Но несмотря на широкую известность понятия, в психологии до сих пор нет единого взгляда на то, что представляет собой эмоциональный интеллект. Это связано как со сложностью самого феномена, так и с тем, что он изучен не полностью. Исследователи до сих пор спорят: является ли он отдельным видом интеллекта, чертой личности или интегративной характеристикой человека.

Чаще всего эмоциональный интеллект рассматривается как организованная структура и включает в себя восприятие эмоций, понимание и управление переживаниями, способность вызывать нужное состояние для решения задач. Именно эта модель легла в основу большинства диагностических инструментов, призванных оценивать уровень эмоционального интеллекта.

Сегодня диагностика эмоционального интеллекта стала обязательным или желательным элементом во множестве сфер. К примеру, в кадровом отборе и оценке персонала результаты тестов влияют на решение о найме и назначении на руководящие должности. В судебно-пенитенциарной системе оценка эмоционального интеллекта используется при проведении экспертиз, оценке рисков рецидива, а также в программах реабилитации. В психологии их можно использовать для первичной диагностики, планирования терапии и оценки ее эффективности.

Чаще всего для диагностики используют стандартизированные тесты и опросники, где задания имеют правильные и неправильные ответы, по которым оценивается точность распознавания и понимания эмоций. Проблема этого подхода в том, что такие инструменты оценивают прежде всего когнитивную составляющую. Они фиксируют, насколько точно человек может назвать эмоцию и насколько логично он рассуждает о них. Однако они никак не учитывают, чувствует ли он то, о чем говорит.

При этом сама способность чувствовать, переживать — эмоциональная сензитивность — существует как самостоятельный психологический феномен. Это умение направлять внимание на свои эмоции и чувства, удерживаться “в контакте” с ними, не подавляя и не избегая их, не заменяя процесс переживания процессом их когнитивного понимания и анализа. Важно, что эмоциональная сензитивность не является свойством темперамента, а представляет собой способность, которую можно развивать, тренировать и, что особенно важно, восстанавливать в случае утраты.

Стремясь выглядеть невозмутимо и уверенно, внешне и внутренне более спокойным, пытаясь контролировать себя, многие стараются как можно быстрее избавиться от неприятных чувств. Однако отсутствие эмоциональной сензитивности часто делает человека более уязвимым. Он хуже распознает признаки перегрузки и стресса, дольше восстанавливается, чаще сталкивается с выгоранием и психосоматическими заболеваниями, если долгое время не замечает свои эмоции и чувства и не проживает их.

Если в процессе психотерапии работа с восстановлением этой способности ведется давно, то в исследованиях и теории этот феномен часто упраздняется. Это означает, что результаты диагностики могут быть нецелостными и человек с утраченной чувствительностью сможет пройти тест и получить высокий балл по эмоциональному интеллекту. Существующие методики по измерению эмоционального интеллекта оценивают главным образом его когнитивную составляющую, а чувствительность к себе не измеряется.

Такая неполнота диагностики напрямую влияет на решения, которые принимаются на основе этих тестов в реальной жизни. Существует риск отбирать кандидатов, которые не чувствуют собственного эмоционального состояния, а значит не могут эффективно управлять собой и общаться с людьми, более подвержены стрессу и выгоранию, их эмпатия, если она есть, может резко и неожиданно пропадать в общении, руководство другими - осложняться. А в уголовно-исполнительной системе существует риск признать человека эмоционально компетентным при сохранении у него нарушений или потенциальной социальной опасности. Неточные результаты могут влиять на решения специалистов, выбор меры пресечения и готовность к социализации.

В итоге неучет сензитивности формирует и закрепляет ложное представление, поскольку в массовом сознании и во многих профессиональных средах человек с высоким эмоциональным интеллектом — это тот, кто контролирует себя, не поддается чувствам, сохраняет спокойствие и рациональность в любых обстоятельствах. Этот образ, однако, не учитывает саму способность чувствовать.

Ученая Пермского Политеха, кандидат психологических наук и гештальт-терапевт Елена Расторгуева впервые предложила дополнить общепринятое понятие новым базовым элементом — эмоциональной сензитивностью. Это позволит более точно и полно оценивать эмоциональную сферу человека: не только знание, различение, понимание, осознание эмоций, но и их реальное переживание.

В своей работе ученая предлагает иную структуру понятия. Сейчас в практике закреплена модель, которая включает способность понимать эмоции и управлять ими. Существующие тесты и опросники выстроены вокруг этих блоков, а способность чувствовать в них не учитывается.

Эксперт ПНИПУ предлагает добавить в эту структуру эмоциональную сензитивность. Новая модель позволит точнее определять, где именно нужна помощь: требуется ли работа с осознаванием, развитие навыков саморегуляции или управления чувствами других людей, или восстановление самой способности чувствовать.

— Для обоснования необходимости выделения чувствительности в качестве нового компонента структуры эмоционального интеллекта использовались данные нейрофизиологических исследований. В них с помощью специального оборудования ученые наблюдали и фиксировали активность разных полушарий и зон мозга в момент возникновения эмоций, их осознания, управления и в ходе использования различных методов психотерапии. Экспериментальные исследования доказали, что человек может проявлять способность к анализу и диалогу, но при этом утратить способность чувствовать на короткое или продолжительное время, — рассказала Елена Расторгуева, кандидат психологических наук, доцент кафедры «Социология и политология» ПНИПУ.

Например, при психологических травмах, которые проживает каждый человек, может возникать как переполненность сильными чувствами, так и субъективное ощущение их полного отсутствия. Их недостаток подтверждается объективными изменениями в состоянии мозга: снижением активности отдельных его зон, правого полушария или всего мозга.

Также эксперт проанализировала теоретические основы и экспериментальные исследования различных направлений психотерапии — эмоционально-фокусированная терапия, гештальт-терапия и другие. Она обнаружила, что в них присутствует отдельный этап работы — глубокое проживание чувств, который не сводится к их осознанию, пониманию или регуляции. Это доказывает, что способность чувствовать эмоции — самостоятельный, базовый процесс, не сводимый к осознанию или контролю.

При использовании опросников, построенных на самоотчетах, участники исследования могут давать социально желательные ответы, субъективно оценивать проявления своего эмоционального интеллекта, скрывать отсутствие чувствительности. Для осознания неясных, предсознательных ощущений, эмоций и чувств требуется некоторое их усиление и время, чтобы человек продолжал прислушиваться к ним. Именно так в процессе психотерапии происходит работа с чувствами клиента. В обыденной жизни человек может сам учиться развивать свою чувствительность.

Это объясняет, почему для дальнейшего изучения и экспериментальной проверки новой предложенной структуры эмоционального интеллекта необходимо проведение междисциплинарных психонейрофизиологических исследований.

Сегодня эмоциональный интеллект остается областью активных исследований. Несмотря на популярность в массовой культуре, в науке сохраняются серьезные расхождения в понимании природы, структуры и границ этого понятия. Выделение эмоциональной сензитивности как самостоятельного компонента и предложенная ученой расширенная структура эмоционального интеллекта может стать основой для разработки новых диагностических методик, которые смогут измерять реальное переживание эмоций и позволят отличать его от простого их понимания и имитации.

Это позволит не только выявлять кандидатов с реальной эмоциональной устойчивостью и эмпатией при приеме на работу, но также оценивать результативность реабилитационных, развивающих программ в различных сферах, создавать благоприятную образовательную среду и в целом сохранять психологическое здоровье в повседневной жизни.

В середине XX века биология вышла на новый уровень: от простого описания живых организмов исследователи перешли к пониманию внутреннего устройства клетки. Расшифровка структуры ДНК, а затем и полных геномов открыла возможность редактировать генетический код. Если раньше селекция основывалась на случайных мутациях, то сегодня ученые могут целенаправленно вносить изменения в структуру клетки.

Благодаря этому сегодня получают человеческий инсулин из бактерий, а не поджелудочной железы животных. Ученые также смогли заставить микроорганизмы синтезировать в промышленных масштабах пенициллин и другие антибиотики, которые раньше выделяли лишь в небольших количествах из природных источников.

Однако просто редактировать отдельные гены недостаточно. Следующий шаг, который сейчас осваивает синтетическая биология, — создание полноценных генетических программ. Ученый может спроектировать такую последовательность генов, которая будет выполнять в клетке определенные задачи: реагировать на внешние сигналы и вырабатывать вещество (например, инсулин) строго по расписанию.

Практическая потребность в таких программах огромна. Дело в том, что многие лекарства, особенно на основе белков, невозможно получить в нужных количествах традиционными химическими методами. Для этого нужны живые клетки, перепрограммированные на производство этих веществ. Кроме того, в диагностике нужны биосенсоры — клетки, которые способны обнаружить опасные бактерии, вирусы или маркеры онкологических заболеваний. Однако сегодня ученые еще не умеют делать такие искусственные генетические программы предсказуемо работающими.

В 2000 году группа Майкла Эловица из Принстонского университета создала первую синтетическую генную сеть. Эта конструкция получила название «репрессилятор» и стала классической модельной системой для изучения искусственных генетических цепей. Она работает следующим образом. В клетку встраивают три гена, соединенных в кольцо, каждый из них подавляет работу другого. Это значит, что первый производит белок, который блокирует работу второго и так далее. Если бы генов было четное количество, они бы блокировали друг друга. Чтобы возникли необходимые колебания, нужно нечетное число — только тогда они смогут по очереди подавлять друг друга и запускать циклический процесс.

Многие важнейшие биологические функции работают именно в таком ритмическом режиме: суточные циклы сна и бодрствования, деление клеток, выброс гормонов. Если научиться создавать искусственные генетические цепочки, которые работают стабильно и предсказуемо, это откроет путь к принципиально новым технологиям в медицине и биологии.

Например, можно будет создать клетку, которая выделяет лекарство короткими импульсами, как это делает поджелудочная железа с инсулином. Или создать биосенсор, который не просто сигнализирует о присутствии опасных бактерий, а делает это с определенной периодичностью, позволяя отследить развитие заболевания. Но создание подобных технологий возможно только если гены синхронизируются, то есть работают строго по очереди. Только тогда клетка сможет работать ритмично — например, выбрасывать инсулин короткими импульсами каждые несколько минут, а не хаотично.

Репрессилятор стал первым шагом к созданию надежных генетических программ, способных работать в заданном ритме. Однако сама конструкция работает нестабильно: в одних клетках колебания быстро затухают и прекращаются, а в других становятся хаотическими и непредсказуемыми. За двадцать пять лет ученые предложили множество способов улучшить репрессилятор: меняли гены, добавляли дополнительные элементы, но проблема не исчезала.

Ученые Пермского Политеха создали модель, которая объясняет, почему реальные генетические схемы работают иначе. Они исследовали поведение репрессилятора в условиях, максимально приближенных к реальным, чтобы понять, как заставить его работать стабильно и предсказуемо. Это поможет перепрограммировать клетки и создавать новые подходы к лечению.

Когда мировые ученые впервые начали изучать работу репрессилятора, то упрощали его, чтобы понять главные принципы. Поэтому долгое время они не учитывали два важных фактора. Первое — это время, которое реально требуется клетке, чтобы произвести белок. В более ранних моделях этот процесс считался мгновенным: поступил сигнал, и белок сразу появился. Но в реальности между импульсом и выделением вещества проходит много этапов, и такая задержка может длиться до нескольких часов.

Поскольку одни химические реакции происходят быстро, а другие медленно, ученые ПНИПУ разделили их на две группы. Быстрые процессы можно считать мгновенно происходящими, а значит, они не влияют на работу репрессилятора. Медленные процессы, наоборот, определяют поведение всей системы. Сосредоточившись только на них, ученые смогли описать работу системы тремя формулами, которые показывают, как со временем меняется количество каждого белка с учетом реальной задержки.

Второй важный фактор, который ранее не учитывался, — это количество молекул. Объем реальной клетки настолько мал, что конкретных белков там может быть всего несколько десятков или сотен. Из-за этого невозможно точно предсказать момент, когда появится новая молекула или разрушится существующая — все это происходит в случайный момент времени. А значит, эксперт не может заранее узнать, как поведет себя генетическая конструкция в живой клетке и будет ли она работать стабильно.

Раньше исследователи это не учитывали — считалось, что все события происходят строго в определенные моменты. Но в реальности это не так, поэтому предсказания старых моделей расходились с тем, что наблюдают биологи в экспериментах.

Чтобы проверить это, ученые создали две модели репрессилятора. В первой они учли только задержку в производстве белка, а все остальные события в ней происходили строго в определенные моменты, как по расписанию. Вторая модель основана на алгоритме, учитывающем вероятность. Например, при определенном количестве белка вероятность появления новой молекулы одна, а вероятность разрушения — другая. Этот алгоритм нужен, чтобы расчеты соответствовали тому, что реально происходит в живой клетке, где все события возникают в случайные моменты времени.

— Чтобы проверить, как эти модели работают, мы провели серию сравнительных расчетов. Сначала в первой модели по очереди меняли условия: увеличивали или уменьшали скорость производства белков, а также время задержки. При одних настройках система работала в нормальном режиме, а при других гены мешали друг другу и не могли переключиться. Затем таким же способом протестировали вторую модель, в которой учитывается вероятность. Расчеты показали, что в ней гены могут эффективно распределить время работы между собой и синхронизируются в десятки раз быстрее по сравнению с традиционным подходом, — объяснил Максим Бузмаков, младший научный сотрудник кафедры «Прикладная физика» ПНИПУ.

Чтобы убедиться в достоверности результатов, ученые провели расчеты множество раз. Это позволило увидеть общую закономерность: при наличии «вероятностей» гены синхронизируются в 60 раз быстрее, независимо от того, какие именно случайные события происходят. Благодаря тому, что каждый вариант просчитывали много раз, исследователи выяснили, что такое ускорение — это реальный эффект, который проявляется всегда, в том числе в реальных клетках.

Теперь, зная, что вероятность помогает генам синхронизироваться, инженеры могут проектировать генетические конструкции иначе. Раньше они пытались максимально подавить возникающие в клетке «случайности», считая их помехой. Однако это необходимый элемент работы генов, который помогает им быстрее синхронизироваться. Это объясняет, почему реальные клетки всегда справляются с настройкой быстрее, чем предсказывали старые модели.

В медицине на основе этого открытия можно будет создавать специальные лекарственные клетки, которые вживляют пациенту. Например, клетки, которые сами вырабатывают инсулин и выбрасывают его в кровь короткими импульсами тогда, когда это нужно, а не непрерывно. Или клетки, которые ритмично доставляют обезболивающие вещества прямо в нужный орган.

Например, для людей с диабетом это потенциальная возможность сократить число уколов — клетки смогут сами поддерживать уровень инсулина после вживления. А для онкологических пациентов — это терапия, действующая короткими импульсами, а не непрерывно, что поможет снизить нагрузку на организм. Вместо постоянных инъекций лекарство будут производить сами клетки пациента, настроенные на нужный ритм работы.