удержавшись на трассе, или ушел далеко вперед. Часть Светы надеялась на первое. Меньше участников – меньше претендентов на победу. Другая часть хотела верить во второе. Кем бы он ни был, Рищ Авот не заслужил такой глупой смерти…

Глупой? Девушка вспомнила Моторова. Нет, не глупой! Стремление к победе – не глупость!

Ракета утопила педаль до упора. Стрела тахометра медленно поползла вверх и остановилась, подрагивая, у красной черты. «Волга» рванула вперед, сокращая дистанцию метр за метром.

Подвеска стучала по битому гравию, прямоточный глушитель выстреливал в ледяной воздух паром, рассыпающимся мириадами сверкающих крупинок. Дистанция сокращалась.

Сто метров.

Семьдесят.

Пятьдесят.

Кажется, Света уже видела монокль Джима, сверкнувший в зеркале заднего вида. «Татра» оттормаживалась перед поворотом, виляя из стороны в сторону, не давая обогнать себя. Лаптева смещалась влево – смещался влево и Нейтрино. ГАЗ-24 смещался вправо – и горбатый жук туда же.

Тридцать пять метров.

Джим встал точно посередине, впереди перед ним мерцали в ржавом облаке задние фонари Зверевой, срезающей поворот по пологой траектории.

Скрипнув зубами, Света решилась. Чуть повернув руль, она пошла по самой кромке, по самому краю обрыва, рискуя сорваться вниз. Гравий брызнул из-под колес, но «Волга» не дрогнула. Расстояние между хромированным оскалом решетки радиатора и задним бампером «Татры» начало стремительно сокращаться…

Но поворот закончился слишком рано. Выплюнув струю желтого дыма, Джим вылетел из дуги, как пуля, и начал резво ускоряться.

Самое страшное было впереди. Дорога сужалась, превращалась в узкий парапет около трех метров шириной, вросший в скалу, нависающий над бездонной пропастью. Этот парапет уходил вдаль так далеко, насколько хватало глаз.

Если Нейтрино войдет на этот участок первым – обогнать его будет практически невозможно!

«Татра» и ИЖ, окутанные рыжей пылью, шли ноздря в ноздрю. Джим мчался точно по центру трассы, прижимая Риту к отвесной стене с клыкастыми камнями. Двигатель спидстера визжал на высоких оборотах, но на прямой белый болид не мог соперничать с черным жуком.

И Нейтрино понимал это.

Он мог бы вырваться вперед, оставить Звереву далеко позади… но не делал этого.

- Что ты вытворяешь? – прошептала Света, глядя на две пары задних фонарей в пыльном месиве.

Парапет приближался. Справа – красная скала, слева – обрыв, впереди – узкая полоса дороги, всего метра три шириной, не больше.

Боковое зеркало ИЖа зацепилось за камень, выбив сноп искр. Инженер «СовТрансМарса», поняв, что не успеет, начала сбрасывать газ, опасаясь скинуть этого безумца в пропасть… но и Нейтрино сбросил газ!

«Татра» вильнула.

Это не было случайностью – Джим, приметив валун на обочине, намеренно вывернул руль. Металл скрипнул, встретившись с металлом, а потом… удар!

ИЖ встретился передним бампером с камнем, взвился в небо, встав почти вертикально, как кобра, загипнотизированная дудой заклинателя. И тяжело грохнулся на гравий, перевернувшись вверх колесами.

Лаптевой даже показалось, что она слышит смех Нейтрино… но, скорее, просто показалось. Слишком громко грохнулся спидстер, слишком громко рычал двигатель «Волги», слишком громко стучало собственное сердце.

В тот же миг щуплый гонщик дал по газам и растворился в облаке пыли и желтого выхлопа. Света тоже утопила педаль в пол, утоляя жажду скорости, надеясь сократить разрыв между машинами… но взгляд упал на кузов, белеющий через слой марсианской пыли, замерший в нелепой позе, парящий разбитым радиатором.

Нет, она – не такая! Она – советский человек, а советский человек не бросает товарища в беде! Рита не бросила ее этой ночью, инженер первой пришла на помощь, когда перекидывали двигатель «Буревестника» на ГАЗ-24.

Лаптева проклинала себя в этот момент. Свою совесть, свою пролетарскую солидарность, свое воспитание. И впервые поняла преимущества капитализма, где ради собственной выгоды человек может обречь другого человека на верную смерть. Не люди. Звери!

Скрипнув зубами, девушка вжала тормоз в пол, и, бросив взгляд на удаляющееся облако пыли, включила заднюю передачу.

«Волга» остановилась в двадцати метрах от перевернутого Ижа. Ракета рванула ремень безопасности, распахнула дверь и выскочила из автомобиля. Нога поскользнулась на гравии, гонщица свалилась на камни, больно ударившись коленом, поднялась и снова побежала к машине Зверевой, на ходу снимая шлем.

В нос ударил едкий запах бензина и еще один – удушливая вонь горелой изоляции.

- Рита? – Лаптева упала на колени возле помятой двери. – Рита, ты как?

Ответом был слабый стон. Жива!

Света вцепилась в ручку двери, потянула на себя, но та, перекосившись от удара, застряла намертво!

Запах бензина усиливался. Затрещала оголенная проводка, запахло озоном.

- Рита! Держись! Я сейчас…

- Постараюсь никуда не уходить, - раздался голос из-под автомобиля.

Девушка метнулась к «Волге», достала из багажника монтировку и вернулась к перевернутому ИЖ-2125. Поплевав для верности на ладони, она вставила один конец в зазор между дверцей и кузовом и налегла на рычаг.

Медленно, неохотно, с режущим слух скрипом, металл сдался. Схватив Звереву за плечи, Света вытащила гонщицу наружу, отволокла подальше от машины и уложила на холодный марсианский грунт. Огонь уже лизал балку подвески, подбираясь все ближе к баку и кислородным баллонам.

- Руки-ноги целы?

- Не знаю…

Рита сняла шлем, стерла рукавом пыль с визора и посмотрела в него, как в зеркало.

- О, нет!

- Что? – забеспокоилась девушка. – Перелом?

- Тушь потекла…

Лаптева облегченно вздохнула. Если инженера «СовТрансМарса» беспокоит такая мелочь – то все в порядке.

В эту секунду громыхнул взрыв. Волна жара ударила в спину, Олимп вздрогнул. Света обернулась и судорожно сглотнула, глядя на горящий ИЖ. Слишком свежи были воспоминания… точно так же горела «Волга» отца. Лишь с той разницей, что отцу никто не помог.

- Ты все еще здесь? – недовольно буркнула спасенная подруга. – Лети, Ракета!

Девушка перевела взгляд наверх, где парил дирижабль, выхватила из кармана в двери сигнальный пистолет и выпустила сигнальную ракету в голубую вышину.

- Думаешь, они этого не заметили? – едко усмехнулась Рита, махнув рукой в сторону пылающего автомобиля. – Гони давай! Не позволь этому выродку победить!

Лаптева запрыгнула в свою машину. Захлопнула дверь. Повернула ключ. Стартер крутанул, двигатель схватился с первого раза, кашлянув паром.

Сцепление в пол, первая, газ в пол. ГАЗ-24, задрав морду, сорвалась с места, набирая скорость, выплевывая из-под колес гравий вперемешку с ржавой пылью.

«Ракета» летела по трассе, проглатывая километр за километром, постепенно набирая высоту. Маленькая фигурка Риты, машущая вслед, осталась где-то позади. Там, откуда поднимался к небу столб черного дыма.

Двигатель работал ровно, уверенно, с аппетитом пожирая легкую воду. Стрелка плясала в зеленой зоне, запрыгивая на желтые деления на крутых подъемах. Автомобиль больше не брыкался, не порывался сигануть в пропасть на повороте – девушка и машина нашли общий язык, подружились, стали одним целым.

Высота брала свое.

Воздух редел, становясь жидким и прозрачным, обнажая звезды в вышине. На обочинах появилась тонкая корка инея, подернутого охристой пылью – призрачные следы тех, кто прошел раньше.

Четыре тысячи метров.

Пять тысяч.

Двигатель начал работать с перебоями. Рывок. Провал. Стрелка тахометра тряслась, как в лихорадке, то падая вниз, то утыкаясь в красную зону. Мотор задыхался. «Волга» теряла скорость.

Лаптева наощупь нашла тумблер подачи кислорода, подняла предохранительную крышку и резким движением перевела рычажок вверх.

Ш-ш-ш-ш!

Кислород из баллонов хлынул во впускной коллектор. Двигатель, получив вожделенную пищу, чихнул и радостно взвыл. Стрела тахометра еще пару раз вздрогнула и замерла на границе желтой зоны. Машина рванула вперед, как одичалый пес, сорвавшийся с цепи, вильнув задним мостом, выбросив из-под колес волну песка и гравия.

Все идет по плану.

Вскоре Света приметила облако пыли впереди. Она не видела, кого именно догоняла – пока только гадала. Нейтрино? Рищ Авот? Или сам Гл'арр, безнадежно отставший от соперников? В рыжем месиве пока было невозможно разобрать ни цвет, ни форму автомобиля.

Ракета бросила взгляд на приборы. Легкой воды три четверти бака, температура в норме, можно поднажать.

И она поднажала!

Педаль газа ушла в пол, стрела спидометра поползла вверх.

Вскоре в рыжей дымке вырисовалась желтая корма «Чайки». Рищ Авот. ГАЗ-14 шел тяжело, балансируя на обочине – там, где кончалась дорога и начиналась осыпь. Заднее левое крыло было искорежено ударом, а от покрышки остались одни лохмотья.

Похоже, и его достал коротышка с моноклем!

«Волга» рванула вперед, сокращая расстояние до желтой «Чайки». Двигатель выл на пределе, глотая кислород из баллонов, выплевывая раскаленный пар из раструба глушителя.

Приблизившись к сопернику, Света моргнула фарами, предлагая добром уступить дорогу… и Рищ Авот уступил!

ГАЗ-14 сместился вправо, давая Ракете проехать. Поравнявшись с ним, девушка махнула рукой, благодаря за джентельменский поступок, но таинственный гонщик даже не повернул головы.

Он смотрел только вперед. Сквозь пыль, сквозь ледяную дымку. Его желтый комбинезон сливался с желтым автомобилем, и казалось, что это не человек в машине, а единое существо – фантастический кентавр нового времени, эры технологий и прогресса.

Все так же, не отвлекаясь от дороги, Рищ Авот поднял руку в перчатке, салютуя Лаптевой. Света едва заметно кивнула в ответ и, переключив передачу, рванула вперед. Вверх. Туда, где оставались еще двое – Нейтрино и Гл'арр.

Дорога пошла круче. Серпантин сменился длинными, тягучими петлями, где скорость падала, но жажда победы оставалась прежней. Слева – скала. Справа – обрыв. Внизу, где-то в тумане, на марсианской равнине, остался ангар и Моторов с «Беломориной» в зубах. Вверху – кратер давно потухшего Олимпа, финишная черта и клетчатый флаг.

Восемь тысяч метров.

Трасса менялась. Теперь вместо гравия и рыжей пыли на скалах лежал лед. Белый, гладкий, слепящий. Солнце отражалось от его поверхности и било в глаза, заставляя жмуриться, не спасал даже тонированный визор шлема. Шины скользили, как по маслу.

И тут началось оно.

Сперва зазвенело в ушах, заглушая рев двигателя. Онемели пальцы на руках и ногах. Света больше не чувствовала стопой вибрацию дороги, не ощущала шершавую обмотку руля из черной изоленты. Зрение затянула серая пелена, превратив склоны Монса в рисунок углем.

Голова тяжелела, все больше свисая на грудь, а дыхание стало частым и бесполезным, рот раскрылся, пытаясь найти хоть глоток воздуха… но глотал лишь марсианскую пустоту.

Гипоксия.

Рука сама нашла кислородную маску, висящую на груди. Щелкнул замок. Затем – глубокий, жадный вдох.

Металлический вкус кислорода обжег легкие. Серая пелена отступила, пальцы вновь смогли нащупать каждый шов на изоленте руля.

Марсу вернулся привычный ржавый цвет, привычная четкость. И звук.

Этим звуком был визг шин где-то впереди.

Там, на ледяном вираже чернела «Татра». Нейтрино отчаянно боролся с заносом, оставляя на вечном льду черные разводы. Автомобиль танцевал на грани обрыва, рискуя слететь в пропасть.

Лаптева переключила передачу вниз, бросив стрелу тахометра в красную зону, и начала преследование, постепенно, метр за метром настигая соперника.

«Волга» снова начала проявлять свой норов, отказываясь повиноваться рулю, стремясь вынести тяжелый нос за пределы трассы. Света, скрипя зубами, прикладывала максимум усилий, чтобы не сорвать машину с узкой, скользкой дороги.

Девять тысяч метров.

Джим знал, не мог не знать, что гонщица уже близко. Он не мог не слышать рев двигателя, свист покрышек. Не мог не видеть свет фар, бьющий в зеркала.

Хромированная пасть поравнялась с горбатым задом «Татры», бампер почти коснулся красных фонарей… но иностранец бросил машину в занос, повернувшись боком. Свете пришлось сбавить скорость, чтобы не столкнуть его в пропасть.

- Что ты творишь, безумец? – прошипела она…

И тут же поняла.

Нейтрино не был безумцем. Он все точно рассчитал. Эта капиталистическая мразь, окажись на месте Лаптевой, без раздумий скинула бы соперника с обрыва. Но советский человек был не таков. Советский человек ценил жизнь, и чужую жизнь – больше, чем свою!

Капиталистический расчет против пролетарской совести.

Десять тысяч метров.

Оба автомобиля шли друг за другом, как приклеенные, танцуя смертельное танго на краю бездны. Куда «Татра» - туда и «Волга». Куда «Волга» - туда и «Татра».

Там, внизу, на гравии, гонщица рискнула бы, обогнала б Джима по внешней кромке поворота, но здесь, на льду, это было самоубийством. Олимп не прощает ошибок.

Одиннадцать тысяч метров.

Голова вновь стала тяжелой, но теперь не от недостатка кислорода, а от напряжения. Каждый нерв натянут, как струна.

Сейчас Света понимала, почему весь просвещенный мир ненавидит капиталистов. Из-за полного, абсолютного отсутствия уважения к другим.

Там, где у нормального человека совесть, у капиталиста – нажива. Там, где у нормального человека сердце, у капиталиста – камень. Там, где у нормального человека душа, у капиталиста – пустота. Еще более пустая, чем космический вакуум.

Двенадцать тысяч метров.

И тут Лаптева увидела его – единственный шанс обогнать Нейтрино. Широкая полоса льда на прямой, на которой уместятся оба автомобиля, даже если встанут поперек. Широкая, но короткая – около полукилометра.

«Волги» не хватит мощности, чтобы обогнать «Татру» на таком коротком отрезке, если… если только…

Девушка нащупала вентиль баллона с закисью под сиденьем. Хотелось оставить этот козырь на крайний случай, на финишный отрезок трассы, но какой смысл беречь запас, если она идет третьей? Где-то там, впереди, лидер гонки - Гл'арр. И Света никогда не настигнет инопланетянина, если не обойдет «Татру».

Резко повернув вентиль, Ракета сместилась влево, к внутренней кромке, и утопила газ до отказа. ГАЗ-24 от резкого ускорения едва не встал на дыбы, выплюнув из-под колес сноп ледяной крошки, и устремилась вперед.

Автомобили шли в сантиметрах друг от друга. Даже не в сантиметрах, а в сантиметре. Хромированное зеркало «Волги», встретившись с зеркалом «Татры», с легкостью согнуло тонкую ножку, на лед посыпались сверкающие осколки.

Свете показалось, что через запотевший пластик кислородной маски сверкнули белые фарфоровые зубы Нейтрино. Джим улыбался. Больше того – скалился. От этого оскала по спине пробежали мурашки.

Наверно – просто показалось. С чего бы ему радоваться, если рыжая «Ракета» опередила черного жука?

Выйдя на простор, девушка еще долго не решалась закрыть подачу оксида азота, стараясь оторваться как можно дальше от этого неприятного типа, и успокоилась только тогда, когда запас газа иссяк.

Тринадцать тысяч метров.

Четырнадцать.

Пятнадцать.

Партия сказала – надо! Вселенная ответила – есть!

Конечно, каждый советский человек чувствовал гордость за родное правительство, которое могло росчерком пера поставить на колени всю Вселенную. Но оптимизм разделяли не все.

Гонщики Марса точно предпочли бы, чтобы все оставалось по-прежнему, как было при отцах, дедах. Как было при старом режиме, при Царе-батюшке. Чтобы сила тяготения оставалась, как и прежде, в треть от земной. Потому что именно эта настырная, бессердечная, навязанная сверху гравитация мешала одному из главных соревнований Марса – скоростному подъему на Олимп.

Ледяной ветер, рожденный на склонах Монса, бил в лицо. Он приносил с собой не ту привычную, раскаленную охристую пыль, что душила Марсопетровск, а другую. Светлую, холодную, с ледяной крошкой, что въедалась в брезент палаток, скрипела на зубах, оставляя привкус ржавых гвоздей, и оседала на боках автомобилей, выстроившийся у подножья горы неровной шеренгой.

Здесь начиналась трасса.

Двадцать два километра.

Вверх.

Почти пять сотен километров красного гравия и льда.

Вверх.

Четыре сотни поворотов на узком горном серпантине.

Вверх.

И именно высота таила в себе главную опасность. Выше четырех тысяч метров двигатель начал задыхаться от недостатка кислорода. Выше восьми тысяч метров от недостатка кислорода начинал задыхаться пилот. Выше пятнадцати тысяч метров начинал замерзать антифриз.

Потому, для соответствия регламенту, все автомобили, заявленные в гонку, в обязательном порядке оснащались кислородными баллонами. Кислород здесь был дороже всего. Даже дороже светоча Ленинизма и учения Маркса. Дороже светлого будущего, которое, как утверждали некоторые, уже маячило на горизонте.

Света стояла у крыла своей «Ракеты», из оранжевой, цвета марсианского заката, превратившуюся в желтую от налипшего на металл инея. Под глазами темнела синева усталости, но в глазах… в глазах Лаптевой сверкала все та же жажда победы, что и на «Кольце Прогресса».

Рядом суетились члены регламентной комиссии в темно-синих комбинезонах, с красными повязками на рукавах.

- Нет, это просто детский сад – штаны на лямках, - вздохнул старший комиссионер, грузный мужчина с красным лицом, похожем на переспелый помидор. – Атмосферник! Девочка, ты представляешь, сколько там, - он ткнул пальцем в небо, где парил дирижабль Марсианской Воздушной Флотилии. – Сколько там кислорода? Да он задохнется!

- Расчетное падение мощности на высоте 15 километров – до 95%, - вставил робот-судья.

- Вот! – протянул мужчина, раздраженно вытирая машинное масло с ладони о штанину. – Тебе останется только толкать свое корыто!

- Во-первых, товарищ Богатырев, я – не девочка! – вскипела гонщица. – Я – Ракета Лаптева! Во-вторых, у меня закись! И, в третьих, еще раз назовете мою машину корытом…

- Ладно, - зевнул комиссионер, чиркнув галочку в планшете. – Мое дело – предупредить… а там – хоть трава не расти.

- В естественных условиях на Марсе трава не растет, - снова высказался робот, но Богатырев лишь махнул рукой и двинулся дальше.

Чуть левее, в окружении таких же синих комбинезонов, возвышался он. Статный мужчина лет сорока с волевым подбородком и тронутыми сединой висками. Гонщик неторопливо потягивал «Беломорину», а на его груди, отражая багрянец марсианского заката, сверкал значок «Заслуженному изобретателю».

Иван Моторов. Не человек – легенда! Его имя знал каждый гонщик – от юниора, едва освоившего примитивный карт с мотоциклетным двигателем, до чемпионов Марсо-Плутонской магистрали. Не было такого механизма, который Моторов не смог бы починить – будь то простая электробритва или разгонный блок межзвёздного корабля. Моторов знал про механизмы все. Возможно, даже чуть больше, чем сами механизмы знали о себе.

Он стоял, небрежно облокотившись на белоснежное купе с квадратными, угловатыми буквами «Буревестник» на крышке капота. В машине угадывались черты «Чайки» ГАЗ-13, но основательно переделанной. Приземистая, агрессивная, с зализанной крышей и прямоточным выхлопом, выведенным перед задним колесом. Она выглядела злой, стремительной, но вместе с тем какой-то утонченной и благородной, как внебрачный ребенок правительственного лимузина и стратосферного истребителя.

- Повторяю в десятый раз, товарищ Моторов, - бубнил робот, сканируя подкапотное пространство. – Регламент запрещает инопланетные технологии. У нас тут ни какая-нибудь отсталая буржуазная Кассиопея, а передовой Советский Марс!

- А я вам в десятый раз повторяю, - невозмутимо отвечал изобретатель. – Что никакая это не инопланетная технология, а очень даже земная. Вододисперсный двигатель на облегченной воде. Разработан лично мной и коллективом завода «Красное Сормово».

- Ну-ну, - едко усмехнулся Богатырев, покончивший с «Волгой» Светы. – Мы тут, товарищ Моторов, тоже не лаптем щи хлебаем. Вот это – что такое? – он ткнул пальцем в массивный блок в глубине подкапотного пространства.

- Это? – гонщик бросил беглый взгляд туда, куда указывал судья. – Микропроцессор квантового выпрямителя на сверхтяжелых кварках, но…

- То-то! – торжествующе воскликнул комиссар. – Разве советский микропроцессор может быть таким маленьким? Не может!

- Да разуй шары шире! – начал закипать изобретатель. – Вот текстолитовое основание, вот эпоксидная смола. Это наш, отечественный аналог, не имеющий галактических аналогов!

- Постановление ЦК от 1965 года гласит… - вновь попытался вмешался робот.

- Я не хуже вас знаю, что оно гласит, - раздраженно буркнул Моторов. – Но оно касается только антигравилетов и ракетных ранцев. А моя машина не падает вверх, это я вам, как коммунист коммунисту, обещаю!

С такими гарантиями было сложно поспорить. Комиссия сдалась. Богатырев сделал жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и «Буревестник» получил заветную наклейку на лобовое стекло.

К зоне технического контроля подтягивались остальные участники гонки.

Первым выкатил белоснежный ИЖ-2125 Риты Зверевой. Ее спидстер, сверкающий хромом так, будто только что сошел с конвейера, а не проехал полторы тысячи километров от Марсопетровска до Олимпа по выжженной солнцем пустоши, заставил жюри прищуриться. Инженер «СовТрансМарса» глядя на свое отражение в поднятой крышке капота, с самым невозмутимым видом освежала помаду на губах.

Когда к ней подошли судьи, девушка, демонстративно поправив и без того безупречную прическу, протянула документы с той грацией, будто протягивала руку для поцелуя.

- Рита Зверева, ИЖ-2125, рядная трехлитровая шестерка с двойным наддувом, 480 лошадиных сил. Кислород по регламенту.

Она отчеканила это ровным, уверенным тоном, даже чуть скучающим, глядя на марсианский закат поверх голов жюри. Проверка заняла меньше минуты, Богатырев бегло глянул под капот, шлепнул наклейку на стекло и поставил отметку в планшете.

- Хоть кто-то на этой дрянной планетенке дружит с головой, - удовлетворенно хмыкнул мужчина.

А дальше…

Дальше стоял ОН.

Темно-зеленый ЗИЛ-111, за пыльным стеклом которого угадывалась знакомая фигура с кожей цвета морской волны. Не только инопланетянин, но и его автомобиль казался чужим на красной пустоши Марса. Слишком массивный. Слишком холодный. И слишком зеленый для этой ржавой планеты.

Гл’арр даже не вышел из машины. Он чуть приоткрыл окно – ровно столько, сколько нужно, не сантиметром больше - и просунул в щель документы.

- Товарищ с Альфы Центавра… - протянул старший судья, листая бумаги. – Не, тут-то точно найдем запрещенку!

- Как мошно? – прошипел инопланетянин с альфацентаврийским акцентом. – Я – кандидат в шлены КПАЦ!

- Антон? – Богатырев покосился на робота.

- V12… компрессор… оксид азота… - перечислял тот, сканируя подкапотное пространство. – Все вполне земное. Даже немного ржавое.

Четвертым была маленькая черная «Татра-600», у которой от «Татры-600» остались, разве что, крыша и пара болтов в подвеске.

Низкий бампер со сплиттерами, широкие фендеры и антикрыло размером с обеденный стол в заводской столовой указывали на то, что этот автомобиль не шутит. А огромный воздухозаборник над крышей и еще два – по бокам – намекали на аппетит зверя, спрятанного в этом неказистом кузове, похожим на советский ЗАЗ-965.

Рядом суетился маленький, тощий человечек в черной куртке с капюшоном, надвинутым почти до самого носа. Он двигался с невероятной быстротой, и, казалось, находился в нескольких местах сразу – открывал крышку моторного отсека для комиссионеров, доставал папку с документами из кармашка в двери, протирал фары грязной ветошью и при этом непрерывно двигал челюстями, перемалывая зубами заграничный бубль гум.

- Джим Нейтрино, - прочитал комиссионер. – Омериканец… далеко тебя занесло, буржуй проклятый… э… в смысле, чем же питается ваша улитка, товарищ интернационалист?

- Жижа, господин судья, - коротко ответил гонщик, и, видя непонимания в глазах жюри, пояснил: - Желтая жижа.

Богатырев нервно икнул, покраснев еще больше, и, проявив неожиданную для его грузной комплекции сноровку, отпрыгнул в сторону. Робот-судья попятился назад, закрывая планшетом самое дорогое, что может быть у робота – шарниры суставов чуть ниже пояса.

- Что-то не так? – моргнул иностранец, вставляя монокль в глаз. – Я читал регламент, использование желтой жижи не запрещено…

- Нет-нет, - замотал головой комиссионер, с опаской косясь на «Татру». – Чем больше вас, капиталистов, передохнет, тем свободней дышать нам, простым советским людям. Ты, главное, когда эта гадость у тебя протечет, держись подальше…

И наконец – последний участник.

Еще одна «Чайка», но уже следующего поколения – угловатый ГАЗ-14. Желтое купе скромно ютилось в сторонке, словно стыдилось уродливого шрама – демонтированного блока фар с правой стороны, откуда торчала грубо сваренная труба воздухозаборника.

Водитель в желтом шлеме с тонированным визором, желтом комбинезоне, залатанном изолентой, и перчатках, стоял около автомобиля. Стоял неподвижно, гордо выпрямившись, как памятник самому себе.

Когда жюри добралось до его машины, загадочный гонщик не поднял забрало шлема, не снял перчатки и не проронил ни единого слова. Молча открыл капот, так же молча протянул техпаспорт.

- Рищ Авот, - прочел имя в списке Богатырев, ткнув пальцем в строчку планшета. – Еще один иностранец на нашу голову…

Человек молчал.

- Немой, что ли?

Легкий утвердительный кивок.

- Тут все в порядке, - проинформировал робот-судья, бросив беглый взгляд на двигатель. – V-образная восьмерка, распределенный впрыск, наддув. Классика!

- Ладно, - зевнул старший так широко, будто пытался проглотить появившийся над горизонтом Фобос. – Допус…

- Позвольте! – робот поднял руку, как ученик на уроке. – Если мне будет позволено поинтересоваться у товарища Авота…

- Валяй, - судья равнодушно пожал плечами.

- А как вы, товарищ Авот, относитесь к учению Маркса? – задал неожиданный вопрос робот.

Таинственный гонщик замер на несколько секунд, будто обдумывая ответ, затем медленно поднял руку и так же медленно выставил вверх большой палец.

- Очевидно, что и с идеологической подготовкой у товарища полный порядок, - снова зевнул Богатырев, вручая пилоту наклейку.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, отбрасывая длинные тени. Они цеплялись за рифленые стены построек, решетки воздухозаборников автомобилей и россыпи камней, будто пытались удержаться в уходящем дне. Завтра в это время или будет определен победитель, или… или до финиша не доберется никто, но об этом старались не думать.

- Внимание, товарищи гонщики! – прорезал тишину голос краснолицего комиссара, усиленный громкоговорителем. – Техосмотр закончен, все участники допущены до соревнований. Старт назначен на шесть ноль-ноль. На ночь, для предотвращения несанкционированных доработок, автомобили будут опечатаны в ангаре. Любой, кто будет замечен в ангаре до утра, будет дисквалифицирован!

Света, ласково погладив «Волгу» по оранжевому капоту, оставив неровный развод на инее, мысленно пожелала машине спокойной ночи и сунула ключ зажигания в протянутую руку робота.

Автомобили, один за другим, въехали в ангар с нервно мигающими люминесцентными светильниками. Двигатели заглохли. Тяжелые ворота со скрипом покатились по рельсам, затем щелкнул замок, робот протянул через ушки проволочку, старательно перекрутил ее и шлепнул пластилиновую печать. Наступила гнетущая тишина.

Гонщики расходились по своим комнатам в общежитии. Света заходила предпоследней, бросив взгляд на равнодушные звезды над Олимпом, кивнув Моторову, смолившего «Беломорину» в тусклом свете лампы с жестяным колпаком, медленно раскачивающейся под легким бризом.

- Спокойной ночи, дядя Ваня.

- И тебе, Ракета, - усмехнулся изобретатель, не вынимая папиросы изо рта.

Но выспаться не было суждено никому. Ни машинам, ни гонщикам, ни Марсу. Через три часа, когда ночь стала абсолютно черной, завыла сирена. Резкий звук, рвущий барабанные перепонки, не сулящий ничего доброго.

Из щели под воротами ангара выбивались клубы дыма. Сперва – легкие, почти прозрачные, как утренний туман. Затем – густые, черные, смердящие горелым пластиком.

Захлопали двери, застучали подошвы ботинок, загремели шаги роботов. Света выскочила из комнаты, на ходу натягивая куртку поверх пижамы, и тут же столкнулась с Нейтрино.

- Пожар, - коротко проинформировал Джим, сверкнув моноклем.

Коридор кишел гонщиками и комиссарами. Кто-то тащил огнетушитель, кто-то – ведро с песком, гонщик в желтом, и здесь успевший напялить шлем с черным визором, нес брезентовый рукав от пожарного щита.

- Разойтись! – рявкнул Богатырев, прорываясь через толпу.

Его лицо стало еще краснее – или отсвет пожара, или давление подскочило до высоты снежной шапки Олимпа.

- У кого ключи? – завопил мужчина.

Его голос даже без матюгальника с легкостью перекрывал визг сирены.

- Печать судьи Антон-7Н-0Н, - отрапортовал один из роботов, наведя окуляры на замок. – Он закрывал.

- Где он? Где эта сволочь?

- Да! – поддержал комиссара Нейтрино. – Где эта сволочь?

- Согласно регламенту Антон-7Н-0Н на подзарядке, - пояснил робот.

- Нас всех сошлют на Плутон, - судья схватился за голову. – А мне до пенсии всего полгода!

Положение спас Рищ Авот. Он раздвинул толпу и, не говоря ни слова, схватился за замок. Дужка отлетела с печальным звоном. Света только подивилась – сколько же силы в этом молчаливом, на вид – субтильном, таинственном незнакомце.

Иван и Гл’арр навалились на створку, и она медленно, со скрежетом, поползла в сторону. Из щели ударило жаром.

Внутри ангара пылал «Буревестник».

Языки пламени жадно лизали бок автомобиля. Белоснежное купе, еще вечером гордо сверкавшее хромом, медленно и неотвратимо превращалось в черный скелет. Краска вспучилась и слезала черными хлопьями, обнажая закопченный металл. В воздухе висел удушливый смрад от горелой резины и оплавленной изоляции.

Моторов сорвал чеку огнетушителя. Струя пены легла на раскаленный металл, тот зашипел, как потревоженная змея. Пена испарялась почти моментально, оставляя грязные подтеки. Рядом суетились два робота, засыпая огонь песком.

Но огонь не сдавался. Пламя поднималось вверх, к потолку, будто пыталось дотянуться до швеллеров перекрытий, лизнуть их, попробовать на вкус.

И вновь на выручку пришел Рищ Авот. Пожарный рукав дал струю химической пены. Шланг извивался как марсианский червь, пытаясь вырваться из рук желтого гонщика, но тот крепко вцепился в брандспойт, лишь чуть покачнувшись от напора. Пена легла на машину тяжелым покрывалом, придавила пламя, заставляя его покориться.

Огонь умер не сразу. Сперва отступил к задним аркам, жадно обнимая колеса, обгладывая покрышки до корда, затем скукожился под днищем и, наконец, погас. Сдался, оставив после себя клубы едкого дыма.

Автомобиль спасти не удалось. Задняя часть превратилась в руины, лишь капот и передние крылья сохранили белый цвет. Даже лобовое стекло уцелело – лишь треснуло. И квадратные буквы «Буревестник» таинственно сверкали в свете Деймоса.

- А я знал! – погрозил пальцем старший комиссионер. – Я знал, что все эти ваши изобретения до добра не доведут! Товарищ Моторов?

- Я за него, - ответил Иван, уже ковыряясь в подкапотном пространстве.

- Пройдемте… составим акт о списании.

- О каком еще таком списании? – насупилась Света.

- Так тут все очевидно! – всплеснул руками Богатырев. – Замыкание проводки…

- Нет! – резко оборвала Рита. – Смотрите!

Она ткнула ногтем с аккуратным маникюром в крохотное окошко под самой крышей. Сейчас оно было разбито, но вряд ли треснуло от пожара – пламя не успело добраться к нему.

- Это поджог!

- Согласен, - кивнул робот-судья. – Я видел следы от окна к автомобилю товарища Моторова…

Все перевели взгляд на пол. Но следы, если и были, сейчас уже были уничтожены подтеками пены и отпечатками ног пожарных.

- В любом случае товарищ Моторов выбывает из гонки, - отмахнулся комиссар.

Изобретатель глубоко затянулся папиросой. Выдохнул густую струю дыма в потолок. Повернулся к главному судье и криво усмехнулся.

- Нет, товарищ Богатырев, - медленно протянул гонщик. – Выбывает «Буревестник». Но не мой мотор!

- Что… что вы хотите этим сказать?

Вместо ответа Иван поманил к себе Лаптеву.

- Света… буду откровенен. Ты же понимаешь, что с твоим атмосферником у тебя нет шансов на Олимпе?

- Этот двигатель собирал мой отец! – процедила Ракета через зубы.

- Я знаю, Света, - вздохнул Моторов. - И я знал твоего отца, это… это был великий человек! Человек во всех смыслах этого слова. Но он никогда не замахивался на Монс. Потому что знал, что его «Волга» не вытянет эту гонку…

- Постойте-постойте, - оживился комиссар, захлопав глазами. – Вы же не собираетесь…

- Перекинуть вододисперсный двигатель на машину Лаптевой? Именно это я и собираюсь сделать.

Судья извлек карманные часы, повернул их к свету, постучал ногтем по стеклу, словно это могло что-то изменить.

- До старта три часа! Товарищ Моторов, я не привык ходить вокруг да около. Скажите прямо: вы – сумасшедший?

- Заслуженный сумасшедший, - напомнил изобретатель, прикоснувшись к значку на груди.

- Нет! – взвизгнул комиссар. – Решительно – нет! Это противоречит регламенту!

- Я полагаю, в столь исключительном случае, - вкрадчиво произнес гонщик. – Можно сделать исключения из регламента.

- Товарищ Моторов прав, - поддержал Ивана робот-судья. – В регламенте указано, что в исключительных случаях допускаются исключительные меры…

- Ты-то куда лезешь… - зло буркнул мужчина.

- Давайте так, - неожиданно миролюбиво улыбнулся изобретатель. – Если вы закроете глаза на это маленькое отступление от регламента, то мы закроем глаза на поджог. И я подпишу это ваш треклятый акт. Даже с формулировкой «гибель автомобиля в результате экстремального окислительного процесса».

- А если…

- А если вы не закроете глаза, то и мы не закроем глаза и сообщим туда, где приоткроют глаза. И пенсию вы встретите на Плутоне – это медицинский факт! А на Плутоне холодно…

- Средняя температура на Плутоне… - начал робот.

- Да заткнись ты, - резко оборвал его Богатырев. – Ладно, но у вас осталось меньше трех часов! Если успеете перекинуть двигатель – гоняйтесь хоть на… хоть на корове. Но если не успеете…

- Все, - Моторов поднял руки в шутливом жесте. – Мы все понял! Разрешите приступать?

- А? Да, приступайте, - отмахнулся комиссар.

Света даже не успела ничего возразить – Рита уже подняла капот «Волги» и работала отверткой, ослабляя хомуты патрубков. Рищ Авот вместе с Иваном занялись двигателем «Буревестника», а Гл’арр толкнул в бок Нейтрино.

- А ты щего шдешь? – прошипел он. – Ошобого поштановления пленума ЦК?

- Да не, я… я ничего, - мотнул головой Джим. – Я кислородом займусь.

Опасливо косясь на извивающиеся пальцы-щупальца инопланетянина, он открыл заднюю дверь и скрылся в салоне «Ракеты». Лаптева, поняв, что ее мнение никого не интересует, достала из багажника набор инструментов и включилась в работу.

Болты, закисшие от марсианской пыли, прикипевшие от температуры, поддавались тяжело. Металл стонал, скрипел, но сдавался. То и дело мелодию скрипа железа прерывали звуки чьей-то ругани, когда ключ срывался, или когда гайка катилась в темный угол, прячась под верстаком.

Один лишь желтый гонщик работал в гробовой тишине, не проронив ни звука. Он двигался с пугающей точностью, откручивая приржавевшие болты с той легкостью, словно это был не настоящий автомобиль, а детский конструктор. Казалось, Рищ Авот даже не дышал. Казалось, что человеческого в нем не больше, чем в самом автомобиле.

Света, орудуя гаечным ключом с трещоткой, поражалась этому единению гонщиков, этому единодушному порыву, когда каждый пришел на помощь без единого слова, без просьбы, без мольбы, лишая себя законного сна.

Тому было простое объяснение. Соперники они только на трассе, когда нога давит педаль, когда в ушах свистит ветер. Но здесь, за пределами трассы, пролетарская солидарность стоила больше, чем дух соперничества, чем жажда победы. Да и будет ли честной эта победа – если сильнейший сошел с дистанции еще до начала гонки?

Даже Гл’арр, зная, что Лаптева питает к нему далеко не самые теплые чувства – и тот трудился наравне со всеми. Ракета бросила беглый взгляд на инопланетянина, толкающего подъемник, гремящий цепью. Показалось, он подмигнул ей… или просто моргнул? Сложно понять, когда у инопланетянина всего один глаз.

Скоро рядная четверка «Волги» висела на лебедке подъемника, капая на пол остатками тосола, оставляя темные пятна. Двигатель покачивался в воздухе, как маятник. Одинокий, сиротливый. Но вместе с тем - свой, родной, собранный отцом.

На втором подъемнике висел, тускло поблескивая алюминием, вододисперсный двигатель «Буревестника». Чужой, непонятный, но живучий, как таракан в коммуналке. Или просто везучий?

Света сглотнула, прогоняя слезы, провела по холодному металлу грязной от масла ладонью.

- Прости, папа… но я должна!

- Полтора щаса, - сухо констатировал Гл’арр.

Начиналась вторая фаза операции, самая сложная – установка нового сердца.

Цепь заскрипела. Блок начал медленно опускаться. Моторов тут же оказался рядом, проверяя точность установки.

- Тише… тише, - командовал изобретатель, выставив ладонь. – Майна помалу…

Рищ Авот, управляющий талью, замер на долю секунды, будто прислушивался к собственным ощущениям, и плавно опустил двигатель на посадочные места. Металл тихо звякнул о металл. Резиновые подушки едва заметно деформировались, принимая на себя вес, подвеска «Волги» едва слышно скрипнула.

Моторов сразу загнал шпильки, затягивая гайки динамометрическим ключом, не выпуская из зубов мундштук потухшей папиросы. Рита прокладывала жгуты проводов, Света герметизировала стыки вонючим силиконовым герметиком, Гл’арр затягивал хомуты глушителя, а Джим прикручивал редуктор подачи кислорода. Желтый гонщик притащил канистру с тосолом и заливал жидкость в радиатор.

- Двасать минут до штарта, - прошипел инопланетянин.

Вскоре работа была закончена. Пятеро - Гл’арр, Моторов, Нейтрино, Рищ Авот и сама Лаптева стояли, созерцая плоды своего труда, в комбинезонах, покрытых смазкой, сажей и пылью. И только Рита недовольно сморщилась, заметив на белоснежной штанине небольшой грязный развод. И даже этот черный мазок смотрелся на костюме Зверевой каким-то аккуратным, будто специально нарисованным по заранее припасенному лекалу.

- Дядя Ваня…

- Я за него!

- Запускайте, - девушка протянула изобретателю ключ от «Волги».

- Нет, Ракета, - покачал головой гонщик. – Это – твоя «Ракета», тебе ее и вести.

- Но… - запнулась Лаптева. – Это же ваш двигатель! Вы должны участвовать в гонке!

- Спасибо-пожалуйста, - усмехнулся в усы Моторов. – Этих гонок в моей жизни было… знаешь – сколько?

- Не-а, - дернула подбородком девушка.

- Поживешь с мое – узнаешь, - подмигнул мужчина. – К тому же…

Он подышал в ладонь, отогревая руку, подошел к задней двери и вывел пальцем на пыли кривую рожицу.

- К тому же можешь считать, что я буду с тобой.

- Пятнасать минут, - напомнил Гл’арр.

- Знаю, - кивнула Света, нащупывая ручку двери. – Знаю.

Девушка опустилась на водительское кресло. Холод дерматиновой обивки чувствовался даже через ткань комбинезона. Руль – такой знакомый, обвитый шершавой изолентой, помнящий руки отца. Фотография, заткнутая за резинку уплотнителя, с которой улыбался Лаптев-старший. Приборы – родные, с привычными трещинами на пластике.

Ракета вставила ключ в замок и замерла, не решаясь запустить двигатель. А если… если не заведется? Если все это было зря?

Моторов стоял перед капотом, нервно кусая мундштук «Беломорины». Рита, поплевав на ладонь, пыталась оттереть мазок грязи с комбинезона. Нейтрино зачем-то надел свой монокль и прищурился. Гл'арр теребил пальцами-щупальцами рукав, пытаясь скрыть волнение. Один только Рищ Авот стоял спокойно, замерев, как истукан, вытянув руки по швам, как оловянный солдатик.

Лаптева повернула ключ.

Стартер зажужжал, зацепляя маховик. Оборот. Еще оборот. Двигатель кашлянул, выплюнув плотный клубок водяного пара… и зарычал. Не так, как прежняя рядная четверка – с надрывом, со старческой хрипотцой. А низким, утробным рокотом, от которого завибрировал пол автомобиля, мелко-мелко задрожал руль. Рокотом, от которого по спине побежали мурашки.

Мотор ожил!

Манометр прыгнул в зеленую зону, стрелка тахометра замерла на тысяче оборотах.

- А то вы сомневались, - усмехнулся Иван, смахивая пот со лба.

Света убрала ногу с педали. Двигатель продолжал работать, бубнил что-то ровно и уверенно на своем, машинном языке, заглушая дыхание шестерых, которые совершили невозможное, уложившись в три часа.

- Внимание! – разрезал воздух голос, усиленный громкоговорителем. – До старта десять минут! Участники покидают техническую зону!

Он не понимал и малой части этого бреда, что чувствовал его природу. Злую. Чужую. Ихнюю. Оскал капитализма больше не был метафорой. Чем-то далеким, почти нереальным, страшилкой на листовках и плакатах.

Капитализм пробрел форму. Плоть. И яд его пропаганды уже шел по венам самого родного, самого близкого человека – собственного сына, вытесняя все светлое, доброе, что могло быть в человеке. Веру в светлое будущее. Жажду ударного труда. Пролетарскую солидарность.

До избы политрука было версты полторы. По такой погоде – вся вечность. Иван проваливался в сугробы по пояс, выбирался, делал три шага, снова проваливался. Валенки промокли, стали тяжелыми, словно налившись свинцом. Ноги не слушались. Но руки держали сына мертвой хваткой.

- Почему у нас нет кэшбэка, - простонал Коля из-под овчины.

- Молчи, сынок, - выдохнул отец, выплевывая снег. – Молчи!

В первый раз он упал, когда до избы политрука осталось с полверсты. Оступился, поскользнулся на наледи, покрытой свежим снегом. Рухнул на колено, но сына не выпустил.

Поднялся.

Снова пошел.

В следующий раз ноги просто отказали. Голень свело, судорога свалила лицом в сугроб. Иван лежал в снегу, прижимая Колю к груди, и понимал, что самое страшное сейчас – не холод. Не боль. Не усталость.

Самое страшное – опоздать. Позволить яду капиталистической пропаганды забрать сына всего, без остатка. Позволить чуждому затушить в юном сердце искру пламени, только-только начавшему превращаться в пионерский костер. Растоптать, уничтожить маленького строителя коммунизма, завлечь его на ту, темную сторону. Туда, где счастье не в следовании заветам Ильича, а в извлечении прибыли.

Коля все так же бредил. Дыхание – тяжелое, горячее – обжигало воротник, слова «рыночная капитализация» звучали глухо, путались в овчине, но от этого не становились менее страшными.

- Нет, - прошептал Иван. – Нет. Не здесь. Не сейчас. Только не так!

Он встал на четвереньки, поднялся на одно колено. И побрел, почти пополз, не поднимаясь во весь рост.

Силы покидали тело вместе с теплом. Когда в белой пелене проступили знакомые очертания – приземистый сруб, крыша под черным рубероидом, труба, выплевывающая клубы дыма в низкое небо, отец понял: он не дойдет. Ноги не держали.

Мужчина рухнул в сугроб, прижимая сына к груди, и закричал, срывая голос:

- Политрук! Товарищ политрук!

Дверь отворилась с тяжелым скрипом. В проеме, загораживая свет, появился человек. В шинели, каракулевой папахе, с кобурой на портупее. Он стоял на пороге, словно высеченный из камня, отлитый из самого лучшего в мире советского чугуна. Стоял, сжимая в шершавой ладони «Маузер», готовый встретиться лицом к лицу с самым страшным и коварным врагом – идеологическим.

Иван хотел встать – не смог. Только протянул ребенка вперед.

Коля даже в полубреду встрепенулся, маленькая ручонка схватила политрука за рукав шинели.

- Ты будешь… моим инвестором? – прохрипел он.

Политрук замер. Он уловил запах жвачки. Не наш, советский аромат натуральных наполнителей – апельсиновый или земляничный. Нет. Химический, лабораторный запах. Чужой. Ихний.

Он понял все без слов. И не стал тратить время на расспросы.

- В дом! – голос прозвучал коротко, как команда, как выстрел. – К Ленину! Живо!

Политрук подхватил Ивана за локоть, помог подняться, и потащил за собой.

В избе было сухо и жарко. Пахло махоркой, бумажной пылью и оружейной смазкой. Политрук подхватил Колю и уложил на широкую тахту, покрытую грубым, но чистым ватным одеялом. Напротив, на дубовой полке, застыл на вечном митинге гипсовый Ленин. Бюст был покрыт тонким слоем пыли, но его пронзительные глаза, казалось, видели насквозь каждого присутствующего, знали самые тайные, самые сокровенные мысли и желания.

Коля дернулся. Открыл мутные, подернутые лихорадкой глаза. Увидел бюст и потянулся к нему. Дрожащие пальцы искали гипсовое плечо, губы шевелились:

- Мистер Джобс… спасите меня!

Воспаленный, отравленный капитализмом мозг, видел ту же лысую голову, те же умные, пронзительные глаза, но аккуратную бородку сознание поменяло парой круглых стекол в металлической оправе.

Политрук не вздрогнул. Он даже не посмотрел на ребенка. Скинул шинель, небрежно бросил ее на скамью. Достал из ящика стола толстую, потрепанную книгу в дерматиновом переплете. Развернул на нужной странице. Прокашлялся. И начал читать. Ровным, ритмичным голосом, без пафоса, без лишней театральности:

- Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…

Каждое слово ложилось в воздух тяжелым камнем, как фундамент под идеологические основы.

Коля вскрикнул. Дернулся, как от ожога и вцепился пальцами в одеяло, царапая грубую ткань:

- Нафталиновый дед! Ты сдохнешь раньше, чем выплатишь ипотеку!

- Держи его, - велел политрук Ивану. – Держи крепче.

Мальчик вопил, верещал. Выгибался и бился затылком о тахту, пытаясь вырваться из отцовских рук. Иван чувствовал, как вибрирует все тело сына, как скачет пульс под его тонкой кожей. Но не отпускал.

Политрук читал. Страницу за страницей. Медленно, размеренно. Ритмично, как насос, выкачивающий заразу и подающий кислород в легкие:

- …эксплуатация человека человеком…

- Фьючерсы!

- …ликвидация частной собственности…

- Высокая волатильность рынка!

- …диктатура пролетариата…

- Маржа сужается…

Политрук перевернул страницу и продолжил читать. Четче. Громче.

Иван видел, как зрачки сына сузились. Затем расширились. Дыхание стало глубже, ровнее. Пот стекал по лбу, оставляя белый налет на коже.

- Пятилетку… - простонал Коля. Его голос был еще сдавленным, но уже своим, узнаваемым. – Пятилетку за три года. Трудиться, трудиться и еще раз трудиться, как завещал великий Леннон… Ленин.

Последние слова прозвучали почти шепотом. Потом ребенок обмяк, тяжело дыша, и закрыл глаза.

В избе повисла тишина. Только сухо потрескивала печь, хрустя дровами, да ветер за окном все еще скреб по стеклам, но уже без прежней ярости.

Политрук захлопнул книгу и откинулся на спинку стула. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и облегченно вздохнул. На лице мужчины проступила та самая усталость, что бывает у людей, отбивших атаку, но знающих, что враг еще не побежден до конца. Он лишь отступил, чтобы собраться с силами и вновь ринуться в бой.

Иван все еще держал сына за плечи. Коля уже не бился в припадке, а только дышал. Тяжело, ровно. Глядя невидящими глазами в закопченный потолок. Отец поправил прядь волос, прилипшую ко лбу сына, и поднял взгляд на политрука.

- Все? Все кончено?

Тот задумчиво провел пальцами по корешку книги и положил ее на стол, рядом с лампой. Пламя дрогнуло, качнулось, будто поклонилось, признавая власть человека над собой, и снова застыло.

- Нет, товарищ. Ничего не кончено. И никогда не будет кончено. Яд прошел слишком глубоко.

Он свернул самокрутку и прикурил, чиркнув спичкой, оставив в воздухе завиток дыма, похожий на знак вопроса.

- Мальчик больше никогда не будет просто есть. В каждом куске хлеба он будет искать добавленную стоимость. Он не будет просто ходить в школу. Он попытается стать менеджером класса. Оптимизировать учебный процесс, распределить нормы выработки, ввести учет пионерских часов, - политрук поморщился, будто ему самому было больно произносить эти слова. – И в песочнице он не будет просто играть. Он попытается приватизировать формочки. Выставит счет на лопатки. Введет абонемент на качели. Все превратится в средства производства…

Коля тихо застонал, дернув пальцами, словно пересчитывая невидимые купюры.

- Это же… это ужасно! – прошептал Иван.

- Это – капитализм! – вздохнул политрук. – Процесс необратим. Но его можно сдержать, замедлить. Как тоску по Родине в эмиграции.

- Как?

- Маркс. Каждый день. Не меньше двадцати страниц. Утром, до завтрака – Маркс. Вечером, после ужина – Энгельс. Каждый день. Это и будет противоядием. Но учтите: пропустите день – симптомы вернуться. Два – потребует дивидендов с молока. Три – попытается сдать корову в лизинг.

Иван кивнул. Это был режим. Дисциплина. Приговор, с которым можно жить.

- Товарищ политрук! Как вас отблагодарить? Тулупом? Зерном? Дровами?

Тот небрежно усмехнулся.

- Я – коммунист, Иван! Мне не нужны дрова. Лучшая благодарность – твой вклад в общее дело. В мировую революцию.

Он сказал это просто. Без пафоса. С тем будничным выражением, с каким говорят о сроках уборки урожая или норме осадков. Но за этими простыми словами скрывалась борьба. Судьба миллионов людей, томящихся в рабстве мирового капитализма.

Иван молча кивнул, подошел к тахте и бережно поднял сына на руки. Мальчик приоткрыл глаза, слабо улыбнулся. Но уже той, своей, настоящей, советской улыбкой.

- Папа… - прошептал он. – Мне приснилось, будто я хотел купить завод!

- Тихо, сынок, тихо, - проговорил отец, накрывая сына овчиной. – Мы это вылечим.

Дверь за ними закрылась. Политрук, затушив самокрутку в пепельнице, подошел к бюсту, провел ладонью по лбу, смахивая пыль. Затем вернулся на стул, взял со стола «Капитал» и начал читать. Не для кого. Для себя. Чтобы не пустить яд в собственное сердце.

Время шло. Зима сменилась весной, сугробы растаяли, почки на ветвях набухли, обещая скорую зелень. Только в избе ничего не изменилось. Разве что на столе, где раньше стояли чугунки да крынки, теперь высилась аккуратная стопка книг, как снаряды на артиллерийском складе, пахнущая свежей типографской краской.

Отец с матерью сидели у лампы, склонившись над дневником сына. В графах «История партии» и «Научный коммунизм» красовались жирные, уверенные пятерки, выведенные красными чернилами. Клава даже провела пальцем по отметкам, словно проверяя, не сотрутся ли они от прикосновения, и облегченно улыбнулась.

- Молодец, Коля! – с гордостью произнесла она. – Не зря старались!

Иван кивнул, переворачивая страницу. Там, в колонках «Физика», «Химия» и «Биология» темнели тройки. Но он даже не задержал взгляда на отметках.

- Ерунда это все, - махнул рукой отец. – Кому когда пригодилась эта физика? Или химия? Жизнь – она не в пробирках. Жизнь – она в идеях. В стойкости. А за это у него твердая пятерка!

Коля сидел на лавке у окна. Он вытянулся, повзрослел. Голос огрубел, но в глазах все еще играл тот озорной, мальчишечий огонек.

На коленях парня лежал увесистый том. Страницы шуршали ровно, уверенно. Палец скользил по строчкам, взгляд выхватывал термины, логику, идеи. Иван с Клавой улыбнулись, любуясь на сына, и вернулись к своим делам. Мать возилась у печи, поправляя ухватом чугунок. Отец починял сапоги, тихонько постукивая молоточком.

Вдруг Коля замер. Бросив беглый взгляд на родителей, убедившись, что те заняты и не обращают на него внимания, парень быстро, бесшумно схватил огрызок карандаша со стола и, не отрывая руки, сделал на полях мелкую, но разборчивую пометку: «потенциальные рынки сбыта».

- Сынок… сын, - проговорил он.

И это слово, обычно произносимое с какой-то особой нежностью, с отеческой любовью, сегодня прозвучало официально и сухо, как обращение «товарищ» на партсобрании.

Мать, что стояла у печи с ухватом в руках, замерла, почувствовав серьезность момента, и, тихо, осторожно, чтобы нарушить ту особую атмосферу доверия, сгущающуюся в горнице, юркнула за ситцевую занавеску, оставив мужчин наедине.

- Сын, - повторил Иван, откашлявшись. – Сегодня ты переступаешь важную черту. Двенадцать лет. Ты больше не ребенок. С этого дня ты – боец идеологического фронта. Такой же, как я. Как мама. Как все мы.

Коля выпрямился, стараясь выглядеть взрослее. Даже свел брови и надул щеки для пущей серьезности, как генсек на портретах. Но в глазах и в уголках губ еще играло оно – невинное, детское.

- Запомни, сын, - отец подался вперед. – Самый страшный яд – не бледная поганка. Самый страшный яд – капиталистическая пропаганда. Он сладок и оттого вдвойне коварен!

Мальчик захлопал глазами, инстинктивно отшатнувшись.

- Да-да, - продолжил Иван, понизив голос до шепота. – Этот яд – он везде! И больше всего его там, где ты его не ожидаешь! В джинсах…

В печи треснуло полено, выплеснув искры, которые рассыпались по зольнику и тут же погасли.

- Иван! – донесся голос Клавы из-за занавески. – Одумайся! Что ты говоришь! Он же еще ребенок!

- Хорошо. Пусть не в джинсах. Пусть в этих… смузи, - отец поморщился, будто на язык попало что-то омерзительное. – В гамбургерах. Казалось бы – что дурного в глотке смузи, в кусочке гамбургера? Хлеб, мясо, зелень, горчица…

Он замолчал, изучая сына тяжелым, немигающим взглядом. Коля поежился, чувствуя, как этот взгляд давит на плечи, тянет к полу невидимым грузом.

- И в этом – главная ошибка, сынок. После глотка смузи тебе захочется еще глоточек. После кусочка гамбургера тебе захочется еще кусочек. Коварство капиталистической пропаганды в том, что она обещает все больше, все лучше, все слаще… и ты тянешься к этому! Еще немного, еще чуть-чуть… как вдруг – раз! – мужчина резко щелкнул пальцами.

Малец, не ожидающий такого подвоха, подпрыгнул от неожиданности.

- И вот… - отец пристально посмотрел в глаза сыну. – И вот ты сам не замечаешь – как, но ты уже читаешь не Маркса, а Смита. Ты больше уже не хочешь равенства и братства. Ты начинаешь видеть в людях ресурс. И хочешь эксплуатировать их ради извлечения прибыли!

Иван снова замолчал. На этот раз пауза была тяжелой и длинной, как советский бронепоезд. Пауза была почти осязаемой, казалось, ее можно потрогать руками, зачерпнуть ковшом и налить в кружку.

Мать тихо всхлипнула за занавеской.

- Капитализм не вышибает двери с разбегу, - продолжил отец. – Он не кричит: «Спекулируй!». Капитализм подкрадывается. Тихо. И незаметно. Он шепчет из-за прилавка, из щели в полу, из сточной канавы. Он соблазняет: «Попробуй! Всего один глоток! Ничего не случится!». И в этом – самая страшная ложь, сын. Обратного пути не существует. Всего один-единственный глоток – и ты уже не наш. Ты уже ихний. Ты – потребитель, раб рынка. И ты больше не хочешь трудиться ради общего блага! Ты хочешь обслуживать свои потребности! И вот тебе приходит мысль купить завод, разогнать рабочих и заменить их машинами! Потому что так – эффективнее!

Отец замолчал, переводя дыхание. В избе повисла тишина. Было слышно, как ветер наваливается на косяк, как капает вода из рукомойника, как мышь скребет в углу за печкой.

Коля нервно сглотнул. Слова отца звучали странно, дико. Как детские сказки про Бабу Ягу и Кащея Бессмертного. Лишь с той разницей, что Баба Яга и Кащей Бессмертный – байки, россказни. Их не бывает на самом деле.

А капитализм был. Он прочно обосновался там, по другую сторону океана, эксплуатируя и потребляя, потребляя и эксплуатируя. И капитализму всегда было мало. Он тянул свои мерзкие, черные щупальца, стремясь затянуть в свою пучину любого, кто поддастся слабости, вкусит сладкий яд пропаганды.

- А если… - осторожно начал Коля. – А если я не хочу завод?

Он задал вопрос честно, открыто. Как-то по-простому, с детской наивностью в голосе.

- Захочешь, - мрачно кивнул отец. – Сегодня – смузи. Завтра – завод. Такова диалектика.

- И что же мне делать?

- Быть стойким, сынок. Не поддаваться.

- Я буду стойким, - пообещал мальчик. – Честное пионерское!

- То-то, - слабо, одними уголками рта, улыбался Иван.

Он облегченно вздохнул и плечи чуть опустились, будто с них сошел тяжелый груз.

- А теперь – ешь, пионер, - подмигнул отец. – Каша – это наша база!

Клава наконец решилась выйти из-за занавески. Она ступила на пол тихо, стараясь быть незаметной. Поставила на стол крынку с молоком и села на край скамьи.

Сам воздух в избе стал другим. Легче, чище, прозрачнее, как после майской грозы.

Коля взял ложку, но взгляд сам потянулся к окну. Там, за индевевшим стеклом, кружили белые хлопья снега. И в этой белесой мгле ребенку чудились силуэты. Чужие. Черные. Безликие. Тянущие к окнам ядовитые щупальца капитализма.

Утро выдалось морозным и ясным. К поездке на ярмарку начали готовиться затемно: запрягли мерина, бросили в розвальни старый тулуп. Отец бережно спрятал в карман завернутые в платок талоны на матрешку и балалайку, выбитые у парторга, и постоянно проверял, засовывая руку за пазуху – не обронил ли ненароком.

Дорога заняла часа три. Лошадь то уверенно шла рысью по накатанному насту, то вязла в переметах, и тогда Иван вылезал, ворча в замерзшие усы, подставлял плечо, толкал, пока сани не срывались с места. Коля, укутанный в овчину, смотрел, хлопая сонными глазами, как белые поля отступают, растворяясь в горизонте, где свинцовое небо срасталось со снегом в одно холодное, серое целое.

Ярмарка раскинулась на площади перед райисполкомом. Она гудела, как отлаженный мотор, дышала паром и людской суетой. Торговали всем, что было. Валенки, ситцевые платки, стеклянные банки, керосин, соленые огурцы. Продавцы кричали, покупатели толкались и тоже кричали. Где-то вдалеке гармонист старательно выводил «Коробейников», но звуки инструмента тонули в общем гуле.

Иван занял очередь за матрешкой – длинную, терпеливую, какие бывают только за самым лучшим дефицитом. Талоны, зажатые в кулаке, уже промокли от пота и помялись, но очередь двигалась не спеша, по-советски основательно, словно каждый шаг был отмерян и согласован регламентом.

Коля скучал. Двенадцать лет – тот возраст, когда терпение еще не выработалось, а любопытство жгло пятки. Он отстал от отца на шаг, потом еще на шаг, и вскоре затерялся среди рядов. Глиняные свистульки поглядывали с полок, ситцы лежали аккуратными стопками, баклуши пахли свежей стружкой. Все было знакомым, будничным и привычным до тошноты.

И вдруг малец увидел его.

Фургон.

Машина стояла на самом краю площади, где торговые ряды заканчивались и начиналась заметенная по колено пустынная дорога. И выглядела она так, словно ее только что выгрузили с неба, или вытащили из самого удивительного, самого невероятного сна.

Полосы, как на тельняшке, только красно-белые, от самого низа до середины кузова. Ровные, как на чертеже. Выше – синее поле, усыпанное белыми звездами. Хром на решетке радиатора, дверных ручках и молдингах блестел так ярко, что казалось, что это не солнце отражается в металле, а сам металл излучает свет.

Возле фургона суетился человек. Такой, каких Коля еще никогда не видел.

Черный фрак, белоснежная рубашка, на шее – бабочка. В глазу – монокль, на голове – чудная шляпа. Круглая, высокая, как торба.

От этого человека веяло чем-то… иным. Чистым, теплым, светлым. Как от электрической лампочки, которую паренек видел как-то раз на фабрике, куда ходил с классом на экскурсию. Волшебный свет без огня, без дров, без керосина.

Заметив юнца, мужчина улыбнулся и поманил пальцем.

- Подойди-ка, товарищ!

Коля быстро оглянулся. Ни отца, ни кого-то из взрослых рядом не было.

- Да не боись, - еще шире улыбнулся незнакомец. – Не укушу.

В его голосе было что-то такое мягкое, обволакивающее, как пуховая перина. В нем звучала доброта и доверие, как в мурлыканье кота.

- Еще чего! – фыркнул Коля. – Я – пионер! Я ничего не боюсь!

И сделал робкий шаг к фургону. Потом еще один.

- Хочешь?

Человек протянул ладонь. На ней лежала маленькая, яркая упаковка с иностранными буквами. Бубль-гум. То самое, о чем вчера предупреждал отец.

- Нет, - мотнул головой паренек, спрятав руки за спину. – Мне нельзя.

- Нельзя? Почему нельзя?

- Это – яд капиталистической пропаганды! Мне отец все рассказал! И про смузи. И про гамбургеры. И даже про джинсы! – с гордостью добавил малец.

- Джинсы… - рассмеялся незнакомец. – Но это же не джинсы! Это – жвачка! Как говорил Сальери Моцарту: «Пей смело, друг, здесь яда нет!».

- Ну… я…

- Ты когда-нибудь пробовал жвачку?

- Конечно, - соврал Коля.

- Тогда ты знаешь, какая она сладкая?

- Как варенье?

- Варенье! – усмехнулся человек. – Что такое это твое варенье, товарищ? Ложку – ням, и все! Секунда – и нет вкуса. А жвачка вкусная не минуту, не час. Она вкусная всегда!

Коля судорожно сглотнул. Руки все еще были за спиной, то тело подалось вперед, нос дернулся, будто надеясь уловить вкус сквозь бумагу.

- А еще из нее можно надувать пузыри!

- Пузыри!

- Да-да, мой юный товарищ! Вот такие, - мужчина обвел руками в воздухе, рисуя огромный, невидимый шар. – А внутри - вкладыш.

- Вкладыш? Что такое – вкладыш?

- Темнота, - закатил глаза человек. – Как бы тебе объяснить… это такая картинка. Красивая. Их собирают, складывают в альбомы, показывают друзьям.

- Вкладыш… – повторил паренек, пряча руки в карманы, чтобы пальцы сами ненароком не схватили жвачку. – А если… если я просто не хочу?

- Это твое дело, товарищ, - подмигнул незнакомец. – Свобода – это не когда тебя заставляют. Свобода – это когда ты решаешь сам.

Но ладонь с даром все равно придвинулась ближе.

- Но если ты сам захочешь… я никому не скажу, - доверительно сообщил он.

- Честно?

- Слово скау… честное комсомольское!

- Тогда – ладно, - выдохнул Коля. – Но только одну!

Малец быстро, будто боясь передумать, схватил упаковку. Бумага шуршала непривычно, звонко. Не по-нашему. Внутри лежал розовый квадратик. Пахло чем-то сладким, химическим, но до безумия притягательным. Помедлив мгновение, мальчик положил его на язык.

Вкус ударил сразу. Сложный, многослойный. Клубника, ваниль, что-то синтетическое, но чистое, как лед. Жвачка не рвалась, не таяла. Она тянулась. Коля жевал медленно, с наслаждением прикрыв глаза.

И вдруг он почувствовал это. Внутри, под ребрами, что-то щелкнуло. Будто открылся невидимый замок. Будто он наконец-то нашел то, о чем и не знал, не думал, но подсознательно с рождения искал.

Коля провел пальцами по упаковке. Вытащил вкладыш.

На глянцевой бумаге была машина. Не грузовик, не трактор, но всего с двумя дверями. Низкая, приземистая, каплевидной формы. Не наша. Ихняя. Наши – другие. Тяжелые, квадратные, с рублеными формами. В школе про такое говорили: аэродинамика. Придумка капиталистов, чтобы оправдать высокую добавленную стоимость. Советским машинам аэродинамика без нужды. Советские машины вставали на конвейер с идеальной, идеологически выверенной и одобренной партией формой кузова. Потому и не меняются веками.

Коля бережно свернул вкладыш и спрятал в карман. А человек уже отвернулся. Интерес к пареньку испарился моментально, как лед жарким летним полднем. Теперь он жевал гамбургер из картонной упаковки, жадно слизывая стекающий с пальцев соус, сосредоточенно уставившись в пустоту.

Обратная дорога заняла больше времени. Небо затянуло серой пеленой, ветер усилился и гнал в лицо мелкую, колючую снежную пыль. Мерин выбился из сил, увязая в переметах, и Иван то и дело вылезал, подталкивая розвальни или ведя коня за узду.

Коля сидел тихо, уткнувшись в воротник тулупа. С той минуты, как он отошел от фургона, паренек не проронил ни слова. Не капризничал, не озорничал, не ерзал. Лишь молчал, глядя в одну точку, будто прислушивался к тому голосу, который звучал где-то глубоко внутри, нашептывая странные, непонятные слова. Не наши слова. Чужие. Ихние.

Дома Клава уже накрыла стол. В чугунке, под тяжелой деревянной крышкой, томились щи. Густые, с квашеной капустой и мясом, пахнущие укропом и долгим зимним терпением. Она разлила похлебку по мискам, положила деревянные ложки. Все, как было заведено.

Иван сел во главе стола, Коля опустился рядом, но… к еде не притронулся. Ребенок сидел, чуть наклонив голову. Его пальцы теребили край стола, оставляя на скатерти влажные следы.

- Ешь, - произнесла мать, нежно потрепав сына по макушке. – А то остынет.

И вдруг…

Началось!

Сперва Коля просто замер. Ложка повисла в воздухе на полпути. Потом тело дернулось, как от удара током. Ложка выпала из руки – она глухо ударилась о край тарелки и шлепнулась на стол, оставляя мокрый след.

- Сынок?! – Клава рванулась вперед.

Мальчика уже трясло. Мелко, часто, как в лихорадке. Глаза закатились, обнажив белки. Он вцепился в край стола, стягивая скатерть. Кружка с молоком опрокинулась, и белая лужица потекла к краю, закапала на пол.

И из груди вырвался хриплый, нечеловеческий крик:

- Доллары! Дайте мне доллары!

Клава ахнула, прикрыв рот ладонью. Ее глаза расширились в ужасе. Отец резко вскочил со стула, отчего тот с громким грохотом свалился на дощатый пол.

- Я хочу приватизировать ваш убогий колхоз! – заверещал Коля, размахивая руками. – Землю – в аренду! Средства производства – в частные руки!

Иван узнал эти слова. На партсобраниях их называли «вражьими голосами». В газетах – «идеологической диверсией». Слова не наши, чужие.

Ихние!

- Сынок… - проговорил отец дрогнувшим голосом. – Очнись! Одумайся! Что ты говоришь!

Но паренек уже бился в конвульсиях. Он сполз со скамьи, забился под стол, и оттуда, цепляясь за ножки, продолжал орать:

- Брендируйтесь! Это конкурентное преимущество! Свободный рынок все расставит по местам!

Клава бросилась к сыну. Попыталась обнять его, успокоить. Но тот оттолкнул мать с той ненавистью, с той грубостью, с какой манхэттенский маклер отталкивает нищего, посмевшего протянуть руку за подаянием.

И тут Иван увидел.

На полу, в лужице молока, лежал клочок бумаги. Яркий, глянцевый. Автомобиль чуждой идеологической и эстетической формы. И буквы, которые мужчина не понимал, но узнавал. По листовкам, по сводкам, по лекциям политрука.

Не наше.

Ихнее!

- Вот оно… - поморщился отец, поднимая бумажку. – Вот оно что…

- Что? – обернулась Клава.

Она уже понимала, что произошло. Чуяла материнским сердцем. Но отказывалась признаваться себе, отгоняя страшную правду.

Иван не ответил. Он смотрел на вкладыш, на сына, бьющегося в конвульсиях под столом, требующего легализацию частной собственности. И чувствовал, как внутри что-то обрывается.

- Не уберег, - прошептал мужчина, обхватывая руками голову, цепляясь пальцами в волосы. – Не уберег…

- О чем ты, Иван? – всхлипнула Клава. – Что ты говоришь?

- Яд, - выдохнул отец. – Яд капиталистической пропаганды!

Он опустился на колени рядом с сыном. Коля уже не просто кричал – он хрипел, яростно выплевывая слова вперемешку со слюной:

- Рыночная экономика эффективнее плановой… невидимая рука рынка… монетизация социальных обязательств…

- Коля… - Иван взял сына за плечи и резко встряхнул. – Сынок!

Ребенок замер на секунду. Посмотрел на отца, хлопая влажными от слез глазами. На какое-то мгновение показалось, что кризис миновал, все прошло…

- Папа?..

- Сынок?

- Купи мне акции!

Мальчик завопил так резко, так неожиданно, что мужчина невольно отступил на шаг. А Коля снова забился в судорогах.

Иван поднял голову. На его лице застыло то самое выражение, которое Клава видела лишь однажды – когда горел клуб, а внутри, в огне, оставалось самое родное, самое дорогое, что было у коммуниста – полное собрание сочинений Ленина. И нельзя было ни потушить пожар, ни спасти реликвию… оставалось только бессильно смотреть.

- Есть только один человек, - медленно проговорил отец. – Только он может помочь.

- Кто?

- Товарищ политрук.

- В такую погоду?!

За окном уже началось. Небо почернело, ветер тянул с севера. Первые заряды снега хлестали по стеклам, сбиваясь в сплошную манную кашу. Метель набирала силы.

- Я лучше замерзну, - решительно заявил Иван, поднимаясь. – Чем позволю капитализму сожрать моего сына!

Он снял тулуп с вешалки. За стенами выла вьюга, сруб поскрипывал под натиском ветра, но мужчина не обращал внимание. Он завернул сына в овчину, прижал к груди, чувствуя его жар даже через шерсть.

За порогом ждал буран. Но то, что уже поселилось в избе, было страшнее тысяч буранов и миллиона вьюг. Потому что метель, какой бы ужасной она ни была – она все равно своя, родная. Наша. А не ихняя.

Нет пути назад. Только вперед. К политруку.

Вкладыш остался в руках у Клавы. Она сжала его в кулаке, повернулась к печи – и бросила в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно, скрутилась в черную трубочку и на секунду в избе пахнуло сладким, дурманящим, чужим. Ихним.

Потом и запах ушел.

Продолжение следует...

Только не то все это. Кто нонче печатному слову верит? Больше скажу – кто его, это слово, читает? Вон, на сигаретах пишут «импотенция». И на водке пишут: «чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью». Если все подряд читать начнешь – такое расстройство будет, что жизнь не мила станет! Я потому, прежде чем стопочку замахнуть, крепко зажмуриваюсь. Чтобы не читать, что так написано. Не расстраиваться попусту. Не для того я ее, горькую, пью, чтобы расстраиваться. Наоборот. Чтобы ощутить, почувствовать, что что-то горше, чем моя жизнь, бывает.

Я так считаю: правительство должно проявить ответственность! Не и интырнетах прогнозы писать и СМСки слать, а подойти к делу по-человечески. С душой.

Взять, к примеру, и позвонить, еще в мае:

- Берегись, гражданин! Зима близко!

И снова напомнить, уже в августе:

- Зима близко!

В сентябре – уже снова, но тверже, с нажимом:

- Зима уже ближе, чем близко!

- Да что вы тут заладили, как попугай? Зима, зима… полно еще времени, все успею!

Еще раз – в октябре:

- Зима совсем рядом! Ты колеса поменял? Зимнюю куртку купил? Шерстяные носки заштопал?

- Да что вы привязались-то, как банный лист к интересному месту! Все я знаю, все успею!

В ноябре, перед тем как снег выпадет – последнее предупреждение:

- Зима завтра! Снег выпадет! Колеса переобул?

- Сами же говорите – завтра! А на часах только шесть вечера! Времени – уйма! Сейчас пельмешек наверну, сериал досмотрю, вздремну часок – и вот тогда, без шума, без спешки, поеду в гараж за колесами…

Только проговорил, трубку не успел положить… бац! Дверь вылетает, в квартиру врывается ОМОН. Все – страшные, в масках, с автоматами. Здоровые, как горы, макушками в потолок упираются.

- Так, кто тут колеса еще не поменял?

- Ну я, допустим…

И тут же, без лишних разговоров, коленом под дых – на! Прикладом по зубам – держал! В наручники заковали, в одних трусах к машине спустили, баллонник вручили…

- Меняй давай!

Тут уж куда деваться? Придется поменять. Без пельмешек, без сериала. Меняешь колеса, зубы скрипят от натуги, окоченевшие на морозе пальцы не гнутся. А рядом стоит ОМОНовец и зыркает через прорези в маске. Но без злобы. С добротой так, по-отечески.

Все, поменял колеса, наручники сняли, освободили. Еще поджопников выдали. Для порядка.

Вот это – уже да. Это – уже совсем другое дело! Это – уже то! Это – предупредили!

И теперь, когда лето наступать соберется, где-то ближе к концу февраля, можно будет уже и не предупреждать. Практически.

- Здрав будь, мил человек. Снова правительство тебя беспокоит. Лето скоро, а у тебя кроссовки совсем худые были, рваные…

- Ох, спасибо, люди добрые! Не зря я за вас на выборы ходил! Вот, стою как раз в магазине, новую обувку подбираю…

А рука сама собой к месту пониже спины тянется. Уж больно те поджопники хороши были! Крепкие, душевные. Но без злобы, а с добротой так, по-отечески.