W.Postoronnim

— Дуры! — заорал он на все побережье. — Как не надо, так вы тут, как тут, а как надо, так губешки-то позакатали и рты свои болтливые хвостами позатыкали!

— Котик, не злись, — раздался из-под корней дуба хорошо знакомый Баюну голос. То был посланец Кощея — отрок (правду сказать, отроком он был уже лет триста и постоянное пребывание в пубертате ему порядком надоело) с увесистым свитком в руках.

Как потом рассказывал русалкам кот, он хотел было сожрать наглеца вместе со свитком, но природная любознательность победила.

— Что там у тебя? — кивнул он на свиток.

— Указ.

Кот сардонически усмехнулся.

— О переносе праздничных дней! — поспешил добавить отрок, убоявшись, как бы Баюн не сказанул чего, о чем все потом будут жалеть, и больше всего будет жалеть он, что не заткнул вовремя свои уши.

— Каком переносе? — продолжал ворчать волшебный кот.

— С сегодня на завтра! То есть Хеллоуина у нас не будет. Сегодня. А за то будет Диа де Муэртос. Завтра.

— Скелеты из земли полезут? — заинтересовался Баюн.

— Упыри и вурдалки точно ожидаются, — одними губами прошептал отрок.

Неизвестно, услышал ли кот эти тихие слова, но надо думать, что услышал. Иначе почему он немедленно принялся читать балладу Гете «Коринфская невеста» со всеми приличествующими немецкому романтизму подвываниями, вздохами и слезой в голосе?

— Вот я и говорю: нечисть они, по всем признакам. Во-первых, — он вновь принялся загибать пальцы. — Они — воплощение соблазна, с этими их, — кота передернуло, — грудями и волосами, и плечами, и... хвостами! — почти взвизгнул кот. — Во-вторых, они сребролюбивы. До крайности сребролюбивы! За бусики кого хошь продадут. — Нельзя было не согласиться с этими доводами кота. — А в-третьих, они ненавидят солнечный свет, как и положено порожденьям темной стороны природы! Думаешь, зазря они на дубу обитают? Они прячутся от лучей!

— Да неужто?

Кот восторженно взглянул на меня и продолжил (кота несло):

— Когда они в естественной среде обитания, их от света спасает толща воды. А здесь, на суше, они все время в укрытии! Волосы отрастили — специально, чтоб завешиваться ими! Венки плетут — опять же, чтоб тень создавать! Листьями дубовыми прикрываются не от стыда, как ты простодушно подумала, нет! От солнца!

— Ну, и в-четвертых, они дуры. Так же, как тела их избегают света небесного, так и мозг их избегает света разума, коий суть... — Тут кот чихнул, и что он сказал, было совершенно непонятно.

А переспросить я не успела, потому что известный песнопевец скуксил жалобную морду, замахал на меня обеими передними лапами и заныл что-то о том, что у меня в квартире кругом вирусы и бактерии, и столетняя пыль, и бензиновый смог с улицы, и вообще крайне нездоровая атмосфера для него, существа, привыкшего к экологически чистому Лукоморью. Продолжая ныть, он завернул в фольгу остатки творожного кекса с изюмом, затем залез в холодильник и сноровисто обыскал его, обнаружив и подтибрив четыреста граммов буженины, банку сардин в масле и упаковку миндаля в йогурте.

После чего немедленно исчез в портале, оставив меня размышлять, а является ли нечистью сам кот Баюн. Он, конечно, соблазнителен и сребролюбив, но, с другой стороны, совсем не дурак и непрочь погреться на солнышке.

В общем, противоречивая натура!

— Увлечь, — сказал он и издал призывный горловой мур-р-р-р, — и мы можем. И даже, мур-р-р-р-р, соблазнить.

Бессмертный старик не стал спорить.

— Ну, и что же крысолов, а то мы отвлеклись на бесполезные уточнения?

— Преинтересная была персона. С большим талантом и пониманием духовой музыки. Но также и с огромной любовью к наживе. И, разумеется, как всякий сребролюбец и вообще творческая личность, обидчив  и мстителен до крайности.

Я, бывало, говорил ему: послушай, Ферфюргаузен (имя у него было подходящее), не доведут тебя до добра твои привычки обирать нуждающиеся в помощи поселения до нитки. Прибьют и гвозди в пятки загонят, по старинному обычаю.

А он лишь усмехался, да прикуривал трубочку.

Думал я, что он плохо кончит, да нет, выкрутился!

— Каким образом?

— А он, вашество, навроде вас, бессмертным заделался. Заключил договор с каким-то бродячим чертом, каковых, как вы знаете, в немецких землях пруд пруди, и договорился о том, что до самого страшного суда не помрет. А он им за то будет поставлять должное количество самым добросовестным образом соблазненных душ в год.

— И что, неужели удачно устроился?

— Да почти, как ты, вашество. Знай себе меняет личины, да процветает. Последние годы искусственным интеллектом занялся. С большими прибылями, как в денежном, так и в душевом выражении. Я вот думаю, вашество, он, пожалуй, побогаче тебя будет.

В глазах Кощея промелькнуло нечто, но даже волшебный кот не смог опознать, что испытал повелитель тридесятого: сомнение? удивление? удовлетворение? презрение? Да что гадать, все равно не догадаешься. Тем более, что сказал он вот что:

— Я уверен, что когда придет пора,  смогу погасить все свои обязательства. А этот твой, гамельнский, может сказать о себе то же самое?

— Пожалуй, что и не может, вашество.

— Ну, и черт с ним!

— Да! — вскричал кот и распушил хвост, — зима с ее стужей и белизной совсем близко, мы чувствуем ее хладное дуновение в каждом порыве ветра. — Тут надо заметить, что зима в тридесятом довольно мягкая и снега там, как я вам рассказывала раньше, не видят годами и даже десятилетиями. — Скоро, скоро наступят долгие декабрьские ночи, и в объятьях пушистого пледа будем мы сидеть у печи, ворошить уголья кочергой, пить теплый грог и хрустеть поджаристыми шкварками... — Баюн не удержался и сглотнул слюну. — И что же вы думаете, девы, будем мы вспоминать? Не весну ли с ее любовной лихорадкой, не лето ли с его ярким солнцем, не весну ли и лето нашей жизни, увы, тоже покинувшие нас, так скоро, так непоправимо! — Кот взглянул на русалок: сущеглупые девы, будучи вечно юными, ничего не поняли в его речах, но почтительно улыбнулись в ответ.

— Эх! Ну перед кем я мечу бисер? Вы ведь только и можете, что хихикать да волосы расчесывать. Красотки вы мои пухлогубые! — Кот явно хотел сказать другие слова, пообиднее и покрепче, но милые наивные личики морских дев, их широко распахнутые голубые глаза и беззащитные обнаженные плечи, мелькавшие среди побуревшей листвы... Ну, что сказать! Милосердие было отнюдь не чуждо лукоморскому сказителю, и посещало его не реже, чем приступы словоблудия.

— Ты, что ль, хихикала? — спросил он добродушно первую попавшуюся красавицу. Та зарделась и кивнула. Кивкам ее — как хорошо знал Баюн — доверять не стоило: память у русалок была девичья. — Следующий раз отберу бусики, — пригрозил он беззлобно. Морская дева еще раз кивнула, но ни следа заботы или огорчения не было заметно на ее гладком лице — она явно не верила в такую жестокость волшебного кота.