W.Postoronnim

— А печень потом не прихватит? — не то с отеческой заботой, не то со злорадством осведомился Кощей.

Кот сделал вид, что раздумывает, с минуту сосредоточенно изучал кремовую глянцевую поверхность сливок, а потом осушил кружку одним махом и энергично заявил:

— Нет, Вашество! Печень прихватывает только у аскетов.

Бессмертный старик усмехнулся и, решив про себя не спускать на этот раз дерзость наглому песнопевцу, настоятельно порекомендовал тому объяснить своё утверждение, приведя доказательства.

— А и приведу! — сытого кота было уже не остановить. — Аскет, как таковой, мало ест, мало спит, пьет одну воду и с дамским полом не общается. А все это потворствует застою различных соков в организме, а, следовательно, накоплению желчи, как в переносном смысле, так и в прямом. Печень же, как известно, прежде всего страдает от обилия токсинов, перерабатывать кои и есть её наиглавнейшее назначение.

— Впрочем, некоторые ученые считают, что нельзя пренебрегать и ее кроветворной функцией. Но, замечу я, и в этой функции печень аскета не преуспеет, так как вырабатывать кровь тоже надо из питательных веществ, а именно их-то у оного субъекта наблюдается решительный недостаток!

— Таким образом, видим мы, что во всех своих функциях несчастный орган бывает ущемлён, от чего страдает, истощается и начинает беспокоить своего носителя — уже упоминаемого ранее аскета. —  Тут кот остановился отдышаться и бессознательно стал шарить вокруг себя лапами, явно ища чего-нибудь подзакусить.

— Вон, еще сырники в миске, да под салфеткой с дюжину расстегаев осталось, — помог Баюну бессмертный старик. Видно было, что Кощей совершенно уже простил мерзавца.

Кот скосил глаза, но сырников и расстегаев трогать не стал, а закончил свою речь таковыми словами:

— Кроме того, состоя на службе Вашества, я обязан заботится о состоянии всего принадлежащего Вашеству имущества, в том числе не забывая о себе. А посему регулярно прохожу полный медицинский осмотр и при необходимости принимаю очистительные средства.

— Да уж, клистир тебе иногда не помешает, — тихо сказал властелин тридесятого, и слова эти указали Баюну на то, что, хотя он и прощён, но дерзость его еще долго не будет забыта. Но кот тут же легкомысленно решил, что уж с этим-то справится.

Лукоморский сказитель вообще был уверен, что для него нет невыполнимого.

Да и Юрген этот надоел порядочно колдунье. Каждый год и не одна девка в городе, да так он спортит их всех, если уже всех не попортил. ПоэтомуАлая ничего конкретного обещать не стала, а только сказала:

— Жди! Всё будет!

И, действительно, всё стало. Уж не знаю, пришлось ли вынимать след, наводить порчу, и всё прочее, но с сыном бургомистра приключилось странное. Мужской его орган перестал реагировать на всех девок и баб в городе. Даже на срамные сны перестал реагировать. Оживал он только в присутствии пухленькой служанки, да как оживал! Просто рвался из штанов.

Тут, конечно, такое дело. Порча налицо. И надо бы схватить ведьму, пытать и добиться признания, а потом сжечь. Но... А вдруг сила и после этого не вернется? То есть чувствовал он, что точно не вернется. А тут она рядом — мягонькая такая, аппетитная, на мордашку ничего себе, пироги печет духмяные и глаза держит низко, покорно.

В общем, обженились. Создали крепкую семью. А что первый ребенок родился малость раньше срока — так это так, обычное дело. Часто такое случается. Ничего страшного!

Те, кому советовали Алую и кто в страхе, тревоге и сомнениях приходил к ней, бывали сбиты с толку, встречаясь взглядом с ее не то серыми, не то зелеными, не мутными и не ясными, совершенно ничего не выражавшими глазами.

— Индо оторопь меня взяла, бабоньки, как она на меня взглянула! Чисто лягва!

— Говори, говорит, зачема ко мне припожаловала. А я так степенно, по делу то ись, начинаю ей объяснять. Так мол и так, дескать, живем с мужем душа в душу семнадцать годов, а тут что-то зачудил он.

— Загулял, что ли? — Ну, загулял, не загулял, тебе, то ись, какое дело? Твое дело помощь предоставить.

— С кем загулял? Сама не видела, а люди бают, что заглядывает к вдове с выселок. И на что позарился! Ни кожи, ни рожи, ножонки тощие, плечи костлявые, одно и есть — коса. Да и ту я повыдергаю, как ись, повыдергаю!

— Дале слушать не стала, принялась что ни попадя в котел швырять. Старху я натерпелась тут, бабоньки! Одно швырнеть — пар синий повалит, другое швырнёть — туман поднимется, да не простой, а что пахнет не то лавандой, не то сиренью. Третье швырнёть — кипяток успокоится, и точно гладкое зеркало лежит. А она в него прям руку, то ись, сует. И не обварилася рука-то! Как была беленькая и гладкая, так и осталася! Гляжу, а на руке — кольцо. Надень, бает, мужу своему на средний палец правой руки, век он при тебе будет.

— Ну, надела. И точно, сидить со мной, как привязанной. Чтобы в кабак или за ворота с мужиками на гулянку — ни-ни! Да недолго я радовалась, бабоньки. Еще месяц не кончился, как мне поперек горла это стало. Муж мой, значить, из дома ни ногой, и я сиди с ним. И кто из нас после этого привязанной?

— Помаялась я так, помаялась, да и забрала кольцо у свово, то ись. Отнесла обратно, да, дура такая, принялась деньги с Алой обратно требовать. Как знашь, баю, а хошь половину вертай обратно! Не по нутру мне твое ведовство. Слова не сказала, вернула, только глаза у ей стали еще больше на лягву похожи.

— Ох, я дура, бабоньки! Вертаюсь домой, а мой-то за дверью в сараюшке на крюке висит. Вот как оно бывает! Семнадцать лет прожили душа в душу, а он взял и повесился!

Мне нечего добавить к рассказу несчастной дуры. Разве только одно. Когда ты живёшь долго, жить можно только двумя способами. И ни один из этих способов не милосерден.

А кстати, что расскажет им Алая в этот раз?

Историю о розовой собачке и  ее необыкновенном нюхе? О той самой собачке, которая при виде забеременевшей незамужней девки делала на нее стойку, а потом бессовестно обоссывала забор ее дома? Розовой, кстати она была, потому что была лысой, но это уже другая история.

А может быть, побывальщину о старом солдате, который требовал от Алой, чтобы она вычеркнула из его памяти глаза всех убитых им на войнах людей? «Смотрять и смотрять! А чаво им смотреть? Им ляжать полагается!». Алая выполнила его просьбу за мерку серебра, а то, что он потом леденел от ужаса, когда в ночи в двери его снов стучали безглазые молчаливые покойники... Но это уже другая история.

А, может быть, веселую байку про похотливого мельника, который хотел взобраться (ишь чего удумал, срамник) на саму старшую дочь марк-графа, Прекрасную Даму всех рыцарей графства, чью чистоту и девство готовы были защищать с оружием не только рыцари, но и крестьяне? После долгих уговоров, правда, он удовольствовался огненноволосой и белокожей дочерью нотариуса. Она была девка — огонь, и куда до нее марк-графине, будь она трижды девственница! Потом, правда, она удрала от мельника с проезжим купцом (или с проезжими купцами?). Но это уже другая история.

Да, много чего случилось с Алой за прошешие с предыдущей встречи с коллегами двенадцать лет! Так что, если подумать, одинокой она эти годы не была. Да и одной не была тоже — вон она, хитроглазая лисичка, доела куриные потрошка и жмется к ноге, выпрашивает ласки.

Да, даже дикая животина иногда хочет побыть с человеком. Но это уже другая история.

И вот прослышал обэтом удивительном разбойнике-философе один святой отшельник, и загорелся в душе своей обратить его к добродетели и призвать к раскаянию.

Пришел и стал жить рядом. Сидел вместе с ним в засаде, наблюдал, как он грабит обозы, не без интереса следил за схватками с богатыми рыцарями, осуждающе качал головой, пока насиловали хорошеньких путешественниц. И, конечно, лежал рядом и смотрел в небо.

Пытался по началу проповедовать, но разбойник выразительно положил руку на палаш и сказал:

— Слышь, не отсвечивай  своей святостью...

И отшельник отошел в тень. Надеялся он, что своей благочестивой жизнью он покажет пример грешнику: постился изо всех сил, молился по девять раз на дню, и еще два раза вставал на бдение среди ночи, лечил раненых и болящих, ухаживал за разбойничьими лошадьми, варил особую пряную похлебку на семи травах и даже  приспособился гнать можжевеловую водку, когда в долгие зимние месяцы отряд скучал без дела, - в общем, все его дни проходили в беспрестанном труде.

Разбойник-философ глядел на него философски, то есть признавал его полезность для шайки и смеялся над его проповедническими порывами.

Окончилось же все так. Однажды шайка нарвалась на хитрого богатого рыцаря с дополнительным скрытным отрядом сопровождения,и часть из нее  перебили, а часть, в том числе главаря и так и не обратившего его к свету отшельника, захватили в плен и предали королевскому суду. Суд в те поры был скор и приговорил первого к колесованию, а второго — к повешению.

— За что? — рыдал святой муж. — Я не разбойничал, не насиловал, не грабил!

— За компанию, — снизошел до ответа судья, и добавил в назидание народу:

— За дурную компанию.