Со мной начало происходить нечто странное после того, как я привел домой девушку из бара⁠⁠

Это перевод истории с Reddit

В среду утром я проснулся с кровью на подушке. Совсем немного, пятнышко размером с монетку. Первой мыслью было — ночью пошла кровь из носа. В детстве со мной такое бывало от сухого воздуха, так что я бы и не придал этому значения, если бы не зашел в ванную. Нос был абсолютно чистым.

Кровь была на шее. Чуть ниже челюсти виднелись две небольшие ранки, окруженные темно-фиолетовым кровоподтеком. Никаких аккуратных дырочек от укола. Одна ранка была круглой, словно в меня вогнали гвоздь, а вторая — слегка надорванной. Под обеими запеклась кровь, но сильнее всего напрягала их глубина. Они были крошечными, однако, когда я натянул кожу вокруг, дна так и не увидел.

Я промыл их перекисью. Щипать не стало. Я капнул немного прямо внутрь одной из ранок — снова ноль реакции. Это должно было насторожить гораздо сильнее, но я просто стоял, тупо глядя на себя в зеркало, и по крупицам вспоминал, что прошлой ночью со мной была девушка. По крайней мере, в памяти всплывали отдельные обрывки.

Во вторник вечером мы выпивали с двумя коллегами по работе. Посмотрели часть матча, пожаловались на начальство, потратили больше, чем планировали. Судя по банковской выписке, последнюю выпивку я оплатил в 23:17. Дальше помню, как снова сел за барную стойку, и свободный стул рядом со мной заняла какая-то девушка. Темные волосы, черная куртка и кожа настолько бледная, что я еще подумал, не больна ли она. Почему-то запомнились ее зубы. Не потому, что в них было что-то странное — кажется, она просто улыбнулась какой-то моей шутке.

А дальше — темнота. Следующее воспоминание: я открываю глаза у себя в квартире в 8:46 утра в среду. В одежде и ботинках. Входная дверь не заперта, на подушке кровь. Мне случалось напиваться так, что куски вечера выпадали из памяти. Гордиться тут нечем, но я знаю, каково это. Обычно наутро остаются хоть какие-то зацепки. Как садишься в машину. Как стоишь на улице и куришь. Какой-то разговор, который вспоминается, стоит кому-то подать реплику. Здесь было иначе. Между тем моментом, когда она села рядом, и моментом, когда я очнулся в постели, не было ровным счетом ничего.

Я написал коллегам, спросил, как добрался до дома. Ни один не знал. Оказалось, я сам сказал им, что останусь в баре еще ненадолго. Один вспомнил, что видел меня разговаривающим с какой-то девушкой, но толком описать ее не смог. Сначала брякнул, что брюнетка, потом предположил, что рыжая. Я сказал, что волосы были черными. Он отмахнулся: «Ну, может быть».

Но куда больше провала в памяти меня беспокоило другое: жажда. Не обычный утренний сушняк с похмелья, нет. Во рту пересохло намертво, и никакая вода не помогала. Я осушил стакан, стоявший на тумбочке, наполнил снова, выпил залпом, затем пошел на кухню и припал прямо к крану, глотая до тех пор, пока не заболел желудок. Я физически чувствовал, как вода плещется внутри при каждом шаге, но во рту оставалось сухо, как в пустыне.

Язык тоже казался чужим, шершавым, будто наждак. Я без конца проводил им по задней поверхности зубов — ныли десны, особенно возле клыков. Очень похоже на тупую ломоту после визита к стоматологу, вот только у зубного я не был уже несколько месяцев. Наверное, стоило остаться дома. Вместо этого я встал под душ и поехал на работу.

Солнце начало раздражать еще до того, как я дошел до машины. Болью это назвать было нельзя. Просто открытую кожу на лице и руках закололо — точно так же бывает летом, если слишком долго пробыть на жаре без футболки. Я еще удивился: на улице-то я пробыл от силы секунд тридцать.

Когда через пятнадцать минут я добрался до офиса, предплечья уже слегка порозовели. Со стороны никто бы и не заметил, если не тыкать пальцем, но стоило провести ладонью по коже, как чувствовался явный жар. Я решил, что за ночь развилась какая-то аллергия или по пьяни я принял какие-то таблетки и напрочь об этом забыл.

Краснота продолжала расползаться все утро. К обеду я выглядел так, будто просидел пару часов на солнцепеке без крема. Щеки пылали, тыльная сторона кистей стала ярко-розовой, кожу стянуло, она буквально горела. Ничего критичного — обычный ожог, вот только проявился он пугающе быстро.

Я соврал коллегам, что начал пить новые лекарства, которые вызывают чувствительность к ультрафиолету. Никто не стал уточнять, какие именно. После этого я закатал рукава обратно вниз и старался держаться подальше от окон: прямой солнечный свет мгновенно отзывался покалыванием сотен иголок.

Около полудня накатила головная боль. Она засела где-то глубоко за глазами и начинала пульсировать каждый раз, когда я приближался к окну. В конце концов я опустил в кабинете жалюзи и щелкнул выключателем, погасив верхний свет. Полегчало почти сразу. Это показалось достаточно странным, чтобы обратить внимание, но недостаточно серьезным, чтобы срываться домой.

А потом появился запах. Наш офис делит этаж с небольшим частным процедурным кабинетом. Обычно в коридоре тянет только хлоркой и антисептиком, но после обеда кто-то, судя по всему, порезался. Я не видел этого. Я почувствовал запах прямо из своего кабинета. Густой, теплый, отдающий металлом — будто мокрые медные монеты. Сначала я подумал, что кто-то что-то пролил, но тут рот мгновенно наполнился слюной. Да так обильно, что она потекла по нижней губе прежде, чем я успел сообразить, что происходит.

Желудок скрутило резким спазмом, я аж согнулся пополам в кресле. Я не завтракал, поэтому убедил себя, что просто зверски проголодался. Спустился вниз и купил сэндвич с индейкой, сыром, листьями салата и чесночным соусом. От первого же укуса к горлу подкатила тошнота. Чеснок отдавал чистой гнилью. Даже не испорченной едой, а чем-то куда более омерзительным. На вкус это было как помои, пролежавшие неделю на раскаленном асфальте.

Я сплюнул этот кусок обратно в обертку и швырнул сэндвич в урну. Попробовал перекусить чипсами — безвкусная бумага. Купил шоколадку, надеясь, что со сладким пойдет проще. Бесполезно. Шоколад напоминал парафин с еле уловимым намеком на сахар, будто из него начисто выжали весь вкус. Сама текстура вызывала омерзение: нёбо покрылось жирной сальной пленкой, от которой хотелось плеваться. Шоколадка полетела вслед за сэндвичем.

Дорога от офиса до машины снова обожгла кожу. К тому моменту, как я переступил порог квартиры, на руках и лице проступил ожог такой силы, какой бывает после целого дня на пляже. При прикосновении кожу саднило, она пылала, хотя никаких волдырей или признаков чего-то опасного не было. Просто реакция наступала в десятки раз быстрее нормы.

Я наглухо закрыл жалюзи и принял прохладный душ. Примерно через час жжение почти утихло, хотя краснота осталась. Это меня даже успокоило. Я внушил себе, что это временная фотосенсибилизация, и как только дрянь, которой меня накачали во вторник, выйдет из организма, все вернется на круги своя.

К вечеру десны заныли так сильно, что пришлось выпить ибупрофен. Не помогло. Я долго разглядывал зубы в зеркале, ничего аномального не заметил, хотя, если всматриваться слишком упорно, начинает казаться всякое — вот и мне показалось, что клыки стали чуть длиннее. Я даже открыл старую фотографию на телефоне, чтобы сравнить. Вроде бы такие же. Наверное.

Я лег рано и проспал почти четырнадцать часов. Когда в четверг днем я открыл глаза, простыни были влажными. Сначала я подумал, что пропотел, но ткань была прохладной, да и жара я не чувствовал. В самой комнате при этом было душно. Термостат показывал привычные двадцать градусов, но по ощущениям воздух прогрелся под тридцать.

Я откинул одеяло и замер: прямо под тем местом, где я лежал, темнело бледное рыжевато-бурое пятно. Я ощупал себя — никаких свежих ссадин или кровотечений. Ранки на шее тоже не кровили. Они выглядели ровно так же, как и утром в среду. Ни корки, ни отека, ни воспаления. Они даже не начали затягиваться. Края так и оставались темными и раскрытыми.

Вчерашний солнечный ожог почти сошел. Лицо еще слегка розовело, кисти оставались чувствительными, но в остальном кожа выглядела нормально. Радоваться бы, но скорость, с которой ожог появился и бесследно исчез, вызывала холодок под ложечкой.

Я отпросился с работы и почти весь день просидел с задернутыми шторами. В какой-то момент снова задремал, а когда проснулся около шести вечера, мир вокруг переменился. Я чувствовал себя великолепно. Головная боль испарилась. Жажда отступила. Десны почти не ломило, а энергии привалило столько, сколько не было уже много лет. Я вылизал до блеска всю квартиру, перестирал гору белья, разобрал рабочую почту, до которой месяцами не доходили руки, и даже прикрутил расшатавшуюся петлю на кухонном шкафчике.

И только посреди этой кипучей деятельности я осознал: на мне нет очков. У меня близорукость с двенадцати лет. Без очков все, что дальше трех-четырех метров, обычно превращается в мутную кашу. Сейчас же я из спальни отчетливо видел цифры на дисплее микроволновки на кухне. Надев очки, я скривился — картинка поплыла и исказилась. Снял — и мир снова обрел бритвенную резкость. Я тут же записался к окулисту, пусть даже ближайшее свободное окошко было только на следующей неделе.

А следом прорезался слух. Сверху живет пара, которая постоянно собачится. Обычно сквозь потолочные перекрытия доносится лишь глухой бубнеж, в котором не разобрать слов. В четверг вечером я слышал всё. Каждую фразу. Я слышал их телевизор настолько отчетливо, что понимал, какую передачу они смотрят. Слышал, как ровно гудит их холодильник. Слышал, как собака скребет когтями по ламинату.

А потом под этим шумом я уловил другой звук. Мягкий, монотонный, глухой стук. Сначала показалось, что сверху вибрирует какой-то прибор. Я замер и вслушался. Нет, ритм был живой. Быстрый и неестественно ровный. Я переместился под их кухню — звук стал громче. У них есть ребенок. Не знаю, сколько минут я простоял так, задрав голову, прежде чем до меня дошло: я слышу чужое сердцебиение сквозь бетонное перекрытие.

Нужно было отойти. Заставить себя не слушать. Вместо этого я притащил из кухни стул, взобрался на него, вытянулся во весь рост, прижал ладонь к потолку и наклонился так, что ухо оказалось в паре сантиметров от гипсокартона.

Опомнившись, я схватил куртку и выскочил на улицу. Шел первый час ночи. Термометр показывал около десяти тепла, но мне было в самый раз. Холод совершенно не ощущался. Наоборот, свежий ночной воздух приятно остужал кожу, из-под которой все еще рвалось странное тепло. Я блуждал по району около часа.

Прохожих почти не было. В какой-то момент навстречу попалась женщина с золотистым ретривером. Едва завидев меня, пес словно взбесился. Он зашелся лаем, захрипел, с рычанием натягивая поводок — но не для того, чтобы броситься на меня, а в отчаянной попытке удрать. Хозяйка без конца извинялась. Я выдавил, что все в порядке. Пес не сводил с меня остекленевших глаз, пока я не скрылся за углом дома.

В пятницу утром я наконец пошел в дежурную клинику. Медсестра поставила градусник, нахмурилась и перемерила снова. Потом вышла и вернулась со вторым термометром. Спросила, не знобит ли меня. Я ответил, что нет. Первый прибор показал 34,9 градуса. Второй — 34,8. Она уточнила, не провел ли я полдня на морозе, а когда услышала, что я приехал на машине от самого подъезда, замерила в третий раз. 34,7.

Затем она взялась за пульс. Вот тут ее лицо вытянулось по-настоящему. Она долго держала пальцы на моем запястье, затем прижала их к сонной артерии на шее. Спустя несколько секунд позвала вторую медсестру. Мой пульс в состоянии покоя составлял тридцать восемь ударов в минуту. Меня спросили, не профессиональный ли я спортсмен. Я усмехнулся: только если восьмичасовое сидение в офисном кресле считается спортом.

Меня хотели немедленно отправить в реанимацию или стационар. Я отказался наотрез. Знаю, звучит глупо, можете не напоминать. Страховка у меня так себе, а главное — пока вокруг суетились перепуганные врачи, я чувствовал себя превосходно. Куда лучше, чем обычно. Подошедший врач осмотрел ранки на шее и сказал, что это похоже на следы укуса какого-то животного. Спросил, не контактировал ли я с собаками, кошками или дикими зверями.

Когда я трижды ответил «нет», он помедлил и спросил, не мог ли меня укусить человек. Я нервно хохотнул. Врач даже не улыбнулся. Мне обработали шею и сунули памятку по бешенству. Доктор несколько раз повторил: если появится спутанность сознания, трудности с глотанием, спазмы мышц, слабость или любые другие аномалии — немедленно вызывать неотложку. Вместо больницы я поехал домой.

По дороге заскочил в супермаркет: с самого вторника я нормально не ел. Набрал в тележку почти все, на что хотя бы теоретически падал глаз. Стейки, курицу, фарш, суповые наборы, фрукты, хлеб, хлопья. На кассе девушка-кассир случайно зацепила палец об острый край пластикового разделителя покупок.

Царапина — ерунда. Она выругалась сквозь зубы и сунула палец в рот. Я едва не вцепился ей в запястье. Это не фигура речи. Моя рука реально дернулась вперед, я перехватил ее уже над лентой, на полпути. Секундой позже долетел запах. Тот самый медно-металлический дух, что и возле клиники, вот только на этот раз он показался мне божественным.

Ближайшее сравнение — запах еды при диком, изнуряющем голоде. Знаете это чувство, когда не ел весь день, и перед тобой открывают духовку с запеченным мясом? Тело реагирует раньше, чем включается мозг. Со мной произошло то же самое. Желудок свело такой судорогой, что перехватило дыхание. Рот моментально наполнился слюной. В деснах бешено запульсировала кровь, пальцы задрожали. И все это — из-за одной-единственной капли крови.

Я бросил покупки прямо на кассе и выбежал вон. Дома попытался пожарить стейк. Я всегда любил мясо средней прожарки, но сейчас оно показалось мне жженой подметкой. Я бросил на сковороду второй кусок и снял его раньше. Затем третий. Внутри он оставался практически сырым. Вот это уже пошло лучше. Не сказать, чтобы вкусно, но куда съедобнее всего остального. Когда я закончил, на тарелке осталась лужица сукровицы. Я поймал себя на том, что несколько раз повозил по ней последним куском мяса, прежде чем проглотить его. Я даже не помню, как принял это решение — руки сделали все сами.

По-настоящему страшно мне стало в ночь на субботу. Я пошел в ванную почистить зубы и заметил, что из десны сочится кровь. Совсем чуть-чуть, тоненькая алая каемка вокруг клыка. Я тронул ее кончиком языка, и по телу прокатилась дрожь. Живот подобрался, по коже побежали мурашки, а сознание прошило такой дикой бодростью, какой я в жизни не испытывал.

Я так и застыл перед зеркалом, со вкусом крови на языке, с ужасом понимая, что хочу еще. Я полоскал рот водой до тех пор, пока привкус окончательно не исчез, а потом меня вывернуло наизнанку. Еды в желудке не было — выходила только вода и темные хлопья, пугающе похожие на кофейную гущу. Никакого кофе я не пил.

Умывшись, я снова померил температуру. 34,4. Руки не тряслись. Губы не посинели. В голове было кристально ясно, никакой слабости. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Наверное, это и есть самое жуткое. Я больше не чувствую себя больным.

Я пишу это утро субботы. За всю ночь я не сомкнул глаз и совершенно не хочу спать. В квартире кромешная тьма, светится только монитор: до рассвета минут двадцать, а вчера даже свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, заставлял кожу зудеть. Чуть раньше я набрал маму. Ничего ей не рассказал. Просто хотелось услышать ее голос.

Со мной что-то происходит. Понимаю, звучит банально, но я до сих пор не понимаю, что именно. Может, во вторник мне что-то подсыпали? Может, та девка заразила меня какой-то неизвестной дрянью? Я часами гуглил симптомы. Гипотермия, брадикардия, светобоязнь, потеря аппетита, извращение вкуса, обострение зрения и слуха. По отдельности для каждого признака есть медицинское объяснение, но все вместе они не складываются ни в одну болезнь. Особенно то, что творится с моим сердцем.

После визита к врачу я купил в аптеке пульсоксиметр — такую прищепку на палец. Вчера днем при первом замере он показал тридцать четыре удара. Около полуночи — двадцать восемь. В три часа ночи — двадцать один. Минут двадцать назад пульс упал ниже двадцати. Я решил, что прибор сломался, и начал считать вручную. Пульс все еще прощупывался, но паузы между ударами стали чудовищными. Иногда я успевал досчитать до шести или семи, прежде чем под пальцами снова толкалась кровь.

Самое странное — в глазах не темнеет. Я специально резко вскакивал со стула, чтобы проверить реакцию. Ничего. Ни головокружения, ни мушек. Я прошелся по комнатам — даже дыхание не сбилось. А несколько минут назад я осознал еще кое-что: я больше не слышу собственного пульса.

Я даже не замечал, что постоянно слышал его, пока он не пропал. Начиная с четверга в любой тихой комнате фоном стоял этот глухой утробный стук. Я думал, это нормально, просто слух обострился настолько, что я стал различать работу собственных органов. Теперь же в квартире воцарилась тишина. Вернее, настолько тихо, насколько это вообще возможно при моем нынешнем восприятии. Я слышу компрессор холодильника, журчание воды в трубах внутри стен, слышу, как кашляет сосед через две квартиры от меня. Я слышу, как бьется чье-то сердце в коридоре подъезда. Но своего я не слышу.

Я знаю, что нужно звонить в скорую. И я позвоню. Просто сначала мне нужно было выложить этот текст. Я не знаю, что произошло во вторник ночью, и если со мной что-то случится, пусть останется хоть какое-то свидетельство. Пока я набирал эти строки, я снова полез в галерею телефона и наткнулся на фотографии той ночи, которых совершенно не помню.

Первая сделана в 2:13 ночи. Селфи: я и та самая брюнетка из бара стоим посреди моей спальни. Телефон держит она, снизу в кадр попадает ее рука. Она улыбается прямо в объектив, а я смотрю на нее. По моей шее стекает струйка крови, но, кажется, ни ее, ни меня это совершенно не волнует.

Второй снимок сделан ровно минуту спустя. Фото в полный рост перед зеркалом напротив кровати. Телефон держу уже я сам, тупо пялясь в отражение с абсолютно пустым, остекленевшим лицом. Девушки в кадре нет. Дверь спальни за моей спиной закрыта — именно это сразу бросилось мне в глаза, потому что я ее никогда не закрываю. Я живу один, и она всегда распахнута настежь и прижата к стене.

А когда дверь закрыта, ее внутренняя сторона полностью видна в зеркале. Поперек дверного полотна черным маркером выведено три слова: «Не сопротивляйся этому». Я встал, подошел и проверил. Надпись там. Я ходил мимо нее три дня подряд и не замечал, потому что в открытом состоянии эта сторона вплотную прилегает к стене.

Я смотрю на этот второй снимок уже битый час. Выходит, я сделал его сам, но я этого не помню. Не помню, как стоял перед зеркалом. Не помню, как она была в моей комнате, и уж точно не помню, как она выводила эти слова на моей двери. Временная метка говорит, что в 2:13 она стояла в обнимку со мной, а в 2:14 ее уже не было. И то, что произошло за эту минуту, стерто из моей памяти так же наглухо, как и весь остальной вечер.

Несколько минут назад я все-таки набрал 911 и сказал диспетчеру, что мой пульс безостановочно падает уже много часов. Меня спросили про боль в груди, одышку, слабость и головокружение. На всё я ответил «нет», и, кажется, это озадачило девушку на том конце провода сильнее, чем всё остальное. Она велела мне открыть входную дверь, сесть в прихожей и держать трубку на громкой связи, пока она отправляет бригаду.

Пока мы говорили, пульсоксиметр показал одиннадцать, затем восемь, а потом цифры на дисплее просто погасли. Прибор перестал фиксировать пульс. Я сказал об этом диспетчеру. Она попросила меня нащупать артерию на запястье и начала отсчитывать пятнадцать секунд. Под пальцами было пусто. Она велела прижать пальцы к шее, а когда я сказал, что и там ничего нет, на мгновение замолчала, после чего спросила, нормально ли я дышу. Я ответил, что дышу как обычно.

Она приказала мне не вставать и перестать щупать пульс. Повторяла, что медики уже близко, и умоляла сразу же сказать, если потемнеет в глазах, начнется удушье или зажмет в груди. Я все равно прижал ладонь к грудной клетке. Тишина. Ни трепетания, ни слабого толчка, который я мог пропустить на запястье. Ничего.

Я сказал ей прямо: мое сердце не бьется. Она не стала спорить и доказывать, что такого не бывает. Снова спросила, как я себя чувствую, а услышав «нормально», помолчала и попросила оставаться на линии. Я засек время, когда прибор перестал видеть пульс. Это было четыре минуты назад. В груди по-прежнему пустота, но голова ясная, в теле нет ни капли слабости. Наоборот, чувства обострены до предела. Диспетчер только что сказала, что медики входят в подъезд. Но я и так это знаю. Я слышу, как их сердца поднимаются по лестнице.

Я жму кнопку «Опубликовать» сейчас, пока они не зашли и не отобрали телефон, не вкололи успокоительное или что там обычно делают в таких случаях. Если это какая-то дикая инфекция или запоздалая реакция на то, что случилось во вторник, надеюсь, скоро врачи найдут объяснение. Если получится, напишу продолжение из больницы.

Очень на это надеюсь.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Мы все видели одного и того же монстра во сне

В нашем городке есть поле, в которое собаки отказываются заходить

У меня было всего одно правило: когда приходит туман — не открывать дверь

Мой отец помешался на биохакинге. Теперь я боюсь выключать свет

Если курьер говорит, что забыл ваш напиток — не открывайте дверь снова