— Дядь Саш, — окрикнул я начальника, который ушел довольно далеко, даже не заметив, что я отстал.

— Бросайте, не стесняйтесь, — повторил незнакомец, протягивая мешок.

Я аккуратно бросил бумажку, не сводя глаз с лица странного мужчины. Что-то в нем казалось мне знакомым, но я не мог понять что.

— О! Денисыч, да ты Елисеева нашел! — обрадовался дядя Саша, подойдя к нам. — Живой и невредимый, кажется, — шеф ткнул в мужчину дубинкой. — Давненько вы у нас в пропавших числитесь.

Тут до меня дошло, где я видел это лицо: на одной из ориентировок в нашем участке.

— Ну, мне пора. Не мусорьте в лесу, — улыбнулся мужчина и хотел было уйти, но мы перегородили ему дорогу.

— Куда собрался? Тебя жена два года ищет, всю область на уши подняла, — строго сказал дядя Саша. — С нами пойдешь.

— Не могу, — виновато вздохнул мужчина, — я еще смену не отработал и не нашел себе сменщика.

— Какую смену? Ты чего несешь? Пошли с нами, тебе сказано! — рявкнул я и хотел уже достать наручники, но дядя Саша меня остановил и, нахмурившись, обратился к Елисееву:

— Рассказывай.

— Да нечего особенно рассказывать. Я санитар.

— Из больницы, что ли? — не понял я.

— Да нет. Уборщик в смысле. Мусор собираю, слежу за порядком, — он потряс мешком и палкой с наконечником, словно мы идиоты, которые не понимают элементарных вещей. Кажется, с головой у этого товарища было не все в порядке.

— Ясно. И кто же тебя в санитары взял? — спросил я, когда мы втроем двинулись к выходу из чащи.

— Мы приехали на озеро на трех машинах. Ну мяска пожарить, водочки попить, покупаться — сами понимаете. Ничего плохого не планировали. Музыку, конечно, громко слушали — ну так, кроме нас, никого на озере и не было. Разбили палатки, разожгли костер, мячик покидали, машины помыли.

— Возле озера? — уточнил дядя Саша.

— Да. Я же тогда еще не знал ничего. Глупый был. Это сейчас уже ясно, какие могут быть последствия, но тогда-то пофиг было на всё. И вот, значит, утро. Начали собираться. Головы у всех гудят, а дел по горло: палатки разобрать, посуду убрать, мебель опять же сложить. А тут к нам какой-то мужичок пристал. На вид то ли бомж, то ли восставший из мертвых: весь грязный, обросший, глаза дикие, щеки впалые. В одной руке мешок, в другой — палка с гвоздем на конце. Стремный — аж жуть берет. Мусор, говорит, не забудьте.

— А вы? — спросил я, перешагнув через поваленное дерево.

— А мы его на хрен послали. Мусор кое-как по пакетам распихали, на деревья повесили да в мангал разборный сунули, который там же и оставили. И поехали. Ехали минут сорок, наверное, а лес все не кончается, хотя дорога та же самая. Жена нервничает, кричит, что мы придурки, с утра напились и теперь не помним, куда ехать. А мы не пили ничего — так, по стакану пивка для головы тяпнули, и всё. В какой-то момент увидели человека, идущего по лесу. Остановились, чтобы дорогу спросить. Я подбежал к нему, кричу: «Не подскажете, как нам до трассы добраться?», а сам понимаю, что это тот же мужик с мешком. Вы, говорит, мусор забыли на озере. Забрать бы надо. Ну я его еще раз на хрен послал и пообещал в морду дать, если не подскажет дорогу.

— Ваша жена ни про какого мужчину не рассказывала, — вспомнил дядя Саша материалы дела.

— Конечно не рассказывала. Она забыла — сразу как из леса выбралась. Все должны были забыть — так уж это место устроено. Один я не забуду. Никогда… Вы не перебивайте, а то я так не закончу.

Мы оба кивнули. Елисеев продолжил:

— Мужик мне мешок протягивает и говорит, чтобы я помог ему убраться, — тогда он поможет. Ну я и взял. Думал, сейчас минут за пятнадцать управимся. Своим даже ничего сказать не успел. За куст какой-то зашли с ним — и всё.

— Что — всё? — не понял я.

— Сказал же: не перебивайте, — шикнул Елисеев. Он говорил быстро и сбивчиво, иногда перескакивая с одного на другое. Чувствовалось, что человек отвык от общения. — Ну так вот. Пропало всё: машины, дорога, жена, брат с семьей, дружбан мой Лёха — все пропали. Да еще потемнело как-то резко. Я мешок бросил — и бежать, а тропинок нет. Кругом только деревья да муравейники. Ноги промокли от росы, в голове шум. Я — назад, мужика того трясу за ворот, кричу, чтобы вернул меня обратно: нам, мол, шашлыки еще доедать вчерашние, да на работу утром, без меня отгрузку сделать не смогут. А он только знай свой мешок мне под нос сует. В морду ему дал пару раз, повалил на землю — не помогло. Он только повторяет, как попка-дурак: «Убраться надо. Нельзя в лесу мусорить». В итоге я два часа еще помотался и сдался. «Хрен с тобой, — говорю, — давай убираться».

Сперва мы, значит, на кладбище каком-то заброшенном очутились. Ходили, фантики от конфет собирали, рюмки с надгробий снимали. Потом вдоль дорог под деревьями салфетки влажные подбирали — там, где люди нужду справляли. Я пару раз к грибникам выбегал, просил помочь, но они ноль внимания — как с пустым местом разговаривал. А потом куда-то исчезали. Мужик тот говорил, что нас никто не видит. И не увидит, пока не подойдет к концу смена. Несколько раз я пытался бежать, но каждая из дорог или тропинок всегда приводила меня к моему неразговорчивому спутнику, и мы продолжали уборку. Мешок его, к слову, никогда не наполнялся, сколько в него ни запихивай — прямо как корзина моей жены в интернет-магазине.

И вот спустя пять или шесть ночей он протянул мне этот мешок и палку свою, руки отряхнул и сказал, что передает мне смену, что отныне я санитар, а ему пора. А мне, говорит, теперь отработать надо, а потом, если повезет, найду себе сменщика и смогу выбраться. Месяц назад где-то всё произошло.

— Чуть больше, — хмуро сказал дядя Саша, когда Елисеев наконец умолк.

— Неужели два? — удивился мужчина.

— Два. Только не месяца, а года, — с сочувствием посмотрел лейтенант на санитара. — Вас два года ищут.

— Как два года?.. — Елисеев остановился и растерянно уставился на нас. — Хотя да… Зима же была, и вторая… Знаете, память здесь начинает быстро подводить. Тут помню, а тут нет, — он почесал затылок. — Я ведь не сплю совсем, не ем и не пью. Ощущение, что это просто сон… — тут он заметил на земле пластиковую бутылку и, молниеносно пронзив ее копьем, точно гарпунёр, бьющий добычу, отправил находку в мешок. — Интересно, на работе меня еще ждут? Хотя… Какая разница. Все равно отсюда выхода нет. Да и привык я уже. К тому же лес не на кого оставить. Где я достойного сменщика найду?

— Погодите, так если вас грибники не видели, а мы увидели, не означает ли это, что ваша смена подходит к концу? — спросил я и посмотрел на дядю Сашу. Тот одобрительно кивнул.

— Возможно, — задумчиво произнес санитар, и в глазах его заискрилась радость. — Я как-то сразу даже не подумал. А ведь вы действительно первые, с кем я заговорил — хоть и менты.!

Мы сделали вид, что не обиделись.

— Слушайте, так значит, и правда скоро я смогу уйти!

— Некогда нам это выяснять, с нами пойдете в участок, — резко ответил дядя Саша.

— Ничего не выйдет, лес меня не отпустит, пока замену не найду, — замотал головой Елисеев и был прав. Буквально метров через пятьдесят он чуть шагнул в сторону, к старой березе — и всё, только листья колыхнулись. Больше мы его не видели.

Неделю он не выходил у меня из головы. Я предлагал дяде Саше вернуться и возобновить поиски, но тот лишь отмахивался и говорил, что с лесом нам тягаться все равно не получится. Если уж кому какую должность отвели, то так тому и быть. А потом к нам в участок позвонили с какой-то стройки и сообщили о пропаже в нашем лесу водителя самосвала и самой машины.

— А что он там делал? — спросил дядя Саша. В трубке что-то невнятно объясняли. — Вывозил мусор? В лес? Ну за это штраф. Хорошо, что понимаете. Ладно, будем искать. Он сбросил вызов и тут же набрал жене Елисеева.

— Здравствуйте. Участковый лейтенант Цаплин, Безрадное. Скажите, а ваш муж, случайно, не вернулся домой? Только что? — переспросил он. — Догадался. Спасибо.

Дядя Саша кивнул мне, заметив мой вопросительный взгляд, а затем подошел к доске с ориентировками и снял фотографию Елисеева.

Через два дня на этом месте уже висело лицо нового санитара.

Серия рассказов про "Безрадное"

Александр Райн

Дорогие читатели, хочу пригласить вас на свои литературные концерты, с которыми я катаюсь по стране. Промокод RAIN20 даст вам скидку 20%. Список городов и билеты вот тут

А еще на меня можно подписаться в МАХ и в Телеграм

Оператор сделала паузу.

— Сэр, вы сейчас в безопасности?

— Я-то в безопасности. А вот Элис нет. Её там собаками травят. И зомбями. Дайте мне адрес.

— Адрес чего?

— Корпорации Амбрелла. Я к ним поеду.

— Сэр, корпорация Амбрелла — это вымышленная организация из фильма.

Добрыня помолчал.

Поправил ветку на коленях.

— Девушка. Я вам по-русски говорю. Я её видел. Она там одна. С пистолетом. Против целой армии.

— Сэр…

— Я понимаю, вы по протоколу. Соедините со старшим.

— Сэр, я не могу соединить вас с организацией, которой не существует.

— А Элис существует?

— Элис — это персонаж.

— Вот именно. Персонаж. Живая душа. И её там мучают уже четвёртый фильм подряд. У меня сосед сказал, что и пятый есть. И шестой.

Оператор что-то набирала на клавиатуре.

— Сэр, могу я узнать ваше имя?

— Добрыня. Никитич.

— Простите?

— Никитич. По отчеству.

— Сэр, вы принимали сегодня какие-либо медикаменты?

— Я принимал решение. Решение помочь.

Он встал с дивана. Ветка качнулась.

— Видите ли, девушка. У меня тут орешник. Я его сам срезал. Утром. Для веника, думал. А оказалось — для дела.

— Сэр, орешник?

— Орешник. Дерево такое. Растёт у меня за домом.

— И что вы планируете с ним делать?

— Бить буду.

— Кого?

— Корпорацию. Я в окно зайду, найду главного по зомбям, и буду его прутом охаживать. Пока не отпустит Элис.

Оператор отложила гарнитуру. Потом снова взяла.

— Сэр, я обязана уточнить. Вы угрожаете применить насилие к сотрудникам несуществующей корпорации?

— Я угрожаю орешником. Это народное средство. От нечисти и от корпораций.

— От корпораций?

— У меня бабка так свёкра учила. Прутом. Он потом тридцать лет смирно жил.

— Сэр…

— Орешника на всех хватит. У меня его за домом — гектар. Я и на Амбреллу нарежу, и на этих, как их, Тираньих сыновей.

— Тиранний.

— Что?

— Тиранний сыновья. Tyrant. Это монстр такой в игре.

Добрыня замолчал.

Он подвинул ветку поближе.

— Девушка. А вы откуда знаете?

— Я… проходила.

— Так вы наша. Значит понимаете. Соедините меня с корпорацией. Я по-хорошему сначала. Скажу: ребята, отпустите блондинку. Она же измучилась. Бегает четыре фильма подряд. Спать ей когда?

— Сэр, я не могу вас соединить.

— Дайте номер. Я сам.

— У меня нет номера.

— А чей у вас есть?

— Сэр, это служба спасения. У нас номера экстренных служб.

— Так это и есть экстренная ситуация! Девушку мучают! Что у вас в Америке за служба такая, что блондинку защитить не может?

Оператор глубоко вдохнула.

— Сэр, я свяжу вас с местным отделением полиции для дальнейшей беседы.

— Не надо с полицией. С Амбреллой надо.

Добрыня положил трубку.

Подхватил ветку. Сунул паспорт в голенище. Толкнул дверь и вышел во двор.

У коновязи стоял конь. Гнедой. Старый. Один глаз затянуло бельмом, второй смотрел трезво.

Добрыня подошёл, прислонил ветку к столбу. Положил руку коню на холку.

— Бурушка. Не соединяют. Говорят, нету её.

Конь жевал.

— А я её видел. Своими глазами. В красном.

Конь продолжал жевать.

— Полетим, Бурушка. Я билет возьму, тебя в багаж сдам. Найдём. Орешником пройдёмся по этим, в халатах.

Конь перестал жевать.

Повернул морду. Посмотрел трезвым глазом долго, внимательно.

— Никитич.

— Она же мне как дочка.

Конь поднял голову.

— Дочка?

— Дочка, Бурушка. Я её с первого фильма знаю. Я её в коридоре видел, когда она ещё память потеряла. Я тогда чуть слезу не пустил. Сирота при живой корпорации.

Конь молчал.

— Я её, Бурушка, удочерю. Привезу сюда. В баню сводим. Борща нальём. Пусть отдохнёт от зомбей.

— А корпорация?

— А корпорацию — прутом. По-отцовски.

Добрыня поднял ветку. Снова взял телефон. Набрал девять-один-один.

— Девушка. Это в последний раз. Запишите. Я, Добрыня сын Никитин, забираю гражданку Элис из корпорации Амбрелла. Как удочеритель. Документы оформлю на месте. Пусть готовят.

Оператор молчала три секунды.

Потом сказала:

— Сэр. Оставайтесь на линии.

В стеклянном здании в Лэнгли на одном из мониторов замигал красный квадрат. Аналитик в наушниках наклонился ближе. Прочитал. Прочитал ещё раз. Снял наушники. Встал и пошёл к старшему.

В соседнем здании, в Гувер-билдинг, спецагент по фамилии Доннелли получил уведомление на телефон. Слово «Амбрелла» в нём было подсвечено жёлтым. Слово «удочеритель» — красным. Слово «прут» система не распознала и оставила курсивом.

К пяти часам пополудни в небольшом сельсовете деревни Гридино звонил телефон. Беспрерывно. Сначала из Москвы. Потом из Вашингтона. Потом снова из Москвы, уже громче. Председательница, Зинаида Павловна, в конце концов отключила аппарат и пошла за Никитичем сама.

Она нашла его на завалинке. С веткой. И с конём.

— Никитич. Тебя там кто только не ищет.

— Зинаида Павловна, это они по делу. Я дочку забираю.

— Какую дочку, Никитич.

— Американскую. Из кино.

Зинаида Павловна села рядом. Подумала.

— Никитич. А может, не надо лететь?

— Надо, Зинаида Павловна.

— А если она к тебе сама приедет?

Добрыня посмотрел на неё внимательно.

— Сама?

— Сама. Я договорюсь. У меня в области знакомая. У неё муж работает где надо. Скажем им: пусть привезут. Сюда. В Гридино. По обмену.

Добрыня долго молчал. Погладил коня.

— А мы им кого взамен?

— Фёдора.

— Он же не просыхает.

— С зомбями как свой будет.

Добрыня кивнул.

— А баню топить?

— Топи, Никитич. Топи.

Больше историй на дзен

Агата старательно выводила аккуратные, округлые буквы и цифры: фамилия-имя-отчество, дата рождения, номер паспорта, номер почтового отделения, почтовый индекс, точное время заполнения… Когда она добралась до последней, самой важной строчки, в часах оставалось песка от силы минут на семь. А строчка оказалась такой коротенькой!

— Сокращать нельзя! — провозгласила почтальонша из своего окошка другой девушке: видимо, та пыталась втиснуть описание поподробнее.

Быстрее написать. Но что?

Если вы полагаете, будто все шестнадцать лет Агата только и делала, что размышляла над заказом Мирозданию, то вы глубоко ошибаетесь. То есть она, конечно, размышляла. Каждый раз итоги ее размышлений отличались от предыдущих. К тому же вся родня успела по шестнадцать раз на день дать по килограмму ценных советов, причем некоторые оказались не настолько глупыми, как можно было ожидать. Да и в конце концов, все это было еще так нескоро… Пока не случилось прямо сейчас.

Шесть минут. Посылка должна относиться строго к существующим материальным понятиям, запрещается заказывать денежные эквиваленты или ювелирные изделия стоимостью выше указанной в Положении, стр. 65.

В голове стремительно роились обрывки мыслей: для целых там бы сейчас не хватило места.

Агате только исполнилось шестнадцать, и она судорожно перебирала варианты.

Песочные часы предупреждающе взвизгнули.

Одна минута.

Агата вцепилась в ручку и примерилась к огрызку свободной строчки в графе «Заказ».

***

— Что-что ты там написала? — не поверила мать.

Вся семья притихла.

— Платье. Идеальное, — сквозь зубы повторила Агата. — Места в строчке всего на два слова, и те еле влезли.

А то она бы уж расписала. Чтобы непременно малиновое, с косым срезом юбки, и плечи чуть приспущены, и на талии гипюр… Ну ладно. Мироздание наверняка следит за модой и в курсе, что именно Агата считает идеалом.

— И нечего на меня так смотреть! В конце концов, это МОЯ посылка.

— Конечно, — согласился папа. — Только никто не знает, когда она до тебя дойдет. Ну да не беда, не успеет к выпускному балу — купим тебе другое.

Конечно, папа был прав: почта Мироздания никогда не ставила сроков выдачи. Курьер в темно-синей одежде, расшитой звездами, мог появиться в любой момент: хоть на следующий день, хоть через двадцать лет. Иногда Агата видела их на улице: они вручали кому-нибудь обитую синим бархатом коробку, и человек, открывая ее, всегда так менялся в лице!

Папа был прав и насчет бала. Именно о нем Агата и думала. Точнее, о том, что ей непременно нужно такое платье, чтобы Денис в конце концов все понял и тут же в нее влюбился. Ведь бывает же так: учились-учились вместе, а потом на выпускном ка-а-ак потанцевали, и уже золотую свадьбу справляют…

Но к выпускному балу курьер не приехал, и Агата танцевала в неидеальном, купленном в магазине платье, и не с Денисом, а с Игорем, потому что Денис оказался совершенно не такой, каким она его считала, и с ним не то что танцевать — даже и говорить-то не о чем.

Прошел год. Агата даже радовалась, что посылку не успели привезти сразу: теперь малиновый был совершенно не в моде, а гипюр на поясе и вовсе никуда не годился. Идеальное платье по-прежнему нужно было позарез, чтобы однокурсницы попадали от восторга. Да ладно уж, пусть даже не падают, лишь бы перестали смотреть на нее, как на простушку. Правильное платье — верный путь к правильному отношению! Белое, до колена, с вырезом и стильным поясом, и чтоб сидело как на модели, а не как в примерочной.

Но посылка все не приходила. Агата перемерила полсотни модных белых платьев с поясом и без, разочаровалась и смирилась, что с однокурсницами придется общаться как есть. И в чем есть. В конце концов это стало даже неплохо получаться.

Прошло еще несколько лет.

Идеальное платье не успели доставить к первому свиданию — настоящему, взрослому свиданию, вот бы прийти в нежно-сиреневом (его любимый цвет!), до пят, легком и струящемся (его любимый фасон!).

На первое собеседование идеальным должно было стать серое платье с воротничком, с жемчужными пуговицами, деловое и элегантное, чтобы сразу видно было и ответственность, и стрессоустойчивость, и умение работать в коллективе, и что-там-еще-пишут-в-резюме. Но оно снова не успело.

И много, много еще было важный дней, которые неидеальная Агата проводила в неидеальных платьях.

Жизнь тоже была неидеальная. Казалось: вот еще немного, еще одна встреча, еще одно повышение, еще одно преодоленное препятствие — и курьер Мироздания наконец-то придет. И все сразу наладится.

Менялась мода и покрои, менялись требования работодателей и вкусы симпатичных мужчин. Агата копила днем усталость, а по вечерам — наброски платьев.

Однажды она сидела в кафе. Стоял теплый солнечный день, в кустах весело перекрикивались воробьи. Время от времени самые дерзкие подлетали к открытой веранде за оброненной крошкой. Агате хотелось взять молочный коктейль с клубникой, бросить воробьям кусочек булочки и смотреть, как они растаскивают его в разные стороны, топорща крылья. Но она не могла. Рядом сидел менеджер по развитию и перечислял новые рабочие планы. Менеджер был очень серьезным, планы и работа — тоже. Поэтому Агата цедила ненавистный кофе (молочный коктейль — это же несерьезно) и уговаривала себя, что эта встреча гораздо важнее каких-то там воробьев.

— … конференция состоится в середине сентября. На ней вы будете представлять…

— Но в середине сентября я взяла отпуск, — робко заметила Агата.

— Да? Пустяки, возьмете в ноябре.

— Но я хотела поехать на море…

— В ноябре море никуда не денется. Итак, вы будете представлять мой отдел. Я вышлю вам документы на почту завтра после трех. Да, обязательно ознакомьтесь с требованиями к форме одежды. В прошлом году многие сотрудницы проигнорировали требования, и в итоге не были соблюдены корпоративные традиции, что, конечно, отрицательно сказывается на уровне доверия нашей копании. Итак, платье должно быть…

Агата почувствовала, как в глазах слегка защипало, и позволила себе отвернуться. На секундочку. И вдруг увидела ЕГО. Это точно был он! В синей бархатной накидке, расшитой звездами. С коробкой, обитой синим бархатом, в руках.

Он шел прямо к ней.

Агата замерла, отставив в сторону чашку с недопитым кофе. Вспыхнувшая было радость уступила место обжигающе-горькой мысли: неужели все эти годы она ждала идеальное платье для вот этой вот дурацкой конференции?!

Менеджер по развитию замолчал на полуслове.

Курьер Мироздания подошел к столику и поставил перед Агатой ее посылку. Агата глубоко вдохнула (кто сказал, что это помогает успокоиться?) и решительно разорвала упаковочную ленту. Откинула крышку.

В коробке лежало платье. Глубокого зеленого оттенка — точь-в-точь под цвет ее глаз. Восхитительно мягкое. Красивое — но не вычурное.

Платье откровенно игнорировало последние модные веяния. Но Агата поняла с первого взгляда, что оно ей пойдет больше, чем любое дизайнерское творение с обложки журнала.

И самое главное — оно ей нравилось. Именно ей.

— Такой цвет давно никто не носит, — шепотом высказал менеджер по развитию. — И уж в любом случае для конференции это не подойдет…

Агата погладила платье рукой и впервые за долгое время улыбнулась — широко, от души.

— Знаете, я для нее тоже не подхожу. В сентябре я поеду в отпуск. И кстати, я из него не вернусь. Всего хорошего.

Она подхватила свою коробку и встала навстречу курьеру. Тот вынул из кармана старый пожелтевший бланк, заполненный ее собственным полудетским почерком.

— Принимаете заказ? Претензий нет? Тогда распишитесь, пожалуйста.

Агата поставила широкую летящую подпись и вернула листок.

— Извините, что так сильно задержался, — вздохнул курьер. — Видите ли, столько доставок… И некоторые распоряжения…

— Нет, знаете, вы как раз вовремя, — задумчиво улыбнулась Агата, поглаживая зеленую ткань. — Спасибо.

В тот же день она гуляла по парку, пила молочный коктейль и кидала воробьям крошки от булочки, совершенно не замечая восхищенных взглядов прохожих. Они, видимо, не знали, что зеленые платья уже не в моде.

Вечером Агата сунула руку в карман и обнаружила там билет на свое имя в маленький приморский городок. На вторую половину сентября.

Да, Мироздание явно знало, что такое идеальное платье.

***

Вскоре неподалеку от отделения Почты Мироздания открылось новое ателье.

— «Идеальное платье». Неужели вы так уверены в своих силах? — спрашивали посетители, заходя в него впервые.

Зеленоглазая хозяйка в ответ лукаво улыбалась.

Позже стали поговаривать, будто она знает какой-то особый секрет, но никому его не раскрывает.

Потому, наверное, и заказчиков принимает только поодиночке. В самом деле, всех остальных — родственников, супругов, подруг и прочих советчиков — Агата мягко, но непреклонно выпроваживала. Затем поворачивалась к неуверенно жмущейся посетительнице, теребящей в руках картинку из модного журнала.

— Ну, милая, что бы вы хотели? Нет-нет, это оставьте, — и журнал твердой рукой откладывался в сторону. — Вот, потрогайте ткани. Теперь посмотрите на цвета. Так, хорошо. А теперь давайте подумаем: чего бы хотели вы сами?

— Но в чем все-таки секрет? — допытывались довольные клиентки, в восторге вертясь перед зеркалом.

— В том, что некоторые вопросы стоит задавать себе не только в примерочной, — неизменно отвечала Агата и поглаживала краешек зеленого рукава.

На дальней полке стояла синяя бархатная коробка с эскизами. Но ее почти никто не замечал.

Решил поделиться этой историей и вами, так как уверен, что многие узнают в этих дикобразах и своих детей. Ну а кто не узнает - напишите историю именно про ваших. Это займет совсем немного времени.

Итак:

В одном дремучем и очень уютном лесу, где мох рос мягче пуховых подушек, а вековые дубы шептали сказки на ночь, жила семья дикобразов. Папа-дикобраз, мама-дикобразка и два брата. Старшего звали Колка, а младшего — Иголка.

Колка был уже совсем взрослым дикобразом, целых семи лет от роду. Его иголки на спине стали длинными, прочными, с красивыми черно-белыми полосками. Он очень гордился своей самостоятельностью. Колка любил мастерить из сухих веток хитроумные замки, собирать редкие синие ягоды на дальних полянах и читать толстые книги с картинками про дальние страны.

Иголка был младше на три года. Он был круглым, забавным малышом, чьи колючки еще напоминали мягкий подростковый пух. Но у Иголки была одна особенность, которая ежедневно превращала жизнь в их уютной норе в настоящий переполох. Он хотел делать абсолютно всё то же самое, что делал Колка. И обязательно теми же самыми вещами.

Стоило Колке устроиться на крыльце с любимой деревянной лошадкой, которую папа выточил ему из липы, как тут же прибегал Иголка.

— Отдай! Я тоже хочу играть в эту лошадку! — пищал младший брат, дергая Колку за лапу.

— Но у тебя же есть свой плюшевый мишка, Иголка! И деревянный зайчик у тебя есть, играй ими! — возмущался Колка, прижимая лошадку к себе.

— Нет, зайчик не такой! Лошадка лучше! Дай! — настаивал Иголка, и его маленькие носик смешно сморщивался.

Дело часто заканчивалось тем, что братья ссорились, сердито топали лапами и недовольно шуршали своими иголками. Маме приходилось вмешиваться, забирать игрушку и разводить братьев по разным углам норы. Колка сидел в своем углу, обиженно сопя: «Ну почему он не может оставить меня в покое? Почему ему нужно именно то, что у меня?»

История повторялась каждый день, и не только с игрушками. Если за обедом Колка выбирал себе самую большую и сочную спелую грушу, Иголка тут же бросал свое яблоко и тянулся лапками к груше старшего брата.

— Иголка, в корзине полно других груш, возьми себе любую! — вздыхал Колка.

— Нет, я хочу именно эту! Твою! — капризничал малыш.

Если Колка брал синий карандаш, чтобы раскрасить небо на своем рисунке, Иголке срочно требовался именно этот синий карандаш. Хотя рядом в коробке лежал точно такой же, совершенно новый и даже лучше заточенный. Младший брат сидел рядом, заглядывал Колке через плечо и ждал, пока тот выпустит карандаш из лап. А иногда просто выхватывал его.

— Ты несносный! — кричал Колка, бросая рисунок. — Ты просто делаешь всё мне назло! Хочешь всё испортить!

Иголка в ответ только шмыгал носом, обиженно поджимал лапки и уходил, унося с собой злополучный карандаш. Но стоило Колке занять себя чем-то другим, например, начать строить оборонительную крепость из сосновых шишек, как Иголка тут же бросал карандаш. Он прибегал и начинал брать шишки из кучи Колки, строя точно такую же стену прямо вплотную к стене старшего брата.

— Не трогай мои шишки! Иди найди свои! Весь лес завален шишками! — сердился Колка.

— Твои шишки правильные, а те плохие, — упрямо отвечал Иголка.

Колка чувствовал себя несчастным. Ему казалось, что младший брат просто забирает его свободу, его вещи и его личное пространство. «Он просто вредина, — думал старший дикобраз. — Специально выбирает то, что люблю я, чтобы меня позлить».

Наступила золотая осень. Лес окрасился в багряные и желтые цвета. Это было время, когда дикобразы делали последние заготовки перед долгой зимой и, конечно, играли в самые интересные осенние игры.

Особенно Колка любил мастерить самолетики из сухой коры березы. Он долго выбирал правильные, ровные кусочки коры, аккуратно обрезал их краем острой ракушки и прикреплял крылья из прочных дубовых листьев. Его самолетики летали далеко-далеко, подхватываемые прохладным осенним ветром.

В один из солнечных октябрьских дней Колка ушел на дальний край большой поляны. Там росла старая береза, у подножия которой всегда можно было найти лучшую кору. Колка устроился на большом теплом камне и принялся за работу. Он создавал свой самый большой и красивый самолет. Он назвал его «Гроза Ветров».

Конечно же, Иголка выследил брата. Он тихонько пробрался через заросли папоротника и сел на край камня. Колка сразу напрягся и прижал к себе березовую кору.

— Даже не думай, Иголка. Это моя кора. Я искал её всё утро.

— Я просто смотрю, — тихо сказал Иголка, сложив лапки на коленях.

Несколько минут царила тишина. Колка вырезал фюзеляж. Иголка сидел неподвижно, широко открыв глаза и почти не дыша, следил за каждым движением старшего брата. Как только Колка отложил в сторону готовое крыло из дубового листа, чтобы потянуться за сухой травинкой для связывания деталей, маленькая лапка Иголки тут же потянулась к крылу.

— Ну опять! — взорвался Колка. Он резко выхватил лист. — Ты можешь хоть раз в жизни не трогать мои вещи?! Сделай свой самолет! Возьми кору, возьми листья и сделай сам! Перестань забирать всё у меня! Ты мне надоел!

Колка выкрикнул это очень громко. Его колючки на спине встали дыбом, отчего он казался в два раза больше и грознее.

Иголка замер. Его маленькие черные глазки-пуговки наполнились крупными слезами. Они покатились по его пушистым щечкам, оставляя мокрые дорожки. Малыш не стал спорить, не стал кричать и топать лапами, как делал обычно. Он просто сжался в маленький колючий клубочек, тихонько всхлипнул, спрыгнул с камня и побежал в сторону густого малинника.

Колка остался один. На поляне стало очень тихо. Ветер шуршал листвой, самолетик «Гроза Ветров» лежал на камне почти готовый, но радости от этого Колка больше не чувствовал. В груди у него появилось какое-то неприятное, давящее чувство. Сердце застучало медленно и тяжело.

«Ну и пусть ушел, — попробовал успокоить себя Колка. — Зато теперь никто не мешает. Теперь это только мой самолет».

Он взял травинку, привязал крыло. Запустил самолетик. «Гроза Ветров» красиво взмыл в воздух, сделал крутое пике и плавно опустился в траву. Это был великолепный полет. Но Колке было скучно. Ему некому было показать этот полет. Никто не захлопал в ладоши, никто не закричал: «Ого, как высоко!»

Колка сел на камень и задумался. Он вспомнил, как Иголка смотрел на него минуту назад. В этом взгляде не было злости. В нем не было желания навредить. Там было что-то совсем другое.

Старший брат начал вспоминать и другие случаи. Вот они сидят за столом. Колка берет грушу, и Иголка берет грушу. Но ведь Иголка всегда ест её точно так же, как Колка — сначала обкусывает хвостик, а потом ест с правого бока. Вот Колка берет синий карандаш. Иголка забирает его, но что он им рисует? Он рисует точно такое же небо и точно такой же домик, как у Колки! И даже заборчик красит в те же три полоски.

Колка вспомнил, как неделю назад он учился прыгать через ручей. Он долго тренировался, разбегался и перепрыгивал. А Иголка сидел в кустах. Потом, когда Колка ушел, Иголка подошел к ручью и тоже начал разбегаться и прыгать, падал в воду, мок, но вставал и снова прыгал, шепча себе под нос: «Я как Колка, я сильный дикобраз».

Вдруг в голове у старшего брата словно зажегся яркий фонарик. Всё встало на свои места.

«Ох, — прошептал Колка, и его собственные иголки мягко опустились. — Он делает это не потому, что хочет меня разозлить. Он делает это потому... потому что он считает меня самым лучшим. Он хочет быть в точности как я».

Колка понял, что для маленького Иголки он, старший брат, был главным героем в лесу. Самым умным, самым сильным, самым умелым. Иголка забирал деревянную лошадку не ради игрушки — он хотел играть в «игру взрослого Колки». Он забирал тот же карандаш, потому что верил: именно этот карандаш делает рисунки такими волшебными, какими они получаются у старшего брата. Это была не вредность. Это была огромная, чистая и немного неуклюжая детская любовь.

Колке стало очень стыдно за свои злые слова. Он быстро вскочил с камня, поднял из травы «Грозу Ветров» и побежал к малиннику, куда скрылся младший брат.

— Иголка! — звал Колка, пробираясь сквозь ветки. — Иголка, отзовись! Извини меня, пожалуйста!

В самой глубине малинника, под старым поваленным деревом, сидел маленький серый комочек. Иголка до сих пор тихо плакал, уткнувшись носом в свои лапки.

Колка аккуратно подошел, сел рядом на сырую землю, совсем не заботясь о том, что испачкает свои чистые штанишки. Он мягко прикоснулся своим боком к боку брата. Дикобразы делают так, когда хотят показать, что они в безопасности и любят друг друга.

— Иголка, не плачь, — тихо сказал Колка. — Я был не прав. Я понял.

Малыш поднял заплаканную мордочку.

— Я просто... я просто хотел, чтобы у меня тоже полетел, — всхлипнул Иголка. — Как у тебя. Ты так красиво делаешь. А у меня коряво получается. И кора у меня ломается.

Колка улыбнулся и протянул брату свой лучший самолет:

— Держи. Это «Гроза Ветров». Он твой. Я дарю его тебе.

Иголка удивленно посмотрел на самолетик, потом на брата. Его глаза округлились:

— Мне? Самый настоящий? Твой?

— Наш, — поправил Колка. — А теперь пойдем обратно к камню. Я научу тебя выбирать самую крепкую кору. И покажу, как правильно привязывать дубовые листья, чтобы они не отваливались при сильном ветре. Хочешь?

Иголка мгновенно забыл про слезы. Он вскочил, бережно прижимая к груди березовый самолетик, и закивал головой так сильно, что его мягкие колючки забавно зашуршали.

— Хочу! Очень хочу, Колка!

Они вернулись на теплый камень. Весь оставшийся день Колка терпеливо и подробно объяснял Иголке все секреты мастерства. Он помогал ему держать ракушку, направлял его маленькую лапку, когда тот вырезал крылья. Иголка очень старался. Он повторял каждое движение старшего брата с величайшим вниманием.

К вечеру на камне стояли уже два березовых самолета. Они были похожи как две капли воды, только один был чуть-чуть побольше, а второй — капельку поменьше.

— Раз, два, три... Пуск! — скомандовал Колка.

Оба дикобраза одновременно взмахнули лапками. Два самолетика взмыли в золотое осеннее небо. Они летели рядышком, ловя крыльями последние лучи заходящего солнца, переворачивались на ветру и плавно, синхронно опустились на мягкий ковер из желтых листьев.

Иголка прыгал от радости и хлопал в ладоши:

— Смотри, Колка! Они летят вместе! Как мы с тобой!

Колка обнял младшего брата за плечи. Теперь, когда Иголка прижимался к нему, Колка больше не чувствовал раздражения. Он чувствовал гордость и теплоту. Он понял, быть старшим братом — это не значит просто иметь свои собственные вещи, которые никто не трогает. Быть старшим братом — это значит быть примером, вести за собой и делиться всем, что умеешь, с тем, кто любит тебя больше всех на свете.

С тех пор в норе дикобразов почти не слышны были ссоры. Конечно, иногда Иголка по-прежнему по привычке тянулся к вещи, которую брал Колка. Но теперь Колка не злился. Он просто улыбался, подмигивал младшему брату и говорил: «Хочешь такой же? Давай сделаем вместе!» Или просто делился, зная, что для счастья младшего брата нужно совсем немного — быть капельку похожим на своего любимого старшего брата.

Надеюсь, эта история порадует вас и напомнит о том, как важны терпение и понимание между близкими.

Вот такие дела, малята. А сегодня вечером, мы, пожалуй, будем слушать новую сказку про зверят, у которых что-то не получалось в их начинаниях, но они не сдавались, а шли к своей цели до конца. Ну или про тех, которым злая мама запрещала смотреть много мультиков, чему они были очень не рады. В общем, пространство для фантазии огромное. Выбирайте любую тему, которая подойдет именно вашим детям.

Всем удачи. Пусть Ваши дети растут здоровыми, сильными и, самое главное, счастливыми.