Сокровище!

Мне передавали, что Вы хотите меня очень видеть. Дело хорошее, но в техникуме Вы меня не найдёте, т. к. учащихся 860 человек, классов много, групп тоже, а потому я могу назначить время. У Вас выходной день понедельник был, значит в субботу Вы свободны. Можете меня встретить в коридоре ровно в 8 часов вечера. Я могу Вам уделить 15 минут. Возможно, Вам захочется пойти в театр, я лично занята, так что имейте в виду и распределяйте своё свободное время как Вам удобнее. Лучше позвоните по телефону (далее идут сокращённые и неразборчивые имена). Сообщите, когда можете прийти к нам. Только определённо, чтобы не было каких-нибудь задержек на заводе и прочего. Можете черкнуть. Будьте здоровы. Подпись.

11.12.29г

Честно говоря, меня это письмо сильно удивило и вызвало много противоречивых мыслей. Написано оно как-то очень сухо, по-деловому со множеством инструкций. Но если это не любовное послание, то почему тогда писавшая использовала такое личное обращение как «сокровище»? Кстати, само обращение мне очень понравилось, оно явно старомодное, сейчас уже вряд ли кто обращается так друг к другу, как будто не осталось больше таких «сокровищ» на свете, а жаль. А вот уже после прочтения всех условий и инструкций, как можно эту даму застать, то складывается такое впечатление, что она вообще не хочет его видеть. Вот, например, эта фраза «могу вам уделить 15 минут где-то в коридоре» вообще напоминает запись на аудиенцию к королеве. Спрашивается, что можно сделать или сказать за 15 минут при встрече с человеком, которого вы нечасто видите? А не показался ли вам тон письма весьма раздражённым или возможно очень уставшим, от чего ещё больше непонятно, так всё-таки хочет она его видеть или нет? Если нет, то зачем она тогда вообще утруждала себя писать товарищу Мурашко, ведь у неё явно было мало времени для подобных мелочей? К тому же создаётся впечатление, что она предлагает ему пойти одному в театр. Вы когда-нибудь ходили в театр одни и как вы себя при этом чувствовали?  А вот мне довелось как-то пойти в филармонию, кстати, в том же городе, где была отправлена эта почтовая карточка, одной, тоже по той же причине, что кто-то был сильно занят на работе, и как раз примерно в то же время, как и сейчас в начале марта. Как сейчас помню белые сидения и стены, украшенные позолотой, играла клавесинная музыка 17 века, и большинство слушателей сидели парами, от чего мне было не совсем уютно находиться в зале одной. В тот вечер, как и сейчас, когда пишу, шёл проливной дождь, в зале стояла расслабленная убаюкивающая атмосфера и большинство мужчин умиротворённо спали, местами похрапывая, вздремнула тогда и я. Надо признаться, что вечер явно не задался, мало того что мне было неловко идти на концерт одной, так я ещё умудрилась там заснуть.

Признаться, это письмо меня всё же заинтриговало, и я решила ещё немного покопаться, чтобы узнать больше об отправителе и получателе этой почтовой карточки. К сожалению, мне мало, что удалось найти. В адресной и справочной книге г. Ленинграда и Ленинградской области в 1929 году Мурашко Андрей Захарович не значился, а скорее всего временно проживал или останавливался по адресу улица Гороховая, дом 3 кв. 14. В то время по этому адресу в Адмиралтейском районе находился Доходный дом Второго российского страхового общества, современный облик которого в стиле неоклассицизм дошёл до нас после его перестройки в 1912–13 годах по проекту архитектора А. В. Кенеля. Ныне это шестиэтажное кирпичное здание является памятником архитектуры и используется как многоквартирный жилой дом.

Точное имя писавшей мне не удалось установить, так как вместо полного имени использовалась подпись А.С. Троя… или Проя… По содержанию письма можно догадаться, что эта женщина преподавала в техникуме, возможно находящегося при заводе. В 1929 году в Ленинграде было три подходящих под это описание техникума: техникум путей сообщения при Пролетарском заводе Октябрьской железной дороги, расположенный по адресу ул. Экипажная, 20; вечерний рабочий техникум Путиловского завода, находящийся на ул. Стачек, 88/2 и педагогический техникум имени Некрасова с индустриальным уклоном, расположенный на Выборгской стороне - на проспекте Карла Маркса, д. 84. При этом техникуме в 1929 году имелись учебно-производственные мастерские, чугунно-меднолитейный и механический завод и литейный завод.

Можно, конечно, было поискать похожие инициалы в списках преподавательского состава в архивах вузов и техникумов того периода, но у меня нет доступа к Государственному архиву Санкт-Петербурга. Да и в принципе мне было бы только интересно узнать, как сложилась жизнь у этой очень занятой преподавательницы. Вышла ли она в конце концов замуж, была ли у неё семья или она целиком  и полностью посвятила всю свою жизнь своей работе? Почему мне это интересно? Да, наверное, просто потому, что я в своё время знала несколько женщин, которые всю свою жизнь посвятили преподаванию в ВУЗах и остались одинокими. Не мне судить случайность ли это или, возможно, что особенности преподавательской работы накладывают свои отпечатки на личную жизнь педагогов.

После того, как прошла моя первая реакция на это письмо, мне стало интересно узнать, а как вообще жили женщины того времени и откуда взялась такая почти круглосуточная занятость. Литературных источников, освещающих жизнь советских женщин 20-30-х годов прошлого века, оказалось не так уж и много. Всё же мне удалось узнать, что в 1929 году женщин-преподавателей в вузах и техникумах было гораздо меньше, чем мужчин. В то время они могли преподавать общеобразовательные предметы, такие как русский язык, математика, история и т. д., а также специализированные дисциплины, связанные с текстильной промышленностью, медициной, кооперативным делом и другими отраслями, где требовались квалифицированные кадры.

В стране шла первая пятилетка – этот период можно охарактеризовать интенсивной трудовой деятельностью, и женщинам-преподавателям ленинградских техникумов так же, как и их коллегам по всей стране приходилось совмещать преподавание, активную общественную жизнь (они занимались комсомольской работой, работали в избирательных комиссиях или вели различные кружки), с учёбой на рабфаках, повышением квалификации, а также преодолевать существующие бытовые трудности. Многие ленинградские преподаватели того времени жили в коммуналках или общежитиях и испытывали дефицит товаров первой необходимости и продуктов питания, в последствии чего была введена карточная система, а также проблемы с отоплением и снабжением. В период индустриализации женщин стремились привлечь и задействовать в инженерной сфере в качестве как технических, так и преподавательских кадров.

Так в 20-х годах прошлого века формировался образ «новой женщины», которая должна была совмещать профессиональную деятельность, воспитание детей и активную общественную роль в период повышенных требований и обязательств, связанных с условиями первой пятилетки, индустриализации, нехваткой кадров, при наличии несовершенных бытовых условий и сопровождающееся идеологическим давлением. Так после восьмичасового рабочего дня на женщинах всё также лежала ответственность за воспитание детей при отсутствии или недостаточном количестве яслей и детских садов, ручная стирка, приготовление еды в условиях коммунальных кухонь и отсутствия полуфабрикатов. В то же время в коммунальных условиях было невозможно полноценно подготовиться к лекциям.

В свою очередь учителя и преподаватели техникумов в конце 1920-х годов относились к категории низкооплачиваемых специалистов по сравнению с инженерами или рабочими высшей квалификации. И хотя в Ленинграде  зарплаты были несколько выше общесоюзных, преподавательская работа считалась одной из самых низкооплачиваемых среди интеллигентных профессий. Так, в 1929 году преподаватели техникумов в среднем получали от 80 до 130 рублей месяц, что едва хватало на питание и жильё, в то время как квалифицированные рабочие получали 90–150  рублей, инженеры – 140–180 и профессора вузов от 170 рублей и выше. Максимальная пенсия для преподавателей техникумов того времени составляла 50 рублей в месяц. И хотя в то время уже существовало официальное равенство, женщина-преподаватель зарабатывала 65–75% от среднего дохода мужчин в зависимости от стажа и квалификации, наличия дополнительной нагрузки и совместительства и уровня образования – законченное высшее дореволюционное образование ценилось выше. В вузах и техникумах женщин чаще брали на должности ниже научных, в качестве ассистентов и лаборантов, что в условиях растущих цен 1929 года ставило их семьи на грань бедности. Интересно, что в Ленинграде, как в крупном образовательном центре, в конце 1920-х годов была сосредоточена основная масса женщин-доцентов СССР (все 47 человек, числившихся в стране на тот момент).

В 1920-х годах в стране шла интенсификация обучения, где внедрялись программы ускоренной подготовки специалистов для работы в промышленности. Помимо преподавания технических предметов педагоги должны были заниматься политическим воспитанием студентов и преподавать марксистскую теорию. К 1929 году доля женщин среди учащихся в ленинградских техникумах должна была увеличиться до 14%, а многие женщины-преподаватели того времени были бывшими выпускницами Бестужевских курсов. Учебный процесс осложнялся нехваткой учебных пособий и канцелярии. В то же время от педагогов требовалось участие в «соцсоревнованиях», работе женсоветов и ликвидации неграмотности во внеучебное время. С началом форсированной индустриализации в стране началась массовая подготовка технических кадров, что привело к стремительному росту техникумов и возросшей потребности в преподавателях. Нехватка квалифицированных кадров и рост числа учебных заведений приводили к перегрузке и жестким требованиям к преподавателям.

Да, действительно, быть женщиной в 1920-х годах, а тем более преподавателем было трудно. Как можно было жить всей семьёй в одной комнате, где нет личного пространства и места для уединения? Как рано нужно было вставать, чтобы попасть в туалет или иметь возможность принять душ в коммунальной квартире, где на пользование одним санузлом приходилось несколько семей? Как можно было одеваться педагогам, учитывая дефицит необходимых товаров, и как часто приходилось стирать вручную одну и ту же одежду? А если на работе ещё взять и отказаться от общественной работы, ссылаясь на чрезмерную загруженность, тогда вас ещё и обвинят в политической пассивности.

Всё это, конечно, могло бы объяснить такой деловой тон и занятость женщины, писавшей это послание в декабре 1929 года. А посему в преддверии праздника 8 Марта хочется обратиться к мужчинам. Стоит ли так жаловаться на недостаточное внимание, когда ваша жена, возлюбленная, подруга или просто ваше сокровище после работы, успевает ещё приготовить вкусный ужин, помочь ребёнку сделать домашнее задание, скупиться в магазине, отправить своему любимому в течение дня десяток-другой сообщений, сходить с вами в кино или театр, позаботиться о домашнем питомце и сделать ещё кучу больших и маленьких неотложных дел? Такая уникальная многозадачность даётся непросто, поэтому берегите своих женщин, любите и цените их, радуйте своим вниманием и принимайте их такими какие они есть.

А возвращаясь к этой старой почтовой карточке, которая навеяла на меня этот пост, хочу сказать, что мне всё же хочется верить, что в жизни этой женщины всё-таки наступили перемены к лучшему и что товарищ А. З. Мурашко всё же дождался доброй вести и получил от неё совершенно другое письмо. Возможно что-то вроде этого:

Сокровище!

Мне передавали, что Вы хотите меня очень видеть. Дело хорошее, но днём я занята на работе, а вечером я веду литературный кружок в клубе. Остаётся только ночь. Так поздно, конечно, в театр не сходишь, но мы можем вместе провести время дома. Женечке и Елене Юрьевне ничего не сообщайте и не надо никому звонить. Это наше личное дело, касающееся только нас. Приходите вечером, я оставлю заднюю дверь для вас открытой. Буду с нетерпением ждать Вас, моё сокровище!

Ваша А. С. Проя…