Письма деда Небздеда: Паук⁠⁠

***

- А милиционеры часто видят странное?

- А? - дед о чем-то задумался.

- Они же милиционеры, - Танюша посмотрела на него, как на дурачка, - Если что-то случается, всегда зовут милиционеров.

- Правильно.

- И когда случается странное, то кого еще звать?

- Дедушку, - улыбнулся старик.

Танюша рассмеялась:

- А по телевизору говорят, что милицию.

- И правильно говорят. Тут ты права, милиционеры видят много странного.

- Например?

Дед беспомощно посмотрел по сторонам, но ни одной завалящей ящерки или жука поблизости не было. Кот, понятное дело, уже давно предусмотрительно сбежал, почуяв, что запахло жареным. Ну или просто потому, что был котом. Отвлечь внучку было решительно нечем.

- Деда?

- Знаешь, милиция всегда встречается со странным. Плохие люди - это очень-очень странно, и их они видят на каждом шагу.

- Как с теми фотографиями?

- Нет, совсем нет, - грустно улыбнулся дед, - Просто обычные плохие люди. Не чудища, не странные нечистики, просто обычные люди, как ты или я.

- Как мы?

- Да, только плохие. Ну вот, посмотри - увидишь ты чудище, ты же сразу поймешь, что оно странное. Может, и не злое совсем, но уж точно не отсюда, и надо быть с ним поосторожнее.

- Да.

- А люди все одинаковые, - пожал плечами старик, - И кто хороший человек, а кто не очень, так сразу и не разобрать. Вот уж где действительно странное. И с этим милиция постоянно встречается. Да даже дети бывают плохими.

- И ничего страшного, - напыжилась внучка, - Мама всегда говорит, что только плохие девочки с телефоном до ночи сидят. Но я же хорошая девочка.

- Конечно. Вредная просто. Но есть совсем плохие.

- Какие? - оживилась Танюша.

- Те, кем интересуется милиция. И иногда они не просто странные - ну, как был бы странным любой ребенок, который бы решил сделать плохое. Иногда они странные… в другом смысле.

- Например? - девочка подалась вперед так, что чуть не упала носом прямо в грядку с морковкой.

- Например, так…

Паук

Это был самый обычный спальный район. Со своей собственной коллекцией панелек, тысячами неприкаянных жизненных историй, с шекспировскими трагедиями и утлыми банальностями. Один из многих, серый, скучный, в чем-то по-своему одинокий. Сотни и тысячи одиночеств, запертых в уютных сотах разной степени комфортности. Пьющие отцы, гулящие матери, непутевые дети - и все это в пяти метрах от счастливых семей, развеселых псов на поводках и отличных оценок в школе.

Последнее, впрочем, в районе было в дефиците. Так уж вышло - какой-то кармический закон, нелепая случайность или просто старая добрая статистика, - что подростковая преступность здесь просто зашкаливала.

Все три отделения милиции зашивались по-черному. Попасть в этот гадюшник можно было только или из академии, или серьезно проколовшись в более благополучном районе. По своей воле сюда бы никто и никогда не перевелся, да и те, что были, бежали при первой же возможности. Такое в принципе случается нечасто, но именно отсюда многие просто увольнялись из органов. Хорошо хоть не вешались.

Ивана это особо не трогало.

Конечно, он не был совсем бесчувственным чурбаном, и детишки, ломающие себе жизни из-за желания купить какую-то дурацкую приставку, вполне обоснованно вызывали в нем печаль. Но по большей части это было не его дело: со временем от такого учишься абстрагироваться. Иначе на самом деле недолго и в петлю. К тому же, в самом районе он обычно и не работал. Более того, рутинную грязь, которую были вынуждены расхлебывать участковые, он уже давно перерос. Разумеется, хлебнув перед этим свою долю этой горькой чаши. Страшно сказать - если бы ему предложили выбрать, выехать ли на вызов по поводу очередной домашней ссоры или на задержание каких-то вооруженных грабителей, он бы даже не сомневался.

Что угодно, но не бытовые ссоры.

Иван мог бы стребовать служебный транспорт и даже чуть ли не целого водителя - в кино это называлось бы напарником, - но не стал. Поэтому трясся в обычном автобусе, обозревая окрестности. Разумеется, не в форме. Просто обычный человек, который едет по своим делам. Дела были, правда, довольно необычные.

Ну скажите на милость, что вообще мог потерять в таком-то месте следователь по особо важным и так далее? Уж точно не подростков ловить на мелких кражах. Но вот именно этим и собирался заниматься. Так уж вышло, что назревало в этом районе что-то нехорошее.

Отдел подозревал гастролеров - и Иван был согласен. Беглый просмотр архивов давал вполне четкую картину: по Минской области эти ребята явно уже засветились. Под вопросом была Витебская, а россияне пока не ответили, не оттуда ли лихие головушки явились. В этом Иван никого не винил - пойди разберись, кто там да откуда. Домушники они и есть домушники, вытащи из этого бардака организованную банду, попробуй.

А банда точно была организованной. И черт даже с тем, что подрядилась вербовать в форточники вчерашних пацанов с улицы. Форточники - это, как не сложно догадаться, воры, которые пролезают в форточки. Обычно оставленные открытыми, конечно, но эта банда их вполне успешно взламывала. Ну а кто идеально может пролезть в тонкую щель, как не подросток? Правильно, никто не может.

Форточников обычно и ловили. Уже второй или третий месяц подряд. И вот здесь начиналось удивительное. Именно в этом печально прославленном районе, где чуть ли не каждый второй подросток как минимум состоял на учете, а то и послужной список внушительный имел, именно здесь все как один бедолаги были из нормальных семей. Перед законом чисты, в школе - ну, если не круглые отличники, то как минимум без нареканий. Семьи насквозь положительные, благополучные, на хорошем счету. Ранее ни в каких порочащих связях не замечены, большинство - домоседы и скромники да скромницы.

И все они молчали, как партизаны. Все, как один, “потерялись”. В чужой квартире разной степени разграбленности, конечно. И неглупые же ребята, прекрасно понимали, что такая отмазка не обманет даже слепого паралитика. Но больше ни слова от них добиться не удалось. Ни с чем уходили инспекторы по несовершеннолетним, участковые, психологи, даже выписанные из центра следаки разводили руками и сдавались.

Иван не знал, допрашивали ли кого-то из таких с пристрастием, и искренне надеялся, что нет. Но никто не сказал ни единого слова.

Поэтому он и тащился теперь в душном автобусе, чтобы скумекать с местными правоохранителями (он едва сам не назвал их ментами), что теперь с этим всем делать и, самое главное, как на эту неуловимую банду выйти.

Во-первых, было совершенно непонятно, зачем какой-то шайке домушников вербовать исключительно вчерашних ботаников и тихонь - особенно здесь-то, где каждый встречный волчонок на лавочке с радостью впишется в любое сомнительное дельце за скромное вознаграждение, а то и вообще за парочку бутылок или щепоть порошка.

Во-вторых, смущала героическая стойкость пойманных. Она еще была понятна у приблатненного контингента, витающего в облаках преступной романтики, но уж никак не могла самозародиться у самых обычных школьников.

Ну и, в-третьих, со всем этим разгулом преступности нужно было решительно кончать. И если с обычной для здешних мест шпаной лично Иван ничего поделать был не в состоянии, то вот эта банда потихонечку привлекала к себе внимание на самом верху. И если этот вопрос хотя бы до конца года не закрыть, полетят звездочки с погон и, возможно, головы. Волею начальства его голова теперь тоже в этом списке.

Иван вышел на остановку и вздохнул. Ну, примерно так он себе местные порядки и представлял. Прямо на ней сидела небольшая компания из трех развязных парней и непрерывно хихикающей девчушки, и немногочисленные пассажиры автобуса, составившие следователю компанию, поспешили разбежаться по своим делам. Иван неодобрительно покосился на бутылку портвейна в руках одного из мальцов, но смолчал. Лишние проблемы ему были ни к чему. К тому же, от таких вещей со временем абстрагируешься. А в паре сотен метров, если верить карте, его ждала встреча с неким капитаном Одинцовым, который вроде как должен был ввести его в курс дела.

∗ ∗ ∗

Одинцов в курс дела Ивана поставил не очень успешно: все, что мог сказать капитан, уже было написано в рапортах, что следователь прочитал еще у себя в кабинете. Преступники - местная шпана прозвала их “хорошистами” - действительно никогда ни к чему не привлекались и никаких нареканий не имели. Всех их находили внутри обнесенных квартир, совершенно безмятежно сидящих на полу. Все они не видели в своем поступке ничего необычного и затруднялись пояснить, каким именно образом им пришла в голову идея залезть в приоткрытую форточку, и откуда только взялись силы на такую выходку. Как обычно и водилось у ботаников, физической формой большинство не отличались. К тому же, и сами кражи были непонятными. Далеко не всегда исчезало что-то ценное - в доброй половине случаев из квартиры выносили какие-то бабкины безделушки, неинтересные не то что ломбардам, но даже детям несмышленым. Доходило до того, что хозяйские драгоценности, небрежно брошенные на тумбочке, оставались на месте, тогда как древний кассетный магнитофон, сосланный за ненадобностью в дальний угол пыльной кладовки, испарялся бесследно.

Причем именно что бесследно. Ничего краденого так нигде и не всплыло, отработки по всем известным скупщикам и барыгам помогли раскрыть парочку висяков, но никак не сдвинули дело с мертвой точки. Доходило до того, что некоторые жертвы сами уже сомневались, не выкинули ли они этот хлам на прошлой неделе на помойку.

Потому и сами правонарушители в основном находились под домашним арестом - за малостью лет и отсутствием серьезного ущерба. Многие потерпевшие больше боялись за судьбу самого найденыша, чем за свое имущество, и даже не подавали никаких заявлений. Хотя, конечно, были и исключения - в основном по украшениям и драгоценностям, разумеется.

И все мальцы исправно молчали. Иван и не заметил, как пролетела неделя. Он ходил, беседовал, допрашивал, вызывал свидетелей и потерпевших. Как и ожидалось, совершенно никаких зацепок сверх имеющихся он так и не нашел. Ивана потому и выписали сюда - слыл он мастером переговоров, и вывел на чистую воду уже не одного самого заядлого мошенника или уголовника. И именно поэтому он все меньше и меньше понимал происходящее.

Дети совершенно точно ничего от него не скрывали, ложь он чуял всеми положенными частями тела исправно, и до сих пор чутье его ни разу не подводило. Пресловутые хорошисты на самом деле не видели в своем поступке ничего из ряда вон выходящего, даже не воспринимали его как безобидную шалость, и не пытались отвертеться. Они не знали или не помнили, что что-то брали из квартир и передавали сообщникам. Они вообще не знали никаких сообщников. Попытка упоминания имен местной шпаны, уже попадавшей в поле зрения милиции, тоже ничего не дала - либо детишки были все поголовно первоклассными лжецами, либо на самом деле никогда даже не слышали ни этих имен, ни кличек. Потерпевшие и того круче - все как один жалели, что вообще подняли шум, и упрашивали не ломать жизнь пострелятам.

С последним, конечно, Иван встречался не впервой, но все равно долгими вечерами, сидя в ведомственной общаге, все скрещивал так и эдак дела пресловутых хорошистов, пытаясь найти хоть какую-то связь.

Но ее не было.

Разные дома, разные школы, разные улицы, возраст тоже от восьми до шестнадцати - не сбросишь тут ни на детскую непосредственность, ни на юношеский бунт. Мальчики и девочки, футболисты и шахматисты, блондинки и брюнеты. Не сходилось ничего.

Без толку потратив неделю, следователь направился в архив.

∗ ∗ ∗

Усердно ковыряясь в бумажных залежах, за первые пару дней Иван не нашел ничего нового. Но природная въедливость и привычка смотреть на вещи чуть шире, чем это обычно принято, в очередной раз дали свои плоды. Действительно, нечто подобное регистрировалось уже по минской области, и не раз. Это говорило в пользу основной версии о каких-то гастролерах, мастерски наловчившихся вербовать в свои ряды неопытных детишек. Те же пробелы в памяти у участников - Иван довольно темно пошутил про себя, что не хватало еще нарваться на банду кочующих цыган-домушников, которые гипнотизируют несчастную малышню. Но вот все остальное в версию о гастролерах не вписывалось. Начиная со все той же амнезии, и заканчивая проблемами с ценностью (вернее, ее отсутствием) украденного.

К тому же, стало окончательно ясно, что ничем ему не помогут ни сами архивы, ни возможные беседы со следователями, которые работали над такими вспышками до него. В конечном итоге почти все дела закрывались за отсутствием состава преступления - потерпевшие отказывались от претензий и заключали мировые соглашения. В конечном итоге такой исход был на руку всем сторонам - от милиции до самих преступников.

Ивана вот только он не устраивал. Кто бы ни стоял за этой фантасмагорией, он пусть и не наносил серьезного вреда народному хозяйству, но уж точно ставил под угрозу жизни и здоровье ни в чем не повинных (в этом следователь не сомневался) детишек. И делал это явно не первый год.

Окончательно устав вчитываться в скупой машинописный текст, Иван решил развеяться и сходить туда, куда до него пока что никто не обращался.

∗ ∗ ∗

Шпана разной степени отбитости в протоколах, конечно же, фигурировала и раньше, но неизменно отметалась еще на этапе сбора показаний. Те тоже, как и пресловутые хорошисты, ничего не знали, и даже косвенно приплести кого-либо из них к делу было почти невозможно. Но Иван сомневался все же, что хотя бы один из них не слышал что-то краем уха о таинственном ком-то, который манипулирует их сверстниками в не самых благородных целях. Так оно, в принципе, и оказалось.

Уже к первому десятку задушевных бесед со всеми доступными хулиганами, воришками и задирами Иван твердо понял одно: они что-то знают. Волчата точно так же, как хорошисты, делали круглые глаза, все отрицали, разве что дерзили побольше в меру врожденной борзости. Но цепкий взгляд следователя видел главное - эти откровенно лгут.

Лгут, а еще до чертиков боятся. И боятся совсем не так, как боятся условного смотрящего за районом, этот страх был потемнее, и запрятан был поглубже. Следователь не мог точно уловить оттенок этого страха, но самая близкая аналогия, которая пришла к нему очередной бессонной ночью в общаге, это был страх маленького ребенка перед разгневанным родителем.

Ситуация становилась интересной. Иван снова зарывался в архивы, бегал по квартирам неблагополучных подростков, недовольно курил в промежутках, и получал многочисленные телефонные нагоняи от начальства и от жены. От жены даже чаще. Ему и самому уже отчаянно хотелось домой, но сливать дело на полпути было не в его привычках. Также не в его привычках было выходить из борьбы на щите.

Прорыв случился самым неожиданным образом. Все глубже уходя в дебри местной малолетней преступности, Иван почти случайно споткнулся о некоего Гриба, парня довольно примечательного. Григорий Быков (странно, что не получил звучную кличку Бык), местная печально известная знаменитость. Вполне предсказуемая неблагополучная семья, ранний учет на малолетке, побеги из дома. К своим неполным семнадцати успел заполучить вполне приличный набор достижений - от нанесения побоев до вполне себе полноценного грабежа. Парень, конечно, пропащий, уже сейчас по его личному делу было видно, что по этапам шакаленок будет мотаться большую часть своей и без того нелегкой жизни, но в то же время и не простой.

Вопреки ожиданиям, в школе он показывал выдающиеся результаты, когда вообще там появлялся, по результатам всех доступных тестов и опросов, ум имел тоже не самый последний. Учиться и учиться бы пацану, вышел бы в люди, но вот кривая дорожка все никак не отпускала.

За него-то Иван и зацепился.

Гриба отыскать было несложно - разбой все же стал той соломинкой, что переломила спину гордого верблюда, и Григорий банально находился под следствием. Одинцов был готов уже выдать следователю полный карт-бланш на что угодно, настолько в его плешь въелось пресловутое начальство, и днями напролет Иван пытался наладить дружескую беседу с насупленным волчонком в СИЗО.

Естественно, ничего не налаживалось.

Так и эдак подходил к пацаненку следователь, но тот умело играл в несознанку, попутно издеваясь над самим Иваном - так, незлобиво, для проформы, даже как-то устало поглядывая. Но Иван все же решился и пошел ва-банк, вывалив шакаленку почти все свои подозрения. Ну не мог тот ничего не знать.

Не мог.

- Я много чего знаю, - наконец ответил Гриб, - да только тебе от этих знаний, дядя, одно огорчение.

- Я человек странный, я огорчаться, можно сказать, люблю.

- Вот и огорчу я тебя. По фраеркам своим иди с ними и разговаривай. Глядишь, чего из них и вытащишь.

- Из пустого колодца воды не набрать, - пожал плечами Иван, - а вот у тебя на донышке что-то плещется.

Гриб в безразличном жесте развел руками.

- Тебе трешку чалиться, Гриб. Минимум. А если расскажешь мне что-нибудь интересное, то, глядишь, и условный срок получить можно будет.

Малолетка как-то мрачно рассмеялся - тихо, утробно, совершенно безрадостно:

- Въедливый ты мужик, майор. Не местный. Сразу видно, что не местный.

- Так уж сразу? Для вас же мы все на одно лицо.

- Езжай домой, дядя. Тебе что, погоны дороже головы, что ли?

- А для тебя три года не срок? А пять?

- Пять? - подросток неожиданно оживился, - Пять - уже срок. Слушай сюда, дядя. Ты свое фуфло кому другому толкай, знаем мы вашу масть.

Иван посмотрел на подростка исподлобья.

- Хочешь договориться? Ладно, договоримся, - Гриб искренне веселился, и от этого было почему-то жутко, - Организуй мне пятак, мент, а я тебя расстрою, как и обещал.

- Пятак?

- Валить надо отсюда, мент. И если ты себе последние мозги фуражкой не передавил, ты тоже отсюда свалишь, и надолго.

Иван даже не нашелся, что ответить.

- Это тебе хорошо, дядя, - криво ухмыльнуся Гриб, - зашел и вышел, как гусь в воду. А мне отсюда или к батьке обратно, или на кичу. Местным вон…

Он неопределенно махнул рукой, указывая куда-то вдаль здания изолятора:

- Что ментам, что нашим, деваться некуда. Понимаешь меня? Хотя откуда тебе. Слово сдержишь, залетный?

- Сдержу, - Ивана отчего-то пробил холодный пот.

- Хорошисты твои черти безродные. Фраера беспонтовые. Понял?

- Отчего не понять.

- Паук это.

- Паук?

- Не ищи его. Больше я ничего не скажу.

И так оно и случилось. Иван промучился еще с добрых полдня, но так ничего от насупившегося Гриба не добился. Тот сыпал сальными остротами, откровенно издевался над следователем и даже пытался спровоцировать конфликт. Казалось, он и правда делает все возможное, чтобы еще больше накрутить себе срок. Это отличалось от обычной молодецкой удали молодых да ранних, да и потом, уже вернувшись обратно в общагу, Иван еще раз внимательно перечитал личное дело малолетки. Так и есть, интеллект высокий, образован, инициативен, только вот все не в коня корм.

Иван сидел, задумчиво курил, и понимал, что кем бы ни был этот Паук, достать его будет сложно.

Пауки, паутины и прочие сети, как знал следователь, обычно в уголовной среде ассоциировались с наркотиками. Правда, зачем какому-то Эскобару местного пошиба могли понадобиться квартирные кражи, он даже предположить не мог. Но это хотя бы немного объясняло возбуждение Гриба и его желание схорониться хоть на зоне, хоть у черта на рогах. Если кто-то из них перешел дорогу наркоторговцам, дело для бедняг швах. Это же объясняло и презрение молодого преступника к “хорошистам”, традиционные их понятия не очень одобряли торговлю смертью, особенно при юношеском максимализме.

Но все равно ничего не билось - обычные ребята, не пропитанные уголовной средой, никогда бы не стали с таким рвением отстаивать интересы какого-то крупного дилера, скорее это можно было ожидать от субчика типа Гриба.

А вот именно Гриб и боялся, до чертиков боялся.

Тем самым, необъяснимым страхом.

∗ ∗ ∗

Оставалось последнее. Кем бы ни был этот чертов Паук, ни в каких сводках или ориентировках он не значился. От шакалят чего-то добиться было невозможно, каждого из них это имя запирало наглухо, и следователь решил вернуться к тем самым хорошистам.

Шла уже четвертая неделя его вынужденной командировки.

А сами пацанята на Паука реагировали… никак. Почему-то Грибу Иван верил, и не сомневался, что таинственный гений преступного мира совершенно точно причастен к происходящему, но если при упоминании этого имени шпана начинала откровенно нервничать, то хорошисты…

Иван присмотрелся повнимательнее.

Сейчас он был в гостях у девчушки двенадцати лет - те же вводные, так же кража, что у остальных. Но при упоминании Паука, она дернула глазами. Непроизвольно, без эмоций. Не так, как отводит глаза лгун. Не так, как они трясутся у нервничающего человека. Каким-то механическим, почти рефлекторным движением собаки Павлова. Стушевавшись, следователь вежливо попрощался.

А завтра зашел к еще одному. И еще.

Все они почему-то дергались глазами в сторону обыкновенной кухонной раковины.

Сперва Иван не поверил - мало ли что с недосыпу почудится. Потом просто не понял. Потом стал подходить к раковине под предлогом помыть руки. Что именно он ищет, и сам не знал. И не узнал бы, если бы не нашел.

На его запястье прилепилась тонкая, полупрозрачная нить. Паутинка. Паутинка, правда, необычная: толщиной она была со швейную нить, липкая, легко рвалась при прикосновении, и исчезала в кухонном сливе. Ей-богу, не ищи он что-то необычное, никогда бы и не заметил - на ощупь паутинка почти никак не ощущалась.

Иван глубоко задумался. А еще он почти машинально подошел к четырнадцатилетнему пацаненку и дружески похлопал его по макушке на прощание.

И потом в лифте долго разглядывал прилипшую от этого к ладони паутинку.

∗ ∗ ∗

Паутинки. Паук. Параллель напрашивалась. Иван уже успел навидаться всякого - кое-чего и в протоколы никогда не попадало, - но что Паук значит просто паук, в его голове не укладывалось. Он обошел уже всех хорошистов, кого мог, и везде наблюдалось одно и то же: взгляд в раковину и невесомые паутинки, в самом прямом смысле тянущиеся из слива к макушке малолетки. Паутинки хорошие, основательные. такой паук размером с хорошую собаку должен быть. Хотелось пойти и надавить на пресловутого Гриба, но тот уже переехал на новое место жительства, и наверняка костерил Ивана на чем свет стоит, потому что свой максимальный срок так и не получил.

Ну а что он от мента хотел.

Так что следователь просто изучал карты коммуникаций города, вернее, конкретно этого микрорайона. Ситуация становилась интереснее.

Если смотреть не на улицы и переулочки, а на канализационные сети, то связи у детишек действительно образовывались. Все, попавшие в эту неприятную историю, почти ровным кругом окружали одну точку, причем чем ближе к центру находилась ребятня, тем более плотный частокол пометок вставал на карте.

Паутина. Настоящая. чтоб ее так, паутина. И архитектор этой паутины почти наверняка сидел в ее центре - канализационном коллекторе, по иронии судьбы находящемся в двух шагах от отделения Одинцова.

Что капитана ставить в курс не стоит, Иван и так понимал. Идея бредовой и ему-то казалась, что уж говорить о других. Но и в одиночку соваться к чему-то, о чем следователь не имел ни малейшего понятия, а только целый набор самых мрачных подозрений, умной идеей не выглядело. Иван долго думал.

Очень долго думал.

И пошел снова в архив.

∗ ∗ ∗

Через два дня Иван плюхнулся предусмотрительно надетыми резиновыми сапогами на дно коллектора. Немного ломило руки, но в целом физкультурный подвиг прошел для следователя нормально. Вопреки законам жанра, гром и молнии наверху никак себя не показывали, зловещую кровавую луну временно подменяло августовское солнышко, а время так и вообще шло к обеду.

Под землей это имело мало значения.

Фонарь выхватывал отдельные участки местности - насупившуюся древную кирпичную кладку, бетонные тюбинги восьмидесятых, калейдоскоп самой разнообразной строительной технологии, который никак не тянул на декорации для фильмов ужасов. Но Ивану все равно было не по себе. Повсюду чудилось страшное паукастое ОНО во главе с рыжим клоуном из дурацкого фильма, просмотренного в юношестве, да и просто жутко воняло, если честно.

Еще неизвестно, что хуже.

Табельный ПМ добавлял уверенности, но раз уж ему опять попалась потусторонняя зверушка, Иван притащил с собой и старое доброе железо в лице куска арматуры, и даже наугад щедро сыпанул в пакетик соли - в лучшем случае он будет выглядеть идиотом, и с этим он был жить не против. Главное, жить.

Лезть сюда следователь вообще-то не хотел. И история сама была уж очень дикой, и боязно было без поддержки по коллекторам шляться. Все решил поиск в архивах.

Его с самого начала донимала общая глупость ситуации. Хорошисты все эти, нелепые ограбления, которые на самом деле никому не вредили, если отбросить вечный дамоклов меч статистики раскрываемости, неведомый Паук не делал совершенно ничего страшного. Оставить его в покое, да и дело с концом. Как все остальные и сделали.

Но Иван видел паутинки. И поэтому он поискал немного дальше: все та же врожденная въедливость и привычка мыслить шире.

Абсолютно все, десять из десяти, самые настоящие сто процентов ребят, засветившихся в тех, других бессмысленных кражах, кончили плохо. От банального алкоголизма и лудомании до такого кошмара, что даже у него бутерброд в горло не шел, когда он читал материалы дел.

10 лет спустя, 20, 30. Никто, абсолютно никто не смог построить нормальную жизнь. За сотни километров, в других странах, с поводом или без оного, все эти домушники поневоле кончили плохо. А некоторые и с собой забрали нескольких человек. Кто или что был этот Паук, он не оставлял детей в покое. Паутинки эти, хоть и рвались от любого чиха, не отступали. Связывать эти дела в одну сеть никто и не собирался, уж слишком эфемерной были параллели между всеми фигурантами, но Иван вдруг четко понял: если ничего не делать, этот безобидный прыщ дурацких краж потом красочно взорвется фейерверком убийств и ограблений. Почему - он не знал.

Даже когда открыл дверь - не знал.

Сначала он не знал, откуда тут вообще дверь. Та подалась легко, будто за железной плитой хорошо ухаживали на самом дне чертового коллектора. Потом он не знал, что он видит. Потом он не знал, что делать. И уже ближе к четырем дня, когда выбрался наружу и связался с коллегами, не знал, что и сказать.

Его все-таки стошнило - аккуратно, в урну. Потом он пил какой-то сок из пластикового стаканчика. Милиция же свободно циркулировала между спуском и его тяжело дышащим телом. Иван сдержанно отвечал на вопросы, и только с Одинцовым долго шушукался за бортом милицейской машины.

Потом, в самом конце, доблестно написав добрую сотню рапортов да отчетов, Иван с честным словом уехал домой.

Потом с Одинцовым они иногда выпивали, пока тот спешно не уехал далеко на восток, куда-то за Урал, и только Иван знал, почему.

Паук же… Погубило его ни железо, ни соль, ни пули старого доброго пистолета. Увидев это нагромождение хлама, пульсирующее, приклеенное теми же невидимыми нитями к стене, Иван просто выломил из него какой-то продолговатый предмет и в пяток-другой ударов раскрошил на мелкое крошево. Брызнули бусины, смешливо расползлись змейки золотых цепочек, басовито прогрохотали корпуса магнитофонов и застрекотали телевизорные пульты.

Здоровенная, в рост человека клякса из краденых вещей просто разломилась, распалась на составляющие, и тонкие, невидимые нити, натыканные по всей поверхности кучи, безвольно порвались и обвисли - и по ним было видно, что с концами.

Это, конечно же, было не все. Многое из того, что нашли под кучей барахла, барахлом не было. Многое не было вообще ничем. Многое было все еще живым.

Многого бы лучше там вообще не было.

Иван често переписал слово в слово рапорты следаков, которые пытались распутать это дело до него, и пришли к выводу, что претензий нет и потерпевших не выявлено. И статистика сыта, и люди целы. Паук рухнул под бюрократической машиной и не успел не то чтобы пикнуть, а даже написать возражение.

Точно так же честно Иван запустил дополнительное следствие по делу Гриба, чтобы все-таки обеспечить ему максимально долгий срок подальше отсюда. Как и обещал.

И уж совершенно честно Иван смылся домой, пообещав себе никогда больше не ступать в этот гадюшник. По крайней мере, при исполнении.

Что до Одинцова, то тот в ту последнюю встречу по большому секрету и немаленькому подпитию поведал Ивану, что не так давно стряхнул такую же паутинку с головы дочери. И сразу все понял. Следователь сразу припомнил Гриба и его желание держаться подальше от этого места: так или иначе, Паук не был каким-то конкретным чудовищем. Не просто так же он раз за разом фениксом воскресал в чертовом спальном районе, выплевывая свои ядовитые соки квартирными кражами.

Место, видимо, проклятое.

Иван его не судил. В другой ситуации он бы не успокоился, вернулся бы пахать носом землю, чтобы найти очередного Паука до того, как он поломает десятки жизней. Но он был в той ситуации, в которой оказался. Он находился на другом конце города, и смел такую же паутинку с головы своего младшего сына.

И он тоже переехал - тому были и другие причины, но до конца жизни Иван не мог отделаться от очень простой и ужасно уродливой мысли. Что он перепутал марионетку и кукловода.