Про таких обычно говорят - асоциальные люди. Но это не так!
Просто я остро чувствую лицемерие и фальшь при общении с некоторыми людьми, которые улыбаются тебе и сыплют комплиментами, а по за глаза обливают тебя и то, что ты делаешь помоями. А ещё я перестала верить в дружбу. С тобой «дружат» пока ты чем-то выгоден. Пока ты помогаешь, выслушиваешь и протягиваешь руку в сложных ситуациях, но когда тоже самое происходит с тобой, ты почему-то остаешься в одиночестве и вывозишь свои проблемы сам.
Так случилось с нами, когда муж попал в аварию, очень быстро «друзья» исчезли с нашего горизонта, теперь он не мог отремонтировать им машину, примчаться по первому зову и поднять рюмку за здоровье . Мы стали не нужны, с нас нечего стало взять.
Лично мне подруги не нужны, я сама себе подруга, может потому что привыкла уже ни на кого расчитывать и справляться со всем одна? Попусту болтать я не люблю, жаль времени, выслушивать чужые проблемы и давать советы не хочу. Тут никогда правой не будешь.
А ещё я оберегаю свой дом, понимая, что не каждому можно в него войти. В своем доме я как хочу, так и ворочу. Хочу стены красные сделаю, а шторы в горошек. И никто мне не указ, не зря в народе говорят : дома — как хочу, а в людях — как устав велит. А вообще пословиц про дом уйма и они все на слуху:
-Лучше дома своего нет на свете ничего.
-Мой дом – моя крепость.
-В гостях хорошо, а дома лучше.
Может не зря?
Для меня дом — как храм, который я берегу, уважаю и оберегаю от энергетики плохих людей.
В наш с мужем дом вхожи единицы, только самые близкие мне люди и меня это вполне устраивает.
Я люблю и ценю своё «одиночество». Предпочитаю быть одна или с мужем, семьей, чем находиться в компании, в которой мне некомфортно. И чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что я права.
История о том, что иногда счастье нужно не выковать, а принять.
В забытой деревне жил кузнец Ермолай. Каждое утро с первыми лучами солнца раздавался мерный стук его молота. Он ковал всё, что нужно деревне: скобы для лодок, подковы для лошадей, петли для ворот. Он был молчалив и суров, но деревня ценила его — его работа держала их мир.
Однажды весной староста попросил починить флюгер на церковной крыше. Ермолай полез наверх, старая доска под ногой хрустнула, и он упал. Очнулся в своей же кузнице — деревенские перенесли его туда. Женщины обмывали раны, мужчины носили травы, знахарка Марфа дни напролёт сидела у его постели.
Дни шли медленно. Лежа и глядя в потолок, он впервые слышал жизнь за стеной не как фон, а как чей-то заботливый шум. Детский смех, лай собак, голоса соседей. Его лечили не только потому, что он был нужен. Его лечили потому, что он был своим.
Когда он смог встать, опираясь на костыль, и вышел во двор, то замер. Перед кузницей стояла новая наковальня. Рядом лежал молот с выжженной на рукояти надписью: «Нашему кузнецу. От тех, чьё счастье он выковал».
Ермолай провёл пальцами по неровным буквам. И заплакал. Впервые. Не от боли, а от странного тепла, распирающего грудину.
Он разжёг горн. Взял новый молот, ощутил его честную тяжесть. И начал ковать. Но не скобу и не подкову. Он выковал простую кочергу — для своего очага. Металл послушно гнулся, будто и сам радовался новому назначению.
Когда работа была закончена, он поставил кочергу у небольшого очага в углу кузницы. Сел перед огнём. И понял. Всю жизнь он ковал счастье для других, думая, что его собственное где-то там, в будущем, в каком-то ином железе. А оно оказалось здесь. В тепле, которое ему вернули. В надписи на рукояти. В этой чёрной, простой кочерге, которую он сделал наконец для себя.
Он по-прежнему ковал для деревни. Но теперь иногда выходил на улицу, чтобы просто поговорить. А по вечерам сидел у своего очага, помешивал угли и смотрел, как искры взлетают в небо, как маленькие звёзды.
Он был кузнец. И он нашёл своё счастье. Не выковал — принял. Как самый драгоценный дар.
Печальный рассказ о замерзающем домовом в заброшенном доме
Я понимаю, что я нежить, я не человек, но если вы думаете, что ютиться в холодном сыром углу, укрываясь одеялом из гнилой соломы это нормально для такого как я, вы глубоко, очень глубоко ошибаетесь! Многие сравнивают домовых с крысами, называют приживалками, но, разве мало мы делаем для вас, люди? А кроме того мы тоже привязываемся, привязываемся и любим. Ведь, согласитесь, в этом мире не так много духов, которые могут ужиться с человеком. И вот теперь я замерзаю у столетней стены под обвалившейся крышей, расчистив от снега место в углу погибшего дома. Смотрю на мертвую печь, за которой еще совсем недавно я грелся и нежился в сухости и спокойствии, и сам медленно погибаю в полном забвении на краю заброшенной деревни.
Когда у хозяев родилась дочь, отец – работящий и справный мужик, срубил большой новый дом.В колхозе ему, как почетному труженику, выделили сорок кубов леса, правда, председателя потом сильно ругали в сельсовете за самоуправство, но, в конце концов, все согласились поощрить фронтовика и ударника труда премией в виде лесоматериала для нового дома. Так отец маленькой Насти вместе с товарищами за лето поставили и дом, и печь. Все сделали правильно, и закладочные пили и монету под угол положили.
Из старой избы меня переманили, а в новом доме хозяйка сразу краюху хлеба под печь положила, и я прижился. Настя росла на моих глазах. Как-то ночью пришла в дом лихорадка, чтобы уморить семью. Я прогнал старуху, но, убегая, она задела девочку своим саваном. Что делать?! Я взял немного сажи из печи, намазал девочке лицо и стал выть. Семья проснулась, и мать сразу все поняла. Раз домовой воет, а у Настеньки лицо испачкано, значит, беда с ней случится. Вези, говорит она мужу, утром девочку нашу в районный центр к врачу. «Как же так, ведь не болеет она» – отвечает отец. Но, все же, повез - попробуй ей перечить! А на полпути у Настеньки жар и случился. Повезло во время приехать, спасли ее. Да и лошадка наша Звездочка резвая была. Я ведь и за ней присматривал.
Потом Настенька повзрослела и пришли в наш дом сваты, подошли к печи, под которой я спал, и стали заслонкой греметь, потом уселись на положенное место. Вышел к ним хозяин, и начали они Настеньку торговать. Потянулся я, зевнул, прокрался под стол и связал им шнурки на ботинках – нечего в деревне форсить. Сваты потом упали оба, но не обиделись на мою проказу. Так и пристроили Настю к хорошему парню, родился у них сынишка, а назвали его Степаном. Очень часто приходила Настя с сыном в родительский дом.
Вот тогда то и стали появляться в деревнях телевизоры, которые показывали крестьянам городскую жизнь. И когда вырос Степан, отправился жить в город. А спустя несколько лет и Настя пришла прощаться – «Сын человеком стал, мать не бросил, в городе жить будем». С тех пор они приезжали редко, в последние разы уже на машине вместе со Степиной женой Леной. Помогали старикам. Потом умер дед ветеран – хозяин моего дома, а потом и бабка его. Дом заперли, и я остался один. Но я знал, что Настя, Степан, и Лена вернутся. И они действительно приехали через несколько лет, но Насти с ними не было, а была маленькая девочка очень похожая на Настю. Звали ее Лиза.
Они протопили сырой дом и, хоть Лену не устраивали условия, решили провести здесь отпуск. Я ликовал, снова грелся у печки и заботился о людях. И вот однажды, когда Степан и Лена были на реке, я услышал крик Лизы, выглянул в окно и увидел, как двое мальчишек, что приезжали к старикам из соседнего дома на лето, догоняют нашу девочку. Подбежав к дому, она запустила руку под старое ведро, где обычно хранился ключ от замка, но, поняв, что не успеет открыть, бросилась в сарай, запахнула ворота и стала тянуть их на себя. Но хулиганы оказались сильнее, они прижали девочку к сеновалу и стали угрожать: «Кого это ты обозвала дураками?! Сейчас мы тебя закопаем в этом вонючем сарае». Они заломили Лизе руки, повалили на землю, а один из юных садистов поставил свою грязную ногу прямо ей на лицо. И тут я показался, хотя обычно нам этого делать нельзя. Один из мальчишек заорал так, что услышали в соседней деревне и кинулся бежать, а второй не смог сойти с места. Пару мгновений он стоял и смотрел мне в глаза, а потом потерял сознание. Его привели в чувство вернувшиеся Степан и Лена. Лиза убежала, но потом я увидел у печки блюдце с молоком. Я жадно пил, ведь нет ничего вкуснее хозяйского угощения. Лиза все поняла, ведь баба Настя, когда была жива, поведала историю о домовом, который спас ее от смерти.
Рассказ одного из хулиганов: «Мы просто стояли в сарае с Лизой, а потом наверху что-то зашипело. Я посмотрел туда и увидел огромного отвратительного извивающегося червя с руками, всего покрытого шерстью. У него были зеленые глаза, которые светились в темноте и страшный рот с языком. Это чудище было похоже на огромную толстую мохнатую змею, которая вылезла из сарая, чтобы нас укусить. Больше я ничего не помню, все вдруг стало темно». Через месяц они уехали. Загружая вещи в свой красивый автомобиль, они решили, что приедут снова через пару лет, потому что следующий отпуск Лена хотела провести за границей. И я стал ждать. Через три года старая крыша по весне обвалилась от тяжелого снега, и дом принял нежилой вид. А летом Степан, Лена и подросшая Лиза приехали в деревню. Они посмотрели на несчастный дом, и Лена решила, что больше приезжать сюда не стоит, ведь у них есть новая хорошая дача. К тому же в деревне уже почти никто не живет. Последней в машину села Лиза. Она долго смотрела в окна нашего дома, а я смотрел на нее. Все… Их новый автомобиль скрылся за поворотом, и я понял, что остался один.
Прошло несколько лет, и наша деревня полностью опустела. Но как-то летом я увидел во дворе людей. Все мое существо возрадовалось: «Неужели у меня будут новые хозяева!» А они отодрали с окон наличники, вытащили из сарая прабабкину прялку и еще кое-какие вещи, погрузили все это в свою машину, потом прошлись по другим домам и уехали. И тут я завыл, и такой же вой раздался из соседних домов. Посмотрите на меня – я расчистил от снега угол и сижу, укрывшись соломой. Я понимаю, что я не человек, но почему тогда мне кажется, что я умираю. Почему?
Наступила пора цветения клевера. Запах стоит невероятный просто. Жаль, нельзя передать это через интернет.
Пошла коз пасти сегодня с удовольствием, хотя вроде бы гроза начала заходить, но чуть краем зацепило, мороснуло, и стороной ушла.
Теперь за скотиной глаз да глаз во время пасьбы. Не усмотришь, так наедятся сырого клевера с росой или после дождя. Надует пузо, весь день с ними проякшаешься, чтобы спасти. Считай, день прошёл насмарку, зря. Делами не успеешь заниматься, козлятами только.
А козы озоруют. То нашли в соседском заборе дыру, и полезли на их участок. Хорошо, я вовремя спохватилась и выгнала их оттуда. Ничего вроде бы ни поесть, ни потоптать не успели. А вечером в этом заборе дыру сама же и латала. Мебельными щитами, всякими отходами, да кольями. Так я задолбалась всю эту лабуду туда натаскивать, не ближний край идти, в самом конце луга. Вроде бы перестали лазить. Главное, взрослые не лезут больше, козлята без них не пойдут туда.
После обеда дедок пришёл, давай мне высказывать:
- Смотри за своими козами, они малину у меня поели.
И меня прям прорвало. Высказала ему всё. Что муж у меня ушёл, всё хозяйство бросил. Как я таскала тяжёлые щиты туда, хоть мне и неблизко. Как приколачивала, неумеючи длинные колья вбивала в болотину на метр, чтобы не расшатали. Да наехала на дедка:
- А вы чего? Мужики, называется! Одно название только! Вам и ближе там, со своего огорода, малину свою же загородить. Нет, проще же пойти и высказать соседке, за то что ваш же забор сгнил, и теперь к вам козы лазят. Так к вам и лоси с кабанами залезут, кому высказывать будете? Лесникам? Моему деду под 90 лет, а он бы не допустил такое, чтобы у него забор падал, или вообще бы его не было! Да жаль, живёт он под Рязанью, а то бы показал вам, как надо!
Заплакала, и ушла. А потом ещё в сарайке на козу наорала. На старшую. А она уши прижала, боится. Мне так стыдно стало за свой срыв, вы не представляете насколько. Никто же не виноват, что зашиваюсь я. И коза не виновата, она видит, что забора нет, значит можно. Она молоко мне даёт, а я ору на неё, срываюсь за свои беды.
Муж мой начал одно время ездить. Приехал раз, электрику развёл от генератора. Потом плиту газовую подключил от балона, чтобы я здесь на ферме варить могла себе и свиньям еду. А на ночь домой уезжает.
Я сначала подумала, что он вроде бы как отношения может быть наладить хочет, может быть понял, что ошибся он, когда уходил. Спросила напрямую. А он отмахнулся.
- Просто так приезжаю, помочь. Обратно насовсем не хочу. А тебе что, плохо что-ли?
А мне и вправду плохо от таких "качелей". Днем нормально, что-то делает, я его не трогаю, не колупаю. А вечером, как домой уедет, мне хоть волком вой. Сижу одна на лугу с этими козами, и паршиво на душе почему-то.
И ещё и соседи все ржут надо мной :
- Он у тебя насовсем приехал или на побывочку?))))
И так тошно, ещё и они тут. Я и попросила его, мужа, чтобы он определялся, куда ему, туда или сюда. Либо уж не приезжал больше совсем, "умерла так умерла".
Он говорит :
- Ну, как знаешь.
Сказал ещё, что не подходим друг другу, что он возвышенный весь, самосовершенствуется, у него привычки аристократические , а я тут в говне вошкаюсь. Ну и чего ездить тогда? Чтобы что?
Пошла на пастбище второй раз уже, коз выгнала. А сама сижу и плачу. Вокруг красота, природа,а мне не до этого.
Небо после грозы такое чистое, как умытое.
Два козленка слабеньких отбились от основного стада и ко мне прибежали. Так и просидели с ними полтора часа, они около меня паслись. Чуть-чуть отпустило.
Яма тут с водой. Я оттуда воду достаю ведром, коз поить на лугу. Не бойтесь, не упадут. Да и не глубоко там.
Так что вот так всё у меня. Кругом всё цветёт, самая прекрасная пора. А у меня "качели", никакой эмоциональной стабильности.
Верность и хозяйственность, увы, нынче не в цене. Всем "инстасамок" подавай. Чтобы аристократичная, возвышенная. Чтобы маникюр. Чтобы тонкая натура и на пианино могла бы играть, и ноты понимать. Чтобы сразу титьки показала. Как тут пообщалась с одним, ради прикола от скуки, а он сразу и говорит : "Титьки покажи!" Ну вот кого себе ищет? Может ли быть нормальной девушка, которая через 10 минут общения уже титьки шлёт?.. Тьфу, мерзко на душе.
Гощу на родине, в селе. Вчера пропал мужик, лет под пятьдесят. Ушел утром, видимо, на звонки не отвечал. Объявили поиск в сельском чате. Искали всем селом. Нашли к вечеру. Спросили, ессно, куда пропадал, ответ: "я хотел побыть один".
Начинаю понимать Пришвина и Бианки, но становится немного страшно — если в тридцать восемь весенняя природа вокруг ощущается так остро, то что же будет дальше?
Ответьте, восьмидесятилетние люди, что у вас там происходит? Вы слышите, как растут деревья? Понимаете, о чем щебечет муравей? Отличаете по запаху северо-западный ветер от северо-северо-западного?
Потому что уже сейчас идёшь вечером по деревенской лесной дороге и не то что слышно, как хливкие шорьки пыряют, а прям как чикатонят шелешурлики и перезузаниваются жютифафры.
Когда я засмотрелся на ослепительный, до слёз неповторимый осиновый лист и случайно наступил на ужа — готов поклясться, что расслышал, как он сказал «Ай, сука!», прежде чем уползти в траву.
И так ведь не было сначала. Началось не так уж давно, просто нарастает как-то уж очень быстро. Сначала, когда я был маленьким, небо было просто синим, песок — жёлтым, а ветер просто дул.
Потом небо научилось меня цвета, быть высоким и низким, холодным и тревожным, восковым и глубоким. Песок стал вязким, плотным, слоистым, пыльным, мягким, с крапинками слюды.
Ветер начал менять силу, приносить запахи, шевелить волосы и просачиваться между пальцев, стал горячим и сухим, промозглым и горьковатым.
А еще позже небо, песок и ветер связались во что-то общее, начали влиять друг на друга и на меня. Или это я сам начал на себя влиять. Небо выцветает и белеет, предвещая ветер. Ветер, теперь такой осязаемый, поднимает с земли и несёт колючие песчинки, и они просачиваются между пальцев.
А потом над деревней наступает ночь, ты выходишь во двор пописать, и вокруг наоборот не звуки, а полная тишина, полнейшая. Только над тобой собрались абсолютно все звёзды. Они молча смотрят, как ты писаешь, издавая вообще самый громкий звук во вселенной. Его наверняка слышно даже со спутника, который — вон он! — безмолвно пролетает чуть левее ковша.
И всё напоминает тебе о твоей чужеродности, ведь ты приехал сюда на куске железа и резины, заправленном жидким динозавром (разбавленным) и ходишь, направляешь на всё кусок железа поменьше и с круглым стёклышком на конце. Одно слово — дикарь.
