ReyLee

— Что Колобок? Я Колобок. Дальше что?

Баба переглянулась с дедом.

— Тебя видели, — сказала баба. — Тебя видели, как ты заходил к Зинаиде во двор.

— Заходил.

— Зачем?

— Шёл мимо. Калитка была открыта. Зашёл.

— А обратно?

— Обратно вышел.

— А Муська?

— Муська лежала на крыльце. Я с ней поздоровался. Из вежливости.

Дед стукнул кулаком по столу. Колобок подпрыгнул на сантиметр и снова улёгся.

— Колобок, — сказал дед потвёрже, — ты в дом заходил.

— В какой дом?

— В Зинкин.

— А свидетели кто?

— Петровна.

— Петровна, — сказал Колобок, — в прошлом году утверждала, что у неё на чердаке живёт водолаз. Это надёжный источник?

— Про водолаза она потом сказала, что пошутила.

— Удобно, — сказал Колобок. — Сегодня пошутила, завтра нет.

— Колобок, — вмешался дед, — ответь прямо. Ты заходил в дом к Зинаиде?

— Дед, давай рассуждать. Я круглый. Кошка беременная. По-твоему, тут есть связь?

— Есть, — сказал дед.

— Какая?

— Не знаю. Но есть.

— Это не аргумент, дед.

Баба села. У неё начинали уставать ноги.

— Колобок, — сказала она устало, — котов в дом не пускают. Никаких. Зинаида следит. Ты единственный, кого видели рядом.

— Я не кот.

— В этом и проблема.

— Это не проблема, — сказал Колобок. — Это алиби.

Дед посмотрел в окно. Во дворе пробежала курица. Дед вернулся к Колобку.

— Колобок. Ты что, хочешь сказать, что у Муськи будут котята... от тебя?

— Я ничего не хочу сказать, дед. Я отказываюсь от любых утверждений. Я просто лежу.

— Но котята-то будут.

— Котята будут от кота, — сказал Колобок. — Это базовое.

— А кота не было.

— Это задача со звёздочкой. Не мучайте меня.

Дед достал платок и вытер лоб.

— Колобок, ты ведёшь себя подозрительно.

— Дед, я лежу на табурете. Это самое неподозрительное поведение в мире.

— Слишком неподозрительное.

— А, — сказал Колобок, — значит, теперь и спокойствие улика. Замечательно.

Баба пошла к печи и зачем-то её потрогала. Печь была холодная. Баба вернулась.

— Колобок, — сказала она, — признайся, и мы тебя простим.

— В чём признаться?

— В том, что ты ходил к Муське.

— Я уже сказал, что ходил. Здоровался. Из вежливости.

— В дом.

— В дом нет.

— А Петровна говорит, что да.

— Петровна, — сказал Колобок, — в прошлом году...

— Про водолаза мы помним, — перебил дед.

— А я напомню. Чтобы вы не забывали, с кем имеете дело.

Дед и баба замолчали. Колобок лежал. Где-то за окном промычала корова.

— Хорошо, — сказал дед. — Допустим, ты не заходил. Тогда объясни одно. Почему Муська теперь сидит у нашей калитки?

Колобок чуть повернулся.

— Сидит?

— С утра. Не уходит.

— Может, она хочет поговорить.

— С кем?

— С вами. Со мной. Со всеми сразу.

— Колобок.

— Дед.

— Колобок, она беременная и сидит у нашей калитки.

— Это её выбор. Я уважаю.

Баба вздохнула. Она вздыхала уже минут двадцать.

— Слушай, — сказала она, — даже если предположить невозможное... ну, чисто гипотетически... как это вообще?

— Недооценка.

— Значит, признаёшься?

— Нет.

Через месяц Муська родила четверых. Милых таких. Через несколько недель трое уже ходили. И только один — кувыркался.

Колобок смотрел на него из окна. Рядом стояла Баба.

— Всё-таки, недооценка.

Колобок не ответил. Просто соскочил с подоконника и подкатился к двери.

— Ты куда теперь собрался?

— Надо кое-что проверить.

— Говори, куда собрался!

— К Петровне.

Больше рассказов на дзен

Иван понёс. Лягушка плыла впереди него в банке, как адмирал на флагмане.

Гинеколог Тамара Степановна оторвалась от карточки и посмотрела на банку. Потом на Ивана. Потом снова на банку.

— Добрый день, — сказала лягушка. — Прошу прощения за форму прибытия, но муж настоял на банке. Я предлагала ведро, в ведре просторнее, но Ваня сказал, что в ведре несолидно. Ваня у меня вообще щепетильный к форме.

Тамара Степановна сняла очки. Протёрла. Надела.

— Присаживайтесь, — сказала она машинально, потому что за двадцать восемь лет практики это слово вылетало само, независимо от того, кто перед ней.

— Спасибо, я постою, — ответила лягушка. — Точнее, поплаваю. Ваня, поставь банку на стол. Только ровно. Ваня, я сказала — ровно. Ваня.

Иван поставил банку и сел на стульчик. Сложил руки на коленях. Смотрел в пол.

— Фамилия?

— Дурак, — сказала лягушка. — Это по мужу. Девичью я опустила, она у меня сложная, через дефис, а в карточках всё равно перевирают. Будем как Ваня.

— Имя?

— Василиса Премудрая. Можно без «Премудрая», в анкетах не помещается.

Тамара Степановна записала. Рука действовала отдельно от головы, и это её спасало.

— Жалобы?

— Жалоб как таковых нет, — сказала лягушка. — Есть состояние. Состояние я бы охарактеризовала как «приятное и ожидаемое». Я беременна, Тамара Степановна. Мы пришли становиться на учёт.

— Беременны.

— Беременна.

— От кого?

В кабинете повисла пауза. Иван втянул голову в плечи. Лягушка медленно повернулась к нему всем корпусом и посмотрела долгим многозначительным взглядом. Иван покраснел до корней волос.

— От мужа, естественно, — сказала лягушка. — Я, Тамара Степановна, женщина старого закала. У меня других вариантов нет и не предусмотрено.

— Я понимаю, но…

— Что «но»? Тамара Степановна, я вас умоляю. Ваня у меня мужчина серьёзный. Ваня у меня — и это я говорю не как жена, а как объективный наблюдатель — мужчина, на которого можно положиться во всех смыслах. Во всех. Вы понимаете, о чём я.

— Лапонька, — пискнул Иван.

— Молчи, Ваня. Я разговариваю с врачом.

Иван замолчал.

— Я к чему это говорю, Тамара Степановна. Я это говорю к тому, что у Вани, при всей его внешней простоте, есть внутренний стержень. И этот стержень, как бы это сформулировать поделикатнее…

— Не надо деликатнее, — быстро сказала Тамара Степановна.

— Хорошо, не буду. Скажу прямо: Ваня справился. Ваня справился там, где не справлялись поколения царевичей. Поколения, Тамара Степановна. Я была лягушкой одиннадцать лет. За одиннадцать лет ко мне в болото приходило, не побоюсь этой цифры, сорок шесть кандидатов. Сорок шесть. Все с луками, все с гербами, все с амбициями. И ни один не справился.

— Лапонька, ну зачем.

— Ваня, помолчи. Сорок шесть, Тамара Степановна. И тут приходит Ваня. Без лука. Без герба. С одной только стрелой, и ту, честно говоря, он запустил случайно, целился в утку. И вот результат.

Лягушка деликатно указала лапкой на собственный живот. Живота не было видно, потому что она была лягушкой, но жест был понятен.

— Так почему вы не превратились? — спросила Тамара Степановна. Сама не поняла, как этот вопрос вырвался. Сказался стаж.

— А зачем? — удивилась лягушка.

— Ну, обычно… по сюжету…

— Тамара Степановна, давайте начистоту. Превращение в царевну — это что? Это, по сути, награда мужу за то, что он не разочаровал. Так?

— Допустим.

— А Ваня меня не разочаровал. Ваня меня, наоборот, очаровал. И превращаться в царевну — значит обесценить Ванин подвиг. Мол, ты молодец, держи блондинку, лягушка тебе больше не нужна. А я так не могу. Я женщина принципиальная.

— Лапонька…

— Ваня, я последний раз прошу. Дай я с врачом договорю.

Иван закивал и снова уставился в пол.

— Кроме того, — продолжила лягушка, — представьте чисто бытовую сторону. Я превращаюсь в царевну. Прихожу в Ванину избу. Что я там буду делать? Ставни у нас перекошены. Печь дымит. Корова одна, и та с характером. Царевне там делать нечего. А лягушке — в самый раз. Я и в кадке поплаваю, и комара поймаю, и Ване настроение подниму. Все при деле.

Тамара Степановна записала в карточку «многоплодная». Потом дописала «вероятно». Потом дописала «очень».

— Срок?

— Около двух недель, — сказала лягушка. — Считаю с четверга. В четверг Ваня вернулся с покоса. Дальше, я думаю, подробности излишни.

— Излишни, — согласилась Тамара Степановна.

— Ваня, кстати, — лягушка снова повернулась к мужу, — расскажи Тамаре Степановне, как ты вернулся с покоса.

— Лапонька, не надо.

— Надо, Ваня. Врач должен знать анамнез.

— Ну, вернулся.

— И?

— И всё.

— Ваня у меня скромный, — пояснила лягушка Тамаре Степановне. — Это, между прочим, редкое качество. Большинство мужчин на его месте уже бы пол-села оповестили. А Ваня молчит. Ваня у меня — кремень. Я бы даже сказала, гранит. Если бы граниту было свойственно краснеть.

Иван покраснел сильнее.

— Ставим на учёт, — сказала Тамара Степановна.

— Ставьте, — кивнула лягушка. — И, Тамара Степановна, у меня одна просьба. На УЗИ запишите нас пораньше. Не из любопытства, а из соображений хозяйственных. Если будет больше тысячи, Ване придётся достраивать сарай. А лес сейчас сырой, ему сохнуть три недели.

— Запишу.

— И ещё. Витамины выписывайте человеческие. Я их всё равно пью. Лягушачьих нет в природе, а если бы были, я бы их не пила из принципа.

— Из какого принципа?

— Из принципа достоинства, Тамара Степановна. Я, может, и в банке, но я Премудрая. Это, знаете ли, обязывает.

Иван взял банку. Прижал к груди. Аккуратно, чтобы не взбалтывать. Лягушка устроилась поудобнее.

— До свидания, — сказала она. — Ваня, дверь.

— Открываю, лапонька.

— И не «лапонька».

— Прости, Василисонька.

— Так лучше.

Они вышли. Тамара Степановна посидела минуту, налила воды из графина, выпила. Налила ещё. Потом взяла карточку и в графе «отец ребёнка» твёрдой рукой написала: «Дурак И».

— Ты курил?

— Нет.

— А почему пахнет?

— Я проходил мимо.

— Мимо кого?

— Мимо запаха.

— Запах сам по себе не стоит на улице, Буратино.

— Этот стоял.

Папа Карло встал, прошёлся до окна, вернулся обратно. Буратино за это время не моргнул.

— Скажи честно. Ты курил?

— Я деревянный.

— И что?

— Я бы загорелся.

— Сигарета не зажигает того, кто её курит, Буратино.

— А меня бы зажгла.

— Допустим. Но ты пахнешь так, как будто курил.

— Я пахну так, как будто рядом курили.

— Кто?

— Не знаю их.

— Их?

— Его.

— Кого?

— Прохожего.

Папа Карло потёр переносицу. Буратино переступил с ноги на ногу.

— Буратино. Если ты сейчас скажешь правду, я не буду ругаться.

— А если совру?

— Тогда буду.

— А если совру, но красиво?

— Это всё равно ложь.

— Но красивая.

— Буратино.

— Хорошо. Я скажу правду. Я не курил.

— Это не правда.

— Откуда ты знаешь?

— От тебя пахнет.

— Мы уже это проходили.

Папа Карло снова сел. Он чувствовал, что разговор движется по кругу, и круг этот сужается, но не туда, куда ему хотелось.

— Кто тебя угостил?

— Меня никто ничем не угощал.

— Сигаретой.

— Сигаретой тем более.

— Мальвина?

— Мальвина не курит. У неё бантик.

— А Пьеро?

— Пьеро плачет. От слёз сигарета гаснет.

— А лиса Алиса?

— Лиса Алиса берёт, но не даёт.

— А кот Базилио?

— Кот Базилио слепой. Он бы мимо рта пронёс.

— А Тортилла?

Буратино моргнул.

Папа Карло заметил, что Буратино моргнул, и Буратино заметил, что папа Карло заметил.

— Тортилла, — сказал папа Карло.

— Что Тортилла?

— Это она.

— Тортилла старая.

— Старая, а курит.

— Она не курит. Она угощает.

— Себя?

— Меня.

— Сколько раз?

— Семь.

— Семь.

— Они были тонкие.

Папа Карло посмотрел на Буратино так, как смотрят на сына, который только что в одном предложении употребил слово «тонкие» применительно к сигаретам Тортиллы.

— Буратино. Сегодня — сигарета. Завтра — она уложит тебя к себе в панцирь.

— В панцирь?

— В панцирь.

— Вдвоём?

— Это не вопрос размещения.

— А мне кажется, вопрос.

— Это вопрос обязательств.

— А что там за обязательства?

— Все.

Буратино задумался. Папа Карло принял это за раскаяние. Это было не раскаяние.

— Папа Карло.

— Да.

— А панцирь тёплый?

— Буратино.

— Я про сырость спрашиваю. Дереву вредно.

— Ты не про дерево спрашиваешь.

— А про что?

— Про Тортиллу.

— Я не про Тортиллу. Я про панцирь.

— Это одно и то же.

— Папа Карло, ты путаешь жилплощадь и хозяйку.

Папа Карло открыл рот и закрыл обратно. Буратино смотрел на него ясными глазами человека, у которого внутри уже всё решено.

— Буратино. К пруду больше не подходишь.

— Хорошо.

— И сигарет не берёшь.

— Хорошо.

— И с Тортиллой не разговариваешь.

— А если она первая?

— Тем более.

— А если она шёпотом?

— Буратино.

— Я уточняю акустику.

Буратино надел шапочку и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Папа Карло.

— Что.

— А если я пойду не к пруду, а просто погулять, и пруд случайно окажется по дороге?

— Это считается.

— А если я пойду в другую сторону, а земля круглая?

— Буратино.

— Я уточняю географию.

Он вышел.

Папа Карло подошёл к окну. Буратино шёл по улице в сторону пруда — не торопясь, обстоятельно, расстёгивая на ходу верхнюю пуговицу курточки, как человек, который идёт не курить.

Больше рассказов на дзен

Оператор сделала паузу.

— Сэр, вы сейчас в безопасности?

— Я-то в безопасности. А вот Элис нет. Её там собаками травят. И зомбями. Дайте мне адрес.

— Адрес чего?

— Корпорации Амбрелла. Я к ним поеду.

— Сэр, корпорация Амбрелла — это вымышленная организация из фильма.

Добрыня помолчал.

Поправил ветку на коленях.

— Девушка. Я вам по-русски говорю. Я её видел. Она там одна. С пистолетом. Против целой армии.

— Сэр…

— Я понимаю, вы по протоколу. Соедините со старшим.

— Сэр, я не могу соединить вас с организацией, которой не существует.

— А Элис существует?

— Элис — это персонаж.

— Вот именно. Персонаж. Живая душа. И её там мучают уже четвёртый фильм подряд. У меня сосед сказал, что и пятый есть. И шестой.

Оператор что-то набирала на клавиатуре.

— Сэр, могу я узнать ваше имя?

— Добрыня. Никитич.

— Простите?

— Никитич. По отчеству.

— Сэр, вы принимали сегодня какие-либо медикаменты?

— Я принимал решение. Решение помочь.

Он встал с дивана. Ветка качнулась.

— Видите ли, девушка. У меня тут орешник. Я его сам срезал. Утром. Для веника, думал. А оказалось — для дела.

— Сэр, орешник?

— Орешник. Дерево такое. Растёт у меня за домом.

— И что вы планируете с ним делать?

— Бить буду.

— Кого?

— Корпорацию. Я в окно зайду, найду главного по зомбям, и буду его прутом охаживать. Пока не отпустит Элис.

Оператор отложила гарнитуру. Потом снова взяла.

— Сэр, я обязана уточнить. Вы угрожаете применить насилие к сотрудникам несуществующей корпорации?

— Я угрожаю орешником. Это народное средство. От нечисти и от корпораций.

— От корпораций?

— У меня бабка так свёкра учила. Прутом. Он потом тридцать лет смирно жил.

— Сэр…

— Орешника на всех хватит. У меня его за домом — гектар. Я и на Амбреллу нарежу, и на этих, как их, Тираньих сыновей.

— Тиранний.

— Что?

— Тиранний сыновья. Tyrant. Это монстр такой в игре.

Добрыня замолчал.

Он подвинул ветку поближе.

— Девушка. А вы откуда знаете?

— Я… проходила.

— Так вы наша. Значит понимаете. Соедините меня с корпорацией. Я по-хорошему сначала. Скажу: ребята, отпустите блондинку. Она же измучилась. Бегает четыре фильма подряд. Спать ей когда?

— Сэр, я не могу вас соединить.

— Дайте номер. Я сам.

— У меня нет номера.

— А чей у вас есть?

— Сэр, это служба спасения. У нас номера экстренных служб.

— Так это и есть экстренная ситуация! Девушку мучают! Что у вас в Америке за служба такая, что блондинку защитить не может?

Оператор глубоко вдохнула.

— Сэр, я свяжу вас с местным отделением полиции для дальнейшей беседы.

— Не надо с полицией. С Амбреллой надо.

Добрыня положил трубку.

Подхватил ветку. Сунул паспорт в голенище. Толкнул дверь и вышел во двор.

У коновязи стоял конь. Гнедой. Старый. Один глаз затянуло бельмом, второй смотрел трезво.

Добрыня подошёл, прислонил ветку к столбу. Положил руку коню на холку.

— Бурушка. Не соединяют. Говорят, нету её.

Конь жевал.

— А я её видел. Своими глазами. В красном.

Конь продолжал жевать.

— Полетим, Бурушка. Я билет возьму, тебя в багаж сдам. Найдём. Орешником пройдёмся по этим, в халатах.

Конь перестал жевать.

Повернул морду. Посмотрел трезвым глазом долго, внимательно.

— Никитич.

— Она же мне как дочка.

Конь поднял голову.

— Дочка?

— Дочка, Бурушка. Я её с первого фильма знаю. Я её в коридоре видел, когда она ещё память потеряла. Я тогда чуть слезу не пустил. Сирота при живой корпорации.

Конь молчал.

— Я её, Бурушка, удочерю. Привезу сюда. В баню сводим. Борща нальём. Пусть отдохнёт от зомбей.

— А корпорация?

— А корпорацию — прутом. По-отцовски.

Добрыня поднял ветку. Снова взял телефон. Набрал девять-один-один.

— Девушка. Это в последний раз. Запишите. Я, Добрыня сын Никитин, забираю гражданку Элис из корпорации Амбрелла. Как удочеритель. Документы оформлю на месте. Пусть готовят.

Оператор молчала три секунды.

Потом сказала:

— Сэр. Оставайтесь на линии.

В стеклянном здании в Лэнгли на одном из мониторов замигал красный квадрат. Аналитик в наушниках наклонился ближе. Прочитал. Прочитал ещё раз. Снял наушники. Встал и пошёл к старшему.

В соседнем здании, в Гувер-билдинг, спецагент по фамилии Доннелли получил уведомление на телефон. Слово «Амбрелла» в нём было подсвечено жёлтым. Слово «удочеритель» — красным. Слово «прут» система не распознала и оставила курсивом.

К пяти часам пополудни в небольшом сельсовете деревни Гридино звонил телефон. Беспрерывно. Сначала из Москвы. Потом из Вашингтона. Потом снова из Москвы, уже громче. Председательница, Зинаида Павловна, в конце концов отключила аппарат и пошла за Никитичем сама.

Она нашла его на завалинке. С веткой. И с конём.

— Никитич. Тебя там кто только не ищет.

— Зинаида Павловна, это они по делу. Я дочку забираю.

— Какую дочку, Никитич.

— Американскую. Из кино.

Зинаида Павловна села рядом. Подумала.

— Никитич. А может, не надо лететь?

— Надо, Зинаида Павловна.

— А если она к тебе сама приедет?

Добрыня посмотрел на неё внимательно.

— Сама?

— Сама. Я договорюсь. У меня в области знакомая. У неё муж работает где надо. Скажем им: пусть привезут. Сюда. В Гридино. По обмену.

Добрыня долго молчал. Погладил коня.

— А мы им кого взамен?

— Фёдора.

— Он же не просыхает.

— С зомбями как свой будет.

Добрыня кивнул.

— А баню топить?

— Топи, Никитич. Топи.

Больше историй на дзен

Колобок слез с подоконника и прошёлся по кухне. Походка у него, в силу анатомии, была однообразная, но в ней появилась новая интонация.

— Я хочу жениться, — сказал он.

— На ком?

— На гейше.

Бабка перестала мешать в кастрюле и обернулась.

— У нас тут до ближайшей гейши примерно девять тысяч километров, — сказала она. — Ты собираешься катиться?

— Если потребуется.

— Ты до магазина не докатываешься, тебя кошка перехватывает.

Колобок посмотрел на бабку с лёгким превосходством.

— Кошка — это было один раз. И я был молод.

— Это было во вторник.

В углу кухни сидела соседка Зинаида Павловна, которая зашла за солью полтора часа назад и забыла уйти. Зинаиде Павловне было шестьдесят два года, она носила халат в цветочек и считалась в посёлке старой девой с такой непререкаемостью, что это было уже почти научное звание.

Бабка посмотрела на Зинаиду Павловну.

Зинаида Павловна посмотрела на бабку.

Произошёл тот особенный женский обмен взглядами, после которого обычно кто-то выходит замуж против своей воли.

— Зина, — сказала бабка медленно. — А у тебя ведь дома есть шёлковое покрывало.

— Есть.

— И веер от комаров.

— Есть.

— И ты в школе танцевала вальс.

— Один раз. В седьмом классе.

— Достаточно, — сказала бабка.

Колобок насторожился, но из вежливости промолчал.

Через сорок минут на кухню вышла гейша.

Гейша была ростом метр шестьдесят два, имела на лице слой пудры толщиной с хороший наст, два кружка свёклы на щеках и чёрные нарисованные брови, расположенные с разной степенью энтузиазма. На голове у гейши было намотано полотенце, скреплённое двумя вилками. Шёлковое покрывало было подпоясано бабкиным фартуком.

— Конничива, — сказала гейша голосом Зинаиды Павловны.

Колобок прищурился.

— А почему у гейши голос Зинаиды Павловны?

— Это диалект, — быстро сказала бабка. — Северный.

— Северный диалект японского?

— У них там тоже север есть, — сказала бабка с раздражением. — Ты что, географию не учил?

Колобок задумался. География у него действительно хромала, потому что он был круглый и карты с него сползали.

— Ладно, — сказал он осторожно. — А почему у неё на щеках свёкла?

— Это сакура, — сказала бабка.

— Сакура — это дерево.

— А свёкла — это её цветение, — невозмутимо ответила бабка. — В обрезке.

Гейша тем временем поклонилась. Поклон получился скрипучий, потому что у Зинаиды Павловны был остеохондроз.

— Меня зовут Юкико-сан, — сказала гейша.

— А по паспорту?

— У гейш нет паспортов, — сказала бабка. — Они живут вне государства. Это известный факт.

Колобок снова задумался. С одной стороны, всё это было крайне подозрительно. С другой — Юкико-сан смотрела на него так, как на него последние тридцать лет не смотрел никто, включая участкового. У неё были добрые морщинистые глаза и неподдельный интерес к его круглости.

— Колобок-сан, — сказала гейша, опускаясь на табурет с осторожностью человека, у которого одно колено хуже другого. — Расскажите мне о себе. Я слышала, вы укатились от многих.

— От четверых, — скромно сказал Колобок. — И от кошки. Но кошка не считается.

— Это смелость, — сказала гейша. — В Японии так бы сложили хокку.

— Сложите.

Гейша задумалась. Брови её поползли в разные стороны.

— Круглый герой, — продекламировала она. — Катится мимо беды. Свёкла цветёт.

Бабка за её спиной показала большой палец.

Колобок медленно повернулся к деду.

— Дед.

— Что?

— У гейши под покрывалом виден край халата в цветочек.

— Это кимоно, — твёрдо сказал дед, не отрываясь от газеты.

— На кимоно написано «Зинаида».

— Это иероглиф.

— Кириллицей?

— Адаптированный.

Колобок снова посмотрел на гейшу. Гейша смотрела на него с надеждой человека, которому в шестьдесят два года впервые за долгое время предложили быть кем-то, кроме старой девы. У неё чуть дрожали нарисованные брови.

И вот тут произошло самое главное.

В Колобке проснулось мужское.

До этого момента Колобок жил жизнью преимущественно созерцательной. Он катился, его пытались съесть, он укатывался. Это был полный цикл его эмоциональной жизни. Но сейчас, глядя на свёклу, цветущую на щеках Юкико-сан, он почувствовал, как внутри у него что-то забродило, как тесто, из которого его в своё время и сделали.

— Юкико-сан, — сказал Колобок низким голосом, какого у него раньше не было. — А правда, что гейши умеют разное?

— Разное — это что? — настороженно спросила бабка.

— Не вам адресовано, — сказал Колобок, не оборачиваясь.

Бабка села.

Гейша поправила полотенце на голове.

— Гейша владеет искусством беседы, — осторожно сказала она. — Чайной церемонии. Игры на сямисэне.

— А что такое сямисэн?

— Это инструмент, — сказала гейша.

— Покажите, — сказал Колобок и посмотрел на неё так, что дед впервые за двадцать минут поднял глаза от газеты.

— Так, — сказал дед.

— Что — так? — спросил Колобок.

— Ничего, — сказал дед и снова уткнулся в газету, но газету теперь держал вверх ногами.

Колобок придвинулся к гейше ближе. Покатился, точнее. Покатился с намерением.

— Юкико-сан, — сказал он. — А вот если я, допустим, закатился бы к вам под кимоно, это было бы по-японски прилично?

Бабка поперхнулась.

— Колобок!

— А что?

— Ты что себе позволяешь?

— Я свататься пришёл, — с достоинством сказал Колобок. — На Востоке так положено. Сначала намёк, потом помолвка.

— Это какой намёк, ты что?

— Тонкий, — сказал Колобок. — Восточный.

Гейша молчала. Под пудрой у неё происходили процессы, которые в её шестьдесят два года происходили в последний раз примерно при Брежневе. Один кружок свёклы съехал ниже положенного, что придало ей выражение лукавое и не вполне приличное для старой девы.

— А ещё, — продолжал Колобок, входя во вкус, — я слышал, что у гейш есть пояс. И этот пояс, говорят, развязывается.

— Это оби, — машинально сказала гейша.

— Вот про оби я и говорю, — сказал Колобок. — Расскажите мне про оби подробно.

— Так, — сказала бабка и встала. — Хватит.

— Что — хватит?

— Хватит про оби.

— Бабка, не лезь, — сказал Колобок. — У нас тут восточная культура.

— У вас тут не восточная культура, у вас тут безобразие.

— Ничего ты не понимаешь в утончённом.

Бабка взяла полотенце и положила его рядом с собой, демонстративно. Это был знак. В этом доме так клали полотенце перед тем, как им что-нибудь накрыть, чтобы оно не катилось.

Колобок намёк проигнорировал.

— Юкико-сан, — сказал он, заглядывая ей в глаза снизу вверх, что при его росте было единственной возможной траекторией. — А вот если бы я был, допустим, не круглый, а продолговатый, вы бы как к этому отнеслись?

— Это от чего зависит, — задумчиво сказала гейша.

— ЗИНА! — крикнула бабка.

— Что — Зина? — невозмутимо сказала гейша. — Я Юкико-сан. Я с гостем беседую.

— Ты с гостем добеседуешься.

— У нас на Востоке, — сказала гейша, входя в роль с энтузиазмом, которого никто от Зинаиды Павловны не ожидал, — мужчина имеет право задавать вопросы. А женщина имеет право отвечать уклончиво.

— Уклоняйся уже, — простонала бабка.

— Я и уклоняюсь, — с достоинством сказала гейша. — Просто медленно.

Дед в углу свернул газету и положил её на колени.

— Колобок, — сказал он строго. — Подкатись сюда.

— Зачем?

— Мужской разговор.

Колобок неохотно подкатился. Дед наклонился к нему и сказал что-то на ухо. Колобок слушал внимательно. Что именно сказал дед, никто не услышал, но через минуту Колобок порозовел в тех местах, где у него вообще была способность розоветь, то есть весь.

— Понял, — сказал Колобок.

— Точно понял?

— Точно.

— Тогда сватайся прилично.

Колобок откатился обратно к гейше, прокашлялся и сказал:

— Юкико-сан. Прошу вашей руки.

— У меня обе заняты, — сказала гейша. — Веером.

— Тогда хотя бы веер.

— Веер согласен, — сказала гейша.

На этом помолвка была признана состоявшейся.

Свадьбу сыграли в субботу.

Зинаида Павловна не стала смывать пудру, потому что привыкла. Колобка положили на бархатную подушечку, потому что иначе он скатывался с праздничного стола. Дед произнёс тост на «северном диалекте», который состоял из слов «саке», «суши» и «здоровья молодым». Бабка плакала, потому что сообразила, что теперь Зинаида Павловна — её родственница и будет ходить за солью без стука и навсегда.

Через год у Колобка и Юкико-сан появились дети.

Их было пятеро.

Они были разного размера, разной степени круглости и с разной интенсивностью присыпаны мукой. Старший был чуть приплюснут, младшая получилась почти идеальной сферы, средние — кто как.

Соседи приходили посмотреть и спрашивали Зинаиду Павловну прямо:

— Зина, а как?

Зинаида Павловна краснела под пудрой, отворачивалась к окну и говорила:

— По-японски.

— А по-японски это как?

— Это, — говорила Зинаида Павловна и замолкала. — Это, в общем. Через оби.

— Через что?

— Не приставайте, — говорила Зинаида Павловна и уходила в дом.

Бабка, которая стала к этому моменту бабкой уже в квадрате, объяснила соседям иначе:

— Зина их в тесте катает.

— А Колобок тогда чем занят?

Бабка стыдливо прикрывала рот углом косынки и поспешно заходила в дом.

— То-то же!

Больше моих рассказов на дзен.

— Что дрова?

— Их нет.

— Я знаю, что их нет, Джузеппе. Я смотрю в печь уже четыре часа. Я веду с ней переговоры.

— И что она говорит?

— Она говорит, что без дров она просто железный ящик.

— Логично.

В углу комнаты на табуретке сидел Буратино. Он болтал деревянными ногами и улыбался. Буратино всегда улыбался. У него было нарисованное лицо, и художник, видимо, торопился.

— Папа Карло! — звонко сказал Буратино. — А я не мёрзну!

— Это хорошо, сынок.

— А почему я не мёрзну, папа Карло?

— Потому что ты сделан из полена, сынок.

— А вы из чего сделаны?

— Я сделан из доброго старого мастера, сынок. И немного из полбы.

Джузеппе посмотрел на Буратино долгим взглядом. Потом перевёл его на печь. Потом снова на Буратино.

— Карло, — сказал Джузеппе очень спокойно. — У меня есть мысль.

— Какая, Джузеппе?

— Мальчик деревянный.

— И что?

— Печь железная.

— И что?

— Карло, я тридцать лет работаю с деревом. Я на глаз определяю, что у нас тут хороший комплект.

— Джузеппе, это мой сын.

— Я понимаю, Карло. Я не предлагаю его весь. Я предлагаю поэтапно. Начнём с уха. У него два, одно лишнее.

— Уха мало, чтобы согреться.

— Вот видишь, ты уже рассуждаешь конструктивно.

Папа Карло посмотрел на Буратино. Буратино широко улыбнулся и помахал ему рукой.

— Папа Карло, а о чём вы разговариваете?

— Сынок, — сказал папа Карло. — Иди сюда.

Буратино спрыгнул с табуретки и подбежал.

— Сынок, нам с дядей Джузеппе очень холодно.

— Я знаю, папа Карло! У дяди Джузеппе синий нос!

— Да, сынок. И мы подумали, что ты мог бы нам помочь.

— Конечно! Я очень люблю помогать!

— Сынок, ты не мог бы залезть в печь?

Буратино задумался на секунду.

— А зачем, папа Карло?

— Чтобы согреть нас, сынок.

— А, ну если согреть. Тогда конечно. А я потом вылезу?

— Нет, сынок. В этом, собственно, и состоит идея.

— А, понятно.

Буратино подошёл к печи и начал в неё забираться. Джузеппе подал ему спички.

— Держи, мальчик. Чиркни по коробку, когда устроишься поудобнее.

— Хорошо! А мне будет больно, дядя Джузеппе?

— Не должно, мальчик. Ты же из дерева.

— А, ну тогда ладно.

Буратино залез в печь. Высунул нос наружу.

— Папа Карло, мне тут тесно, но я согласен!

Папа Карло посмотрел на сына. Нарисованные глаза смотрели на него с полным доверием.

— Вылезай, — сказал папа Карло.

— Что?

— Вылезай оттуда.

— Карло, — сказал Джузеппе.

— Не могу, Джузеппе. Не могу.

Буратино вылез. Папа Карло обнял его.

— Прости, сынок.

— А что случилось, папа Карло? Я что-то не так сделал?

— Нет, сынок. Ты сделал всё правильно. Это я не могу.

— А мне ещё раз попробовать?

— Не надо, сынок.

Они снова сели. Молчали минут пятнадцать. У Джузеппе посинело уже всё лицо.

— Карло.

— Нет, Джузеппе.

— Карло, я объективно замерзаю.

— Я тоже замерзаю, Джузеппе. Но он же мне поверил.

— В этом и проблема, Карло. Если бы он не верил, было бы проще.

Папа Карло снова посмотрел на Буратино. Буратино рисовал пальцем на замёрзшем окне домик и солнышко.

— Сынок.

— Да, папа Карло!

— Иди сюда ещё раз.

Буратино подбежал. Глаза сияли.

— Папа Карло, я уже понял! Мне опять в печку?

— Сынок…

— Я мигом!

Буратино полез в печь сам, без приглашения. Папа Карло смотрел, как мелькают деревянные пятки. Потом закрыл лицо руками.

— Вылезай.

— Я ещё даже не залез весь, папа Карло!

— Вылезай, сынок.

Буратино вылез. Сел рядом. Положил деревянную голову папе Карло на плечо.

— Папа Карло, а можно вопрос?

— Можно, сынок.

— Мы это сейчас тренируемся? Или это по-настоящему будет?

Папа Карло заплакал и крепко обнял сына.

В дверь постучали. Потом ещё раз. Потом дверь открылась сама, потому что у Карло не было сил встать.

Вошла Мальвина. За ней волочился огромный мешок. Из мешка торчали бесконечные белые рукава.

— Добрый день, — сказала Мальвина. — Кому-нибудь нужны рукава?

— Что? — сказал папа Карло.

— Рукава Пьеро. Они у него отрастают, когда он плачет. А плачет он постоянно. У меня уже весь дом ими забит, я их вешаю на люстру, на стулья, на кота. Кот ушёл. Я хожу по городу и раздаю.

Она вывалила мешок на пол. Рукавов было невероятно много. Они расползлись по комнате как сугроб.

— А они горят? — спросил Джузеппе.

— Прекрасно горят. Пьеро однажды чихнул рядом со свечой, и пол-сада не стало.

Джузеппе и Карло переглянулись.

— Мальвина, — сказал папа Карло торжественно. — Ты спасла моего сына.

— А что с вашим сыном?

— Ничего. И теперь уже точно ничего.

Буратино посмотрел на гору рукавов, потом на печь, потом на отца.

— Папа Карло, а можно я всё-таки немножко полежу в печке? Просто я уже настроился.

— Нет, сынок.

— Ну чуть-чуть.

— Сынок, иди поиграй с рукавами.

Буратино пошёл играть с рукавами. Печь затопили. Стало тепло. Джузеппе вернул себе большой палец на левой ноге, а на правой решил пока не возвращать, чтобы не было резких перемен.

Мальвина пила чай и рассказывала, что Пьеро теперь плачет ещё и от радости, потому что нашёл нового слушателя — соседского мальчика, который оказался глухим.

Буратино заснул в куче рукавов, держа в руке коробок спичек. На всякий случай.

Больше рассказов на дзен

— С чего вдруг?

— Душа просит.

Бабка подумала. Душа у деда за всю совместную жизнь просила трижды: один раз гармонь, один раз поехать в Анапу и один раз — чтобы соседа Петровича переселили в другой подъезд. Колобок был четвёртым явлением души, и это настораживало.

— Ладно, — сказала бабка. — Скреби по сусекам.

— Я тебе вот что хотел сказать, — дед закашлялся. — Ты его это... как полагается испеки. По-нашему.

— А как ещё?

— Ну, как полагается.

Бабка достала муку. Высыпала на стол. Дед смотрел на муку с напряжением шахматиста на восьмом ходу.

— Мать, — сказал он.

— Что?

— Ты его покрепче замеси.

— Колобка?

— Колобка.

— Он круглый. Он не бывает крепкий или некрепкий. Он бывает колобок.

— Ты замеси, — повторил дед, — чтобы он был, ну, основательный. Чтобы характер чувствовался.

Бабка посмотрела на деда внимательно. Дед смотрел в окно. За окном ничего не происходило, кроме воробья, который тоже, видимо, что-то скрывал.

— Слушай, — сказала бабка, — ты мне зубы не заговаривай. Говори, что хочешь.

— Я и говорю. Колобка.

— Какого колобка?

— Хорошего.

— Хороший — это какой?

— Ну, мать. Ну ты же понимаешь.

— Я понимаю, что ты что-то понимаешь, а я ничего не понимаю.

Дед забарабанил пальцами по столу. Это была морзянка стыда, и бабка её расшифровывать не умела, потому что в её время такому не учили.

— В общем, — сказал дед, — чтобы он был с характером. Понимаешь? С таким. Не нюня.

— Тесто не бывает нюня.

— Тесто не бывает. А колобок бывает.

— Колобок — это тесто.

— Колобок — это колобок, мать. Это уже другое.

Бабка налила воду. Дед следил за струёй с подозрением.

— Поменьше воды, — сказал он.

— Почему?

— А чтобы не размяк.

— Кто не размяк?

— Колобок.

— Колобок и не должен мякнуть, его пекут.

— Ты, мать, не цепляйся к словам. Ты делай как надо.

— Как надо — это как?

Дед глубоко вздохнул. Так вздыхают перед тем, как сознаться в краже сахара или в том, что выбросил кота.

— Чтобы он был, — сказал дед, — ну... с характером. Чтобы он, понимаешь, на подоконнике лежал не как пирожок. А как... ну...

— Как кто?

— Как мужчина, — выдохнул дед и посмотрел в стол.

Бабка отложила скалку.

— Дед, — сказала она. — Ты в своём уме?

— В своём.

— Ты хочешь, чтобы я тебе испекла колобка-мужчину.

— Я хочу, — сказал дед твёрдо, — чтобы он был достойный.

— Достойный — это какой?

— Это такой, чтобы лиса его не съела.

— Какая лиса?

— Никакая. Просто чтобы был такой, чтобы не съела.

Бабка села. Села медленно, как садятся люди, которые сейчас будут думать.

— То есть, — сказала она, — ты хочешь, чтобы у колобка был, прости меня, пол.

— Я этого не говорил.

— Ты говорил.

— Я намекал.

— Намекал.

— Намекал, что хочу определённости.

— Дед, колобок круглый.

— Ну и что?

— Круглое не бывает мужским.

— Земной шар, — сказал дед, помолчав, — круглый.

Бабка задумалась. Возразить было нечего. Земной шар, действительно, имел репутацию.

— Ладно, — сказала она. — Объясни по-человечески. Чего ты хочешь?

— Я хочу, — сказал дед, — чтобы ты к тесту добавила... ну... что-нибудь.

— Что?

— Сама подумай.

— Я не буду думать. Я буду печь. Говори.

— Изюминку.

— Изюминку?

— Изюминку.

— Одну?

— Одну.

Бабка посмотрела на деда. Дед посмотрел на бабку. В кухне стояла тишина того сорта, которая бывает только в браках с большим стажем — когда оба всё поняли, но никто ничего не скажет вслух.

— Ага, — сказала бабка.

— Ага, — сказал дед.

— Чтобы был колобок.

— Чтобы был колобок.

— С изюминкой.

— С изюминкой.

Бабка молча взяла тесто. Молча его замесила. Молча скатала. Положила на противень. Достала из шкафчика пачку изюма. Вынула одну изюминку. Воткнула в самый верх колобка, чтобы торчала, как пуговка на шапке.

— Это что? — спросил дед.

— Изюминка. Как ты и просил.

— Изюминка не там. Он на индуса похож.

Она перевернула колобок и изюминка оказалась снизу.

— Так?

— Да, мать.

Она смотрела на него, а он на колобка.

— Ты перевернула индуса.

— Я знаю.