Ботоксодонт
Вдох. Фьють. Выдох. Свист.
Так Алиса дышит при быстрой ходьбе. После четвертой, радикальной ринопластики ее носовые ходы сузились до размеров ушка швейной иголки. Во сне она издает тонкий, жалобный свист закипающего чайника. Спать ей приходится с полуоткрытыми глазами — блефаропластика срезала столько лишней кожи, что теперь век просто физически не хватает, чтобы натянуть их на глазное яблоко. Ночью она лежит в темноте, глядя в потолок влажным гекконовым взглядом, пока на роговицу медленно оседает пыль консьюмеризма.
Утро начинается с инвентаризации. Алиса ощупывает лицо, потому что ночью под кожей идет своя, тайная тектоническая жизнь. Филлеры мигрируют. Сегодня утром она нащупала свой бывший волевой подбородок где-то в районе правой щеки. Плотный гелевый комок перекатился под пальцами, как леденец. Алиса привычным движением, словно выдавливая остатки зубной пасты, сдвинула подбородок обратно на юг. Нормально. Жить можно.
Правило номер один: никогда не смотри в зеркало просто так. Правило номер два: бойся черных поверхностей. Выключенная плазма. Витрина ЦУМа. Окно в такси. Случайное отражение убивает мгновенно. Ты мельком ловишь свой силуэт и вздрагиваешь — на тебя смотрит лоснящаяся, раздутая секс-кукла, которую покусал рой синтетических пчел. Алиса стала вампиром эстетической медицины. Ей противопоказан реальный мир. Узнать себя можно только дома, проведя ритуал. Включить кольцевую лампу на максимум. Стереть светом все тени намертво. Втянуть щеки так, чтобы они сомкнулись во рту. Замереть. Только прямой угол.
В полдень она выходит на улицу. Солнце стоит в зените, и ее верхняя губа — накачанная, вывернутая наизнанку, стремящаяся к носу — отбрасывает плотную, совершенно реальную тень на подбородок.
Она заходит в модный ресторан на Патриарших. Среда обитания.
Здесь пасётся целое стадо Ботоксодонтов. Конвейер иллюзий работает бесперебойно. У всех одинаковые скулы-наросты, способные резать стекло. У всех вытянутые к вискам «лисьи глаза», придающие лицам выражение вечного, немого удивления перед ценами на матча-латте. Они узнают друг друга не по словам. Они общаются телепатией парализованных мышц. Ни одна бровь не дрогнет. Ни один лоб не сморщится. Ботокс отрезал их лица от нервной системы, от мира живых. Они кивают друг другу идеальными, тяжелыми головами, как пластиковые болванчики в салоне такси.
Официант приносит коктейль. Трубочка. Враг номер один.
Алиса пытается обхватить ее губами, но губы больше не складываются в трубочку. Они живут своей жизнью, как два перекачанных спасательных круга. Она втягивает воздух, коктейль булькает и льется мимо. Яблоки она тоже давно не ест — укусить твердое означает рискнуть винирами, которые могут отлететь, как бильярдные шары, или сдвинуть тот самый блуждающий подбородок. Она питается пюреобразным пафосом и жидким снобизмом.
На ее Макбуке есть скрытая папка. Пароль. Еще пароль. Внутри — старые фотографии. Там улыбается девочка с мягким овалом лица, с неидеальным, чуть вздернутым носом, с живыми, искрящимися глазами. Алиса смотрит на нее и не чувствует ничего. Никакой связи. Это мертвая младшая сестра. Ее сбила фура эстетической медицины. Земля ей пухом.
Алиса закрывает ноутбук. Звонит мать. Алиса вспоминает лицо матери — покрытое сеткой морщин, живое, стареющее естественно. От одной мысли об этих морщинах Алису накрывает паническая атака. Ей кажется, что старение — это проказа. Грязная, заразная болезнь нищуков, которые не могут позволить себе SMAS-лифтинг.
По пути на свидание она останавливается на светофоре. Красный свет. В детской коляске сидит кусок еще не откалиброванной, живой плоти — младенец. Алиса решает бросить кость человечеству. Она пытается улыбнуться.
Нервный импульс ныряет под кожу и тут же тонет в парализующем море ботокса. Он отчаянно барахтается в синтетическом геле, натягивает полимолочные векторы и в итоге выдавливает на лицо жуткую гримасу ксеноморфа, у которого свело челюсть перед укусом. Это не улыбка. Это физическое воплощение скрежета пенопласта по стеклу.
Младенец замолкает. Его зрачки расширяются. Он набирает в легкие воздух и начинает орать так, будто увидел, как разверзлись врата ада. Мать в ужасе оттаскивает коляску. Алиса поправляет сумку Биркин и идет дальше. Фьють-свист.
Вечер. Свидание с Мужчиной Мечты.
Он идеален, как банковский счет. Они сидят за столиком, горят свечи, играет лаунж. Он говорит ей что-то невероятно смешное, искрометное. Это кульминация. Это момент, когда нужно выдать максимальную реакцию, показать, что она очарована.
Алиса смеется. Она заставляет себя рассмеяться в голос, широко, забыв про инструкции косметолога не напрягать среднюю треть лица.
Она открывает рот, мышцы натягиваются до предела. Натяжение. Сопротивление.
ХРУСТЬ.
Звук напоминает лопнувшую гитарную струну.
Внутри правой щеки с оглушительным внутренним треском рвется хирургическая нить Коги, державшая ее лицо на орбите идеальной симметрии.
Мужчина Мечты замирает с бокалом бароло в руке. Его глаза стекленеют.
Алиса чувствует, как гравитация, эта безжалостная сука, берет свое.
Идеальная архитектура рушится. Архитрав падает на колонны. Правая щека, лишенная арматуры, тяжело, как мокрый мешок с песком, сползает вниз. Угол губы ухает в бездну, опускаясь к подбородку. Глаз, который секунду назад был натянут к виску хищной лисицей, внезапно округляется и падает вниз, превращаясь в грустного бассет-хаунда.
Половина ее лица остается глянцевой маской высокомерия. Вторая половина стекает в сторону тарелки с карпаччо, как подтаявшее мороженое в вафельном рожке. Воспаленный филлер пульсирует, наливаясь красным под кожей.
Она сидит перед ним — Пикассо во плоти, кубизм в 3D, жертва конвейера, у которой сорвало болты. Мужчина Мечты медленно, не отрывая от нее полного первобытного ужаса взгляда, кладет салфетку на стол, встает и пятится к выходу, врезаясь в официантов.
Алиса остается одна. Она не может закрыть рот из-за сползшей губы. Она делает глубокий вдох.
Фьють.
