W.Postoronnim

— Для разумного существа ставить на первое место пищу — значит уподобляться зверям и птицам, то бишь, тварям безмозглым!

Это раз.

Многие, да почти все, религии практикуют воздержание от еды, всяческие посты, вегетарианство и т.п. А ты своим высказыванием их оскорбляешь! А это уже подсудное дело! Тут мы, кстати, затрагиваем и рациональность.

Это два.

Ну и, как поэт, как тонкий знаток душ, ты должна же понимать, что плотские радости — ничто по сравнению с радостями, которые приносят вдохновение, полет мысли, общение с равными с тобой по духу и интеллекту, наконец!

Это три. -

Говоря всё это, кот открывал створки всех шкафов, которые нашел в моем номере, и даже залез в холодильник. Там он обнаружил полкило черешни и коробочку печений — орешков со сгущенкой. Фруктов кот не ест, но печенья в мгновенье ока скрылись в его бездонной пасти.

— Кот, — сказала я с торжеством, — у тебя сдобные крошки в брылях застряли!

— Плохо ты принимаешь гостей, — парировал он. Вообще лукоморский сказитель за словом в карман не лезет — тут он и рационален, и профессионален и конфеционален, что бы вы под этим словом ни понимали. — А над мыслью подумай ещё. Переформулируй как-нибудь.

И я осталась думать. А кот исчез.

В общем, так много болтали глупые недальновидные юнцы, что молва о чудесной девушке дошла до самого местного божка. Кем он был и в каком родстве находился с грозным Кронидом — я не знаю. Могу рассказать о нем только, что был он буен нравом и влюбчив.

Итак, прослышав про мастерицу-красавицу, обернулся он стрижом и влетел прямо в ее двор. Она была там — мяла длинные льняные волокна, чтобы потом спрясть их и соткать тонкую ткань. Стоял жаркий день, какие часто бывают в конце лета на побережье Ионического моря, и дева разгорячилась и сбросила верхние одежды, оставшись в одной рубашке. Голые сильные руки, ритмичные движения и запах разгоряченного тела так возбудили божка, что, как был, в виде стрижа, он бросился на грудь красавицы. А та, недолго думая, схватила надоедливую птицу да и свернула ей голову.

Бог, конечно, не умер. Но вмиг протрезвел от своей нарождавшейся любви и воспылал гневом.

— Да будет отныне твоя красота столь же смертоносна, сколь притягательна! — крикнул он в гневе и оборотил красавицу в цветок ландыша.

Да, так оно и было. Но, как я уже говорила, древние греки не знали воздержания. И в тот день, когда случилась вся эта история, они дружно перепились старого вина (по весьма достойному поводу — нужно было освободить сосуды под грядущий молодой напиток), а когда проспались и взглянули трезво на мир, поняли только, что дева пропала.

А, поскольку стоял август и ландыш, естественно, давно уже не цвел, то никто и не обратил внимания на невзрачную траву, невесть откуда появившуюся в округе. И на следующую весну, плененные уже другой юной красоткой (и рукодельницей) они не узнали в ароматах нового цветка запаха той, которую так еще недавно любили.

Яга скукожилась и заныла:

— Мы чего... Мы, то ись, ничаво, — в голосе тридесятской оппозиции зазвучали простонародные нотки, — мы, то ись, только того этого, но чтобы этого того, то не в жись!

Последовал длинный допрос, по результатам которого выяснилось, что бабка спёрла палаш у одного из тридцати трех богатырей, переплавила его на котёл, и, поскольку палаш был не просто так, а самотык, то и котёл вышел не просто так, а самовар. В этом самоваре бабка наварила зелья невидимости и принялась шастать, подслушивать, подглядывать, тырить все, что плохо и неплохо лежит, особенно золотые рублёвики, а кот Баюн её вынюхал и поймал хорошо поставленным ударом когтистой лапы. Причём, как уверяла старуха, сделал это весьма неуважительным и даже, можно сказать, поносным способом. В доказательство бабка достала из недр своей изношенной юбки другую, еще более изношенную и , прямо скажем, превращенную в совершенные лохмотья, юбку. Тряся этим предметом не то одежды, не то ветоши перед носом у правителя тридесятого, она громко возглашала, что бабушку обидели, лишили последнего имущества, обокрали, опозорили, оболгали и обесчестили.

Голос старухи постепенно переходил на ультразвуковой визг, и расторопный отрок, присутствовавший при сем разговоре в целях стенографирования и внесения в анналы, дабы избежать потери сознания, достал из специальной коробочки восковые пробки и заткнул уши.

Кощей же слушал, как ни в чем ни бывало, и согласно кивал головой. Яга, видя это кивание, как-то сникла, засбоила и, наконец, смолкла. Кощей в очередной раз кивнул, и отрок принялся записыватьочередной указ.

— Украденное вернуть. Подслушанное забыть. Котёл-самовар переплавить обратно в палаш-самотык. И выдать бабке сменную понёву из казенных складов. Полотняную.

— А кота? — с надеждой спросила Яга.

— А кота наградить за бдительность.

Галантная история о красавице, злобной мачехой угнетаемой, ее добросердечной фее-крестной и изящнейшей туфельке, из отборного хрусталя выделанной.

Повесть давних дней об ужасающих обычаях старины, которые, к счастью, совершенно изжиты ныне, а именно о брошенном родителями в глухом лесу малолетнем сыне и о том, как он, только на младенческий ум свой полагаясь, сумел злющую беззаконную ведьму погубить и состояние себе добыть.