Прошло 3 года. Я ему пишу в Тг по вопросу делового характера. Напомнила о себе. Уточнила детали интересующего меня вопроса. Особого интереса ко мне нет, вроде. Готова передавать информацию полезную знакомому, и удалить чат. Но что-то опять не по плану. И мы начинаем переписываться, переушчиваться. В итоге - легкий флирт, обмен фото не откровенными. Он все так же женат, а я нахожусь в процессе расхода с сожителем. И перестала ждать того самого. Договорились на встречу, просто поболтать. Как часто это "просто" оказывается совсем не простым.

Приехала на его работу. Он молодец, себя прокачал, и это теперь его бизнес. Я за него радуюсь. Но не особо меркантильная по жизни, сама люблю преодолевать препятствия. Общаемся. Я понимаю, что он мне все равно нравится. А знание, что он теперь владелец своей темы, наоборот меня погасило как-то. Мы по уровню дохода сильно стали отличаться, мне бы попроще кого-то раза в 4.

Долго тянуть не стали. Оба нравимся друг другу, внешне и морально. Оба с обременениями. Оба хотели одного. Оба скрываем отношения от всех. Переписки, встречи, прогулки, для интима зависали в отелях пару раз🤦‍♀️ и я понимаю, что накрывает. Влюбляюсь. Он старше, злее меня, прохаваннее. У меня нет семьи, у него есть. Куда мои принципы только девались?

После второй встречи с интимом начинает отдаляться. Выводила на разговор прямо, спрашивала, что не устраивает. Говорит, ок все, много работы. Верю и не верю одновременно. Понимаю , что семья на первом месте. На что-то надеюсь. Начинаю дёргаться и психовать. С сожителем в августе перешло в острую фазу, драку с ножом на меня, до вызова полиции. Звоню своему женатому. Поддержку не получаю. Психую. На всех, на него, на себя, на абьюзера. Грожу рассказать всё жене. Хотя и не особо хотела.

Точка. С криками на меня по телефону и гневной перепиской. Взаимные угрозы "только попробуй то-то, и я тебя...". Далее везде в черном списке. Понимаю, что неправа. Надо забыть и двигаться дальше. Не могу. Анорексия вернулась, снова вес ниже нормы. Не сплю больше 5 часов в сутки. Пыталась напиться, алкоголь берет с мизерной дозы и погружает в дикий загон. Иногда плачу, а так - просто застыла внутри. На работе начала сильно упахиваться. Извинений не принимает, видеть не хочет, слышать что-то обо мне тоже.

Сама виновата, знаю. Хреново. Зачем во все полезла, не понимаю. А как дальше?

В нашу первую брачную ночь он изнасиловал и затем избил меня... Во вторую ночь он повторил все сначала, а чтобы не слышно было криков, он сделал из моих трусиков кляп и заткнул мне рот... После возвращения в Хьюстон он продолжал измываться надо мной по три-четыре раза в неделю. Часто он привязывал мои лодыжки и запястья, заклеивал "скотчем" рот и насиловал до тех пор, пока не начиналось кровотечение... И вот однажды вечером он позвал на ужин своего друга. После того как с едой было покончено, я поняла: муж хочет, чтобы я отдалась им обоим... Они связали меня. Избили. И по очереди стали насиловать. Час за часом. Всю ночь напролет.

Манкузо между тем добежал до площадки четвертого этажа и, с трудом переведя дыхание, загромыхал по ступеням пятого. Он еле дышал, воротничок прилип к шее.
— Б… буду… Едрит-твою мать… Жопа дерьмовая… Недоносок говенный…— Так он добежал до лестничной площадки между четвертым и пятым этажами.

Уикофф ступил в полутемное и глубокое, как пещера, квадратное помещение, стены которого были обшиты тиковой панелью и увешаны картинами с изображениями лошадей. Пол был земляным, красного оттенка. В самой середине двое конюхов пытались удержать на месте норовистую кобылу. У одного из них в руке была длинная палка: прикрепленное к ней кольцо было продето в ноздри лошади; другой сгибал левую заднюю ногу животного и старался поднять ее, так что лошади приходилось теперь балансировать на трех ногах. К ее холке была приторочена красная кожаная попона: схватив ее зубами, над кобылой навис мощный, белой масти, жеребец. Его огромный черный член болтался между кобыльими ляжками. Постепенно хрипы обоих животных перешли в пронзительное ржание.

— Какой ты был, Джо, таким и помрешь. Представляю, как ты ведешь там свою статистику. Наверно, собственный член потерял бы, если бы он не висел у тебя пришитый к мошонке.

Служитель подошел к одной из дверей, сделанных из нержавеющей стали, глянул на болтавшуюся на ручке бирку и, открыв холодильник, выдвинул оттуда закрытые простыней стальные носилки с трупом. Под простыней, в самой середине, что-то торчало, выдаваясь дюймов на шесть.
— Да у него, похоже, член стоит!— заметил служитель, явно оживившись.

— Нет, подумать только, какие у него благие порывы! Но почему-то тебя засунули ко мне — в архивы, в статистику! Ты что, и после этого не понял, что они думают в конторе обо мне, да и о тебе тоже? — Манкузо швырнул стаканчик с недопитой водой в корзинку для бумаг.— Это ж какое говно надо иметь вместо мозгов, чтобы не докумекать: раз они бросили нас — нас с тобой! — на такое дело, то, значит, хотят, чтобы мы ничего не нашли. И чтоб политиканы могли по-прежнему играть в свои сучьи игры.