Серия «Лесные байки»

Тем более, что дорогое лечение в больнице отцу не помогло, как и рекомендованные известным доктором экспериментальные препараты.

Отец умирал. Врачи давали ему прожить навскидку от двух месяцев до полугода.

И вот сейчас мама, оставив меня с отцом в машине, шла на поклон с просьбой помочь к бабе Любе.

Отец из-за болезни был на постоянных обезболивающих и сейчас дремал на заднем сиденье, накрывшись пледом. Он, сильно исхудавший, теперь всегда мёрз.

Я незаметно задумался о своём, попутно осматривая в окно машины покосившиеся нежилые дома на единственной здешней улице. Дом ведьмы, к слову, находился дальше, на отшибе у леса.

Странная тишина стояла в деревне: не было слышно ни лая собак, ни пения птиц. И даже не верилось, что здесь вообще хоть кто-то живёт.

Мама вернулась быстро. На её щеках появились красные пятна, дыхание сбилось от спешки, губы сжаты, что бывало у мамы от сильного волнения.

- Идём! Баба Люба нас сейчас примет! -  сбивчиво выпалила она и часто задышала.

Я осторожно разбудил отца. Затем мы вместе с мамой под руки повели его к ведьме.

Её дом был небольшим, но добротным, из кирпича, а двор и огород – ухоженными.

Нам открыл калитку и провёл к дому угрюмый высокий мужчина, лет шестидесяти, плечистый и крепкий, но постоянно отводящий взгляд в сторону.

- Люба вас ждет! - провозгласил он, перед тем как мы зашли в дом. Сам мужчина остался стоять на крыльце.

Внутри было темно и пахло травами. Баба Люба сидела на табуретке возле печи. На круглом столе, у занавешенного окошка, в банке стояла зажжённая свеча.

- Подойди ближе, - громким, неприятным голосом позвала она к себе отца.

В тусклом свете свечи было трудно рассмотреть бабу Любу как следует. И сколько ей лет – определить не удавалось.

А вот первое впечатление о ней у меня как-то само собой возникло очень неприятное.

Баба Люба, с виду маленькая и сухонькая, выглядит безобидной. Но в наклоне её головы, движениях рук при разговоре проступало что-то юркое, змеиное, отталкивающее.

Присмотришься – и вдруг ощутишь, что неуловимой опасностью веет от ведуньи.

И ещё жутче мне становилось, когда она порой недолго, вскользь смотрела на нас с матерью. Возникало тревожное острое чувство, что баба Люба видит людей насквозь.

Мы хотели помочь отцу идти, но она велела нам оставаться на месте. А он слабый, двигался медленно и тяжело.

Вопреки обезболивающему давали о себе знать его больные, воспаленные редкой генетической болезнью суставы.

- Раздевайся догола и лезь на печь! - сказала отцу ведьма. Затем посмотрела на нас и приказала покинуть избу.

Мы вышли во двор. С задней стороны дома слышался звук колки дров топором.

Мама крепко стиснула руки перед собой. Она всегда так делала, когда нервничала.

А я подумал о неприятном впечатлении, которое произвела на меня ведьма. И о том, что по непонятным причинам не хочу возвращаться к ней в дом. Не хочу, чтобы ведьма снова на меня смотрела.

Похолодало. Ветер нагнал тучи. Мама начала переминаться с ноги на ногу. А у меня громко заурчал живот от голода. Странно, но я не услышал, как подошёл к дому и оказался на крыльце впустивший нас во двор мужчина. Только скрипнула, открываясь, дверь дома. Я с мамой обернулся, увидев, как мужчина проскочил внутрь.

Вскоре он позвал маму.

Начался мелкий дождь – частое явление в начале осени. Я ждал во дворе, надев капюшон ветровки.

И вот мама вышла с отцом. Лицо бледное. Глаза мокрые от слёз. Посмотрев на неё, подумал, что снова облом: не поможет нам баба Люба. И так обидно стало, так горько, что захотелось как минимум громко выругаться матом. Но из-за матери сдержался.

- Пойдём, сына, - тихо сказала она, и мы вернулись к машине.

Затем мать достала из сумки бутерброды и чай в большом термосе. Заставила отца поесть, выпить таблетки и, устроив его на заднем сиденье, предложила мне после еды пойти покурить.

Я жадно доедал второй бутерброд и пил чай. Мама к еде не притронулась. Она искала в бардачке старую пачку с сигаретами, забытую за ненадобностью. Ведь уже три года прошло, как она курить бросила.

Когда мы вышли из машины, дождь кончился. Было прохладно, но выглянуло солнце. Оно словно обнадёживало.

Сделав затяжку, мама со вздохом сказала:

- Баба Люба согласилась вылечить отца, но просит ответную услугу.

От её слов я воспрял духом и, не выдержав, поторопил мать с ответом, спросив:

- Чего же она хочет?

В тот момент никакая цена меня не волновала.

- Для мази нужна грязь из Дешембинского озера. Набрать её должен кровный родич отца, а лучше – ребёнок. То есть ты – Вася.

То, каким поникшим тоном она это сказала, навело меня на мысль, что мама выложила далеко не всё.

- Ещё, сына, по пути назад тебе нужно будет кое с чем подсобить её помощнику Никифору.

Она выжидательно посмотрела на меня.

- Хорошо, я согласен, - не раздумывая, ответил я. А у самого от недоброго предчувствия внизу живота свернулся ледяной тугой узел.

На этот раз баба Люба встречала меня на крыльце. Она кутала костлявые плечи в черную шаль и вскользь смотрела на меня. Взгляд её тёмных, как топкий омут, глаз ощущался ледяным. Сразу по коже расползлись мурашки.

- Ну, что, Василий, коль я отцу твоему помогу, окажешь мне ответную услугу? - резким, каркающим голосом спросила она.

- Да! - согласился я.

И тут баба Люба позвала меня в дом.

Возле печи сидел тот самый, что встретил нас с родителями, высокий мужик. Он ловко зашивал камуфляжные брюки.

- Это Никифор, с ним сейчас к озеру поедешь. И слушаться во всём будешь! - велела она. - Вот тебе оберег в дорогу. Наденешь на шею, когда Никифор скажет. И снимешь, как дело закончите.

- А что мне нужно сделать? - поинтересовался я.

- Всё в своё время узнаешь, - оборвала меня баба Люба, вручив трёхлитровую банку с крышкой и оберег на верёвке – светлый камушек с просверлённой внутри дыркой.

- Доверху банку грязью наполнишь, - велела она. - А теперь ступай и матери объясни, что у меня с мужем переночуют и пусть она мне по хозяйству поможет. Старая я, слабая, понимаешь…

- Собирайся, Никифор! - крикнула она своему помощнику, когда я выходил из дома.

Мы ехали на уазике по хорошей лесовозной дороге до моста через Кову. Там, на КПК, Никифор предъявил пропуск и что-то такое шёпотом сказал по поводу меня (я сидел в машине и не слышал), но нас пропустили.

Дальше, километров через тридцать, свернули к неровной, заметно раскисшей дороге, перегороженной тонкими брёвнышками, через которые наш уазик легко переехал. Затем добрались до знака “Въезд запрещен”. А там уже аккуратно, заметно снизив скорость, пробирались через лесные вырубы, доезжая до верхнего зимовья.

- За ним будет ещё одно зимовье… - так мне объяснил, где мы находимся, немногословный Никифор. И уточнил, что там и остановимся, а озеро рядом.

И вот мы, наконец приехали. Дешембинское озеро. Скажу так, оно было как огромное зеркало, которое словно впитало в себя все краски закатного неба. Ничто не тревожило его поверхность. Лишь вода в тишине вокруг отражала проплывавшие мимо облака и опоясывающие его кольцом вековые сосны.

- Это… намажься от мошки и комарья, не то к воде не подойдешь, - протянул мне баночку с пахучей дегтярной мазью Никифор. Сам он уже щедро намазал лицо, шею и руки. Затем велел: - Иди, грязи набери, пока не стемнело! А я пока костёр разведу, - и направился к лесу.

Я зашёл в озеро возле пристани, предварительно сняв ботинки и подвернув края брюк. Вода была холодной, на дне тина. А комары с мошкарой вились облаком. Хорошо, что намазался мазью, иначе сожрали бы…

Когда наполнил банку и вышел из воды, обнаружил на берегу костёр с котелком, в котором варилась гречневая каша с тушёнкой.

- Садись ужинать, - предложил мне один из раскладных стульев Никифор. Затем дал ложку и глубокую миску.

Во время еды он впервые за всю поездку заговорил о предстоящем деле. И объяснил вкратце, что пойдём пешком на рассвете в одно заветное место Силы. Затем добавил, чтобы я всё в пути делал, как он скажет, иначе худо будет. И про дорогу, долгую и опасную, в двух словах намекнул. От слов Никифора у меня пропал аппетит и снова появилось нехорошее предчувствие. Но я заставил себя доесть кашу, понимая, что не засну на голодный желудок.

К слову, помыть посуду и котелок Никифор поручил мне. А сам первым пошёл спать в уазик.

…- Вставай! - громыхнул Никифор, едва рассвело.

После он выдал мне накомарник, рюкзак с вещами в дорогу да спальным мешком. Сам же достал из уазика ружьё, второй спальник с рюкзаком и крякнул в ответ на мой вопросительный взгляд в сторону: “А как же мы машину здесь оставим?”

- Не угонят, заговорённая.

И еще, перед тем как отправиться в путь, сказал, чтобы я надел на шею ведьмин оберег. К слову, у него был похожий камешек, только крупнее.

Идти было тяжело. Дорога часто петляла и была как раскисшая каша. А тропы, куда мы часто сворачивали, ориентируясь по едва заметным меткам на деревьях, походили на звериные и вели в глухую, непролазную чащу.

К обеду я выдохся и еле волочил ноги. Поэтому совсем не уставший с виду Никифор смилостивился и объявил привал.

Перекусили бутербродами, запили заваренным с вечера в термосе чаем.

- Можешь пока подремать, а я поохочусь! - сказал Никифор, доставая из рюкзака манок.

Затем с ружьем, крадучись, отправился к просеке с ягодным кустарником. Я же едва закрыл глаза, как заснул.

- Вставай, лежебока! Идти надо! - разбудил меня Никифор. В его руках была связка упитанных рябчиков, которых он быстро положил в холщовый мешок.

Я зевнул, потянулся. Короткий сон придал мне сил.

Вскоре мы зашли в такую тёмную непролазную глушь, что я потерял ощущение времени. Никифор то ориентировался по деревьям, то замирал на месте и к чему- то прислушивался. Но чаще хмурился и смотрел на наручные часы.

Все мои вопросы в пути оставались без ответа. А затем Никифор вообще резко попросил меня помалкивать.

Я шёл следом за ним, пока Никифор вдруг не бросил взгляд на вставшие, как выяснилось, на месте стрелки часов, а затем резко остановился.

И тут я осознал, какая жуткая вокруг стоит тишина – такая, что можно различить биение собственного сердца и звук дыхания.

Никифор вытащил из-под куртки камень-оберег. И жестом дал мне понять сделать то же самое. А после попросил достать из рюкзака верёвку, которой обвязал меня и себя, сказав, что так надо в целях безопасности.

Мы обошли болото. Затем ручей. Что странно – здесь разом исчезла вся мошкара и комарьё. Как сквозь землю провалились. Так что накомарники мы сняли.

А когда углубились в лес ещё дальше, я почувствовал себя странно. Ноги стали ватными, дыхание сбилось, бросало то в жар, то в холод. По лицу Никифора было видно, что и он испытывает похожие чувства.

- Терпи, Вася, осталось недолго, - сказал он, осматриваясь. Затем, потрогав камешек на груди, нарвал елового лапника, и мы, продираясь через кустарник, пошли дальше в самую пущу леса.

Поляна обнаружилась внезапно, как островок среди воды. Округлая и полностью чёрная, цветом она походила на расплавленный мазут.

При взгляде на поляну мне стало жутко. Слишком она была неестественной, как инородное тело, невесть как попавшее в лес. И что странно, чем больше я на поляну смотрел, тем хуже себя чувствовал. Тошнота снова и снова подступала к горлу. А от накатившей головной боли хотелось закричать.

- Стой на месте и держи верёвку, пока я не закончу. Если оступлюсь и попаду в черноту – считай, помер, - сказал весь посеревший Никифор, прикусывая от напряжения губу. С его лба стекал пот.

Я смотрел, как он с осторожностью, но быстро укладывает на поверхность поляны еловый лапник, как тот стремительно рыжеет, словно от радиации. Затем поверх раскладывает глухарей, набитых ранее, и после отстраняется.

Я едва сдерживал тошноту, натянутая верёвка в руках взмокла от пота. Никифор стал бел как мел. Он весь дрожал и еле стоял на ногах. И я едва успел его перехватить и удержать на месте, прежде чем Никифор, шатаясь, как пьяный, внезапно начал падать.

Затем мы вернулись в лес и сели у корявой ели, с толстым, необхватным стволом. Здесь легче дышалось, но всё равно нас обоих тошнило и мутило.

…Вскоре, напившись из термоса взятой с собой кипячёной воды, Никифор пришёл в себя.

Я предложил уйти, нутром чувствуя: находиться здесь долго – опасно для жизни.

- Рано, - со вздохом ответил Никифор и добавил, отвечая на мой невысказанный вопрос: - Эх, не только на тебе, Вася, ведьмачий должок висит.

Я допил почти всю воду. Чувствовал себя хуже. Голова кружилась. Холодно. В довесок, полностью исчезло ощущение времени. Никифор молчал. Он сидел и дрожал, сжавшись в комок, и, кажется, молился. А я отчаянно боролся со сном, понимая: если засну, то уже не проснусь.

- Иди, забери глухарей, прошу, - сиплым голосом выдавил Никифор. -  Я… сил нет. Подняться не могу, а долг отдаю за сына.

Он умолял меня взглядом…

- Хорошо, - выждав паузу, ответил я, волевым усилием игнорируя липкий панический ужас, снова связавший в тугое кольцо низ живота.

Ёшкин кот, как представлю, что надо возвращаться к поляне, немеют ноги.

- Голыми руками птиц брать нельзя. В рюкзаке рукавицы асбестовые, надень. И Богом прошу тебя, Василий, борись, когда чернота тянуть к себе станет. Не оступись, ни шагу на поляну. А глухарей потом сразу в мешок клади. Всё, - выдохнул он и опустил голову, задремав.

Я возвращался к поляне на ватных ногах. Руки дрожали, но я стискивал зубы и шел вперёд, потому что обещал не только Никифору, а должен был ведьме за помощь отцу. И как бы мне ни было сейчас страшно и плохо, я просто не мог отступить и сдаться.

Чудилось, что за прошедшее время поляна стала больше. А чернота – словно глубже. И сейчас я смотрел на неё и почему-то не мог отвести взгляда.

Ноги сами несли вперёд, в голове раздавался похожий на зимний ветер, но при этом с неистовой силой манящий шепот. «Иди ко мне. Не медли», - ласково уговаривал он. И я не мог сопротивляться, как ни старался.

Вскоре на моих глазах от напряжения выступили слезы, а со лба стекал пот. Я забыл об обещаниях и долге и заворожённо смотрел только на черноту поляны. И я почти шагнул туда.

Занёс ногу вперёд – и тут внезапно привиделась мать: ”Опомнись, сын, молись Богу”. Услышал я её голос и вздрогнул. Отвёл взгляд от поляны. Перекрестился, мысленно прося Бога о помощи. Пальцы дрожали. Но полегчало, мысли прояснились. Наваждение спало. Только в груди сердце колотилось как бешеное.

Я сделал всё, как посоветовал Никифор. Забрал, вооружившись асбестовыми рукавицами, внешне не изменившихся глухарей с порыжевшей, осыпавшейся хвои еловых лапников. И спрятал их в холщовом мешке.

А после сам не помню, как вернулся обратно – в лес, к Никифору. Как помог ему встать и пойти. Знаю только, что когда в мысли снова приходил ледяной шёпот и уговаривал вернуться, то я думал о матери, и всё проходило.

Чем дальше мы отходили от поляны, тем нам обоим становилось лучше. Силы буквально вливались в тело.

К рассвету мы выбрались до знакомых мест. А к обеду уже были у озера. И, вопреки усталости, спать обоим не хотелось. Видимо, сказалось сильное нервное напряжение. Поэтому, перекусив, поехали в деревню.

Баба Люба встретила нас у деревни.

- Привезли? - прокаркала она и, забрав у Никифора холщовый мешок, быстро направилась к лесу.

Мы же поспешили к дому.

Мама выбежала к калитке. Она выглядела измученной, словно долго не спала.

- Сына, я так волновалась. Сердце, как ты уехал, было неспокойно. И позднее тревожный сон про тебя, яркий, как наяву, видела. Поляну, чёрную, жуткую, видела. И как ты, Вася, стоишь у ее края. А поляна манит тебя к себе, чтобы сгубить. Я тогда молиться стала и смогла тебя окликнуть.

Я вздрогнул от её слов и, видимо, сильно побледнел, так что мать запнулась.

- Мама, знаешь, ведь ты спасла меня. Спасибо тебе, мама, - хрипло сказал я, чувствуя, как дрожит голос.

Она обняла меня, крепко прижав к себе, и все повторяла, что, видимо, то и необычный сон был.

Затем рассказала, как ведьма, пока мы были в поездке, обязала её помогать ей по хозяйству, так что времени на отдых практически не оставалось. “А вчера удалось прилечь ненадолго. Но перед тем очень сердце за тебя, сына, щемило. И я тревожилась и молилась про себя. И вот оно как, Вася, вышло”.

…Осталось рассказать, что ведьма озерную грязь заговорила и лечебную мазь для отца сделала.

Через месяц он пошел на поправку и вскоре полностью выздоровел, озадачив и удивив тем врачей.

А у меня с тех пор после пережитого седина на висках появилась – и это в двадцать лет с небольшим.

Ещё порой кошмары снятся про черную поляну. И в них возвращается манящий в смерть шёпот.

Тогда просыпаюсь с криком, но, слава Богу, что молитва помогает.

Надо сказать, всякий лес теперь я обхожу стороной.

К тому же человеком Антип Иванович оказался очень интересным.

Ему семьдесят пять лет, а выглядит на десять лет моложе. Сам дед высокий, крепкий, энергичный. Ведёт здоровый образ жизни. Обливается ледяной водой, ходит босиком по снегу. На лыжах часто в лес ходит в своё удовольствие, а не только на охоту. И так он живо о своей жизни и красоте местного таёжного леса рассказывал, что я аж всё в красках представлял и сильно проникался. Поэтому, не удержавшись, напросился после юбилея тоже пойти с ним на лыжах.

- Да я не против! - хохотнул он. - Ежели опыт есть, то и лыжи тебе достану.

На том и порешили. А я рассказал, что со школьных лет постоянно на турслёты хожу. И на лыжах, и на коньках кататься умею. Антип Иванович на мои слова усмехнулся, но промолчал.

И не поймёшь вот, поверил мне – нет ли.

Через два дня после юбилея мои родители вернулись в город. А мы с Антипом Ивановичем на лыжах в лес пошли.

Стоял погожий январский денёк. Тихо в лесу. Только слышно, как наши лыжи скрипят. Вдалеке стрекочут сороки. Деревья в изморози, солнце слепит глаза, снег переливается на свету бриллиантовой россыпью. От красоты вокруг дух захватывает!

Лыжи, к слову, Антип Иванович мне раздобыл у деревенских как у себя: хорошие, крепкие, фабричные. И палки к ним с ремешками, с кольцами на конце и острыми пиками. Сам Антип Иванович для похода облачился в самодельный лузан, напомнивший мне самодельный и примитивный жилет. Сзади на спине – петля для топора и накладка, чтоб лезвие топора по ткани не шоркало.

А ружьё у него висело на заплечном ремне.

Мне в дорогу дед выдал свою толстую фуфайку, с внутренней стороны подшитую байковым одеялом, пренебрежительно пояснив, что моя куртка лыжного похода не выдержит.

Отойдя от деревни километров десять, мы остановились у соснового бора, где у кустов калины Антип Иванович проверил ловчие петли. Из них он с довольной улыбкой достал двух куропаток и положил в рюкзак. А петли снова поставил.

Так и шли дальше, порой останавливаясь на широких полянах проверить то капканы, то петли. К слову, в петлях по пути ещё несколько зайцев нашли.

Странности начались внезапно, когда ручей обошли.

Неестественная тишина внезапно обрушилась на нас вместе с лютым холодом. И это в полном безветрии. Дышать вдруг стало тяжело, колко. Лицо покрылось мокрой изморозью. Плотный, густой, леденящий туман взялся словно из ниоткуда и мгновенно окружил.

Стало холодно, сыро, и ничего вокруг не видно. От тревоги сердце в груди колотилось как бешеное.

Мы собирались вернуться по следам лыжни. Но её не было видно. Мы то и дело ходили кругами и всё сильнее мёрзли. Творилась какая-то чертовщина.

Изменившийся голос Антипа Ивановича выдавал растерянность, когда он сказал, что не может сориентироваться и вообще не узнает этих мест. От его слов я сильно занервничал, руки задрожали.

- А ну, отставить панику, внучек! - приказал мне дед. - Сейчас укрытие найдём, костерок разведём, пересидим – и всё обойдётся! - нарочито бодрым тоном утверждал Антип Иванович, глядя мне в глаза.

Неожиданно мне полегчало. Его настрой подействовал и передался мне. Я с энтузиазмом начал искать укрытие вместе с ним.

Увы, долгие поиски подходящего места ничего не дали. Поблизости не было ни одного толстого дерева, желательно – ели. Лишь тонкие берёзки да осинки.

Вскоре мы выдохлись и сильно замёрзли. От холода стучали зубы, на моём лице образовалась ледяная корка.

Антип Иванович собирался было уже сдаться и разводить на месте костёр из подручных средств, как неожиданно мы обнаружили огромный сосновый выворотень напротив глубокого оврага. За его корнями зияла широкая, не покрытая снегом чёрная дыра.

- Ого! - воскликнул Антип Иванович, радостно потирая руки. - Да, здесь не только нам места хватит. Тут и медведю отличная берлога будет!

К нашей удаче, рядом с выворотнем лежали несколько тонких берёзок, которые, видимо, повалила, падая, сосна.

Антип Иванович щедро нарубил сучков и мелких веток, а я обрезал ножом побольше сухих корней от сосны.

Нора под корнями выворотня оказалась сухой и просторной. Разместившись внутри, мы развели костёр.

Мороз крепчал и вместе с туманом не спешил уходить.

Мы перекусили жареными перепёлками и хлебом, который предусмотрительно взял с собой Антип Иванович.

Согревшись, незаметно и быстро уснули.

Мне снилась моя собака – ныне покойная овчарка Нора, которую я ещё щенком спас от утопления на реке. Долгие годы она была мне самым верным и преданным другом. Не раз спасала от хулиганов. А сколько с ней мы пережили замечательных приключений, которые бывают только в детстве…

Сейчас она лизала мне лицо, как часто делала от радости, когда встречала. Затем вдруг гавкнула и вцепилась зубами мне в рукав куртки, настойчиво тормоша, давая понять, чтобы я следовал за ней. А когда я пытался её погладить, спрашивая: ”Нора, что случилось?”, она отпускала рукав и грозно рычала. Её рычание становилось всё сильнее и перешло в лай. И вдруг Нора громко, протяжно завыла, словно предупреждая о чём-то.

И тут я резко проснулся. Сердце в груди колотилось, как от быстрого бега. На душе было неспокойно. Что-то было не так.

Выяснилось, что костёр потух. А у самой норы светились волчьи глаза. Я лихорадочно подбросил веток в костёр, поднимая сноп искр, чем спугнул зверя.

Архип Иванович проснулся от шума, спросил, в чём дело. Затем взял ружьё и осторожно высунулся из норы. Вернулся тут же – за спасительный, снова хорошо разгоревшийся костёр.

И сказал, что туман рассеялся, но вот волков… Их здесь собралась целая стая.

Мы сидели и экономно жгли оставшиеся сучья и корни, понимая, что до утра топлива не хватит. Молчали, думали о своём. Антип Иванович то и дело проверял ружьё, затем отдал мне топор.

Казалось, время замерло. Костёр тускнел. Протяжный вой возле самой норы заставлял вздрагивать и покрываться мурашками. Волки осмелели, и то и дело слышалась их возня и шумное дыхание.

- Видимо, придётся прорываться с боем! - сказал Антип Иванович, помешивая едва горевший костёр. - Но прежде подождём, - тихо сказал мне, велев быть начеку.

Я изо всех сил сжимал топор.

Наконец костёр полностью догорел. Волчий вой, поскуливание, нетерпеливая возня доносились у самого выворотня.

И тут началось. Едва голова первого зверя показалась в норе, дед выстрелил, убив его наповал.

Тушу зверя утащили сородичи, мгновенно растерзав.

И вот волки уже пёрли напролом. Антип Иванович едва успевал перезарядить ружьё, я с криком и матюками помогал ему бить зверя топором.

Наступил рассвет… Только в нору снова просунулась голова волка, как ружьё дало осечку. Зверь бросился на Антипа Ивановича, вгрызаясь в предплечье.

Бить топором в ограниченном пространстве было неудобно, едва удавалось размахнуться.

На адреналине я схватил лыжную палку и начал остервенело колоть пиками волка, целясь в глаза, в шею, пока зверь не затих.

Слава Богу, волки больше не нападали.

Я перевязал рану Антипа Ивановича. Он выглядел бледным, но бодрым. Покинув наше убежище, мы с помощью компаса смогли сориентироваться. Ещё Антип Иванович, оглядевшись, заметил знакомые ориентиры. Но быстро вернуться не удалось: от потери крови охотник заметно ослабел.

Оказалось, в тумане каким-то чудом нас забросило километров на сорок левее от намеченного маршрута. Поэтому решили идти за помощью в деревню в семи километрах отсюда. Так и поступили. А там уже добрые люди помогли.

Случившееся же со мной я на всю жизнь запомнил. И всем скептикам, кому про своё приключение рассказывал, потом так отвечал, что порой в тайге происходят загадочные явления. И не всё из этого позднее удается объяснить с рациональной точки зрения.

Ух, какая же потрясающая красота была вокруг!

Перед посёлком виднелись живописные Велсовские скалы. Первая называлась Чурок, нижняя – Воробей. Все это рассказал мне отец, пока я заворожённо смотрел на широкую долину впереди, где издали были видны крыши домов на лугах.

Остановились ночевать мы у старожила села Афанасия Никитича. Его маленькая изба располагалась у самой реки. Старику давно перевалило за 80. Жил он один, с виду крепкий и в здравом уме; занимался плетением и продажей туесков из бересты, ещё собирал грибы и ягоды.

А раньше Афанасий знаменитым медвежатником был. Много он нам за плотным ужином о своей жизни и о посёлке рассказывал. И о первых крупных алмазах, которые геологи здесь нашли, и про чугуноплавильный завод, и про чудной обычай перед охотой пролезать с ружьем у бабы промеж ног, чтобы фартило. Я тут не выдержал и фыркнул. А старик крякнул: «То было – сам помню. Как встанет баба в воротах, так и ползли охотники с лыжами, кто с ружьем».

Много чего он ещё рассказывал и о суевериях всяких. Видимо, отцовская водка ему хорошо язык развязала. Так и захрапел за столом, а мы на полатях у печи переночевали.

Ранним утром было холодно, и туман стоял необычный: густой, плотный, ничего не видно. «Такой туман не к добру», - предупредил нас Афанасий, добавив: мол, может, не стоит сегодня на рыбалку выходить. Отец от его слов отмахнулся.

Позавтракали – и немного посветлело. Пока я одевался в термоодежду, отец заправил мотор. Затем положил в лодку все необходимое, и мы поплыли.

Отец считал, что первая рыбалка на реке Вишере – это разведка боем.

Мы максимально поднялись вверх по течению. Отец указывал мне на перспективные точки ловли, показывал, в каких местах стоит рыба. Но что-то его беспокоило. Я по глазам видел. Недолго думая, спросил об этом. И получил ответ, что туман не сходит долго и примеченный ранее хороший участок для лагеря он никак найти не может.

Рыба, как назло, клевала плохо. Попадалась одна мелочь на сухие мушки.

Зато отец рискнул, и направились ещё дальше. Лодка отлично справлялась с перекатами и мелкими участками реки. Казалось, что мы летим, а не плывём.

Вскоре туман рассеялся. И обнаружился хороший, пусть незнакомый отцу участок для лагеря. Широкая поляна с покосившимся старым охотничьим домиком у леса. Причалили. Поставили палатку, разместили внутри самонадувающийся коврик. Домик-то оказался непригодным для жилья: крыша местами просела, и дверь рассохлась так сильно, что не закрывалась до конца.

Отец собирался побаловать меня ухой. Сказал, что, по всем известным признакам, рыба здесь должна водиться. Поэтому мы снова сели в лодку, решив, что до темноты успеем порыбачить вблизи лагеря.

Так и вышло. Хариус радовал поклевками, но лодку близко не подпускал. Оттого нам приходилось очень сильно стараться, чтоб забросить мушку на большое расстояние.

Вскоре вернулись в лагерь. Развели костёр, а отец начал готовить уху. Я помогал ему чистить рыбу и овощи, опробовав в деле подаренный им походный нож.

Начинало темнеть. Холодало. Уха была вкусной и сытной. Мы сидели на раскладных стульях у костра и говорили обо всём на свете. И у меня возникло такое чувство, что отец никуда от нас с мамой не уезжал, а мы с ним самые лучшие друзья.

Как задремал, не помню.

Я проснулся резко, как от толчка. Костёр почти потух. Вокруг темнота. Отец тихонько похрапывал.

Я встал, осмотрелся и не увидел ничего подозрительного. Но внутри росла необъяснимая тревога, приподнимая волоски на макушке. Чудилось, за мной кто-то наблюдает из темноты, а точнее – из-за деревьев.

Вдруг, заставив меня вздрогнуть, где-то рядом раздался пронзительный крик ночной птицы.

Я подбросил дров в костёр, и тут внезапно из темноты, совершенно бесшумно появился незваный гость. Он молча стал возле костра и, словно зачарованный, смотрел на языки пламени, не обращая внимания на меня и на спящего отца.

Я смотрел на незваного гостя во все глаза, ибо это был очень странный человек: высокий, неопределённого возраста, бородатый, кряжистый; с густыми, лохматыми волосами. Казалось, его лицо будто бы вырезано из дерева – грубые черты, глубокие морщины. А вот глаза у него блестели в темноте, как у хищного зверя. Взгляд был неприятный, колючий, вызывающий мурашки по коже.

Сам не знаю почему, но я не посмел как разбудить отца, так и заговорить с незнакомцем. Я просто стоял и наблюдал за ним, ожидая каких-то действий.

Пауза между нами, застывшая в тишине, сильно трепала нервы. И вот, наконец, он перевёл взгляд от костра на меня. Пристальный взгляд незнакомца холодил кровь, он ощущался физическим касанием.

Ноги вдруг сделались ватными, и я всё никак не мог сглотнуть вязкий комок в горле.

– Беги отсюда, иначе погибнешь! - глухим, хриплым голосом произнёс незнакомец.

Затем ушёл, а именно – словно растворился в ночи.

Я инстинктивно поверил ему безоговорочно. И быстро разбудил отца. Затем запинающимся от волнения голосом рассказал ему, как всё было, настаивая, что нам надо срочно уходить.

Я видел по его лицу, что он хотел бы перевести мой рассказ в шутку, списав на дурной сон. Поэтому продолжал настаивать. И он таки уступил, согласившись, видя, что меня всего колотит.

Стоило нам отойти от палатки к лодке, как поднялся сильный, сбивающий с ног ветер и начался ливень с градом. Небо озарилось яркими вспышками молний, а одна из них ударила прямо в палатку. А следующая попала в костёр, где мы недавно сидели.

- Бежим! - сквозь шум разбушевавшейся стихии прокричал отец и потащил меня в обход нашего лагеря – к охотничьему домику.

Что творилось в ту жуткую ночь, едва можно передать словами. Град сыпался с неба крупный, как куриное яйцо, адски грохоча по просевшей крыше нашего укрытия.

Вода текла на пол; через выбитое окошко влетал град, раскалываясь на куски.

Молнии сверкали так ярко, что слепили глаза. Мы с отцом стояли в углу домика, прижавшись друг к другу, дрожа от холода, и молчали. Но я видел, как шевелятся его губы, и думаю, что тогда отец молился. И, честно сказать, я тоже молился вместе с ним. Своими словами просил Бога сохранить нас живыми.

…Казалось, утро не приходило целую вечность, а бушующая стихия никогда не отступит. Но, наконец, всё стихло.

Мы вышли из домика и обнаружили, что из наших вещей ничего не осталось. Все сгорело или расплавилось до непригодности. И даже лодка исчезла. Ладно хоть, позднее удочку и снасти мы чудесным образом нашли у самой воды, вообще не понимая, как они там оказались.

Как хорошо, что у отца всегда с собой в кармане имеются запакованные от сырости спички! И вообще, он оптимист, умеющий, при случае подбодрить словом.

Так что костёр мы развели и согрелись. Затем наловили и нажарили рыбы. Поели. Стало легче.

Затем мы обсуждали, что делать дальше. Планировали строить плот, потому что лес за домиком был отцу незнаком. И идти туда спешить не стоило. Ещё рассчитывали на возможность увидеть проплывающих мимо рыбаков, ведь сейчас был самый сезон.

Зато хоть с удочкой голод нам не грозил.

Нас спасли через неделю.

Афанасий Никитич самолично организовал поиски, когда мы не приплыли через оговоренные ранее трое суток. Он местных мужиков сразу на уши поставил. И покою никому не давал, пока не нашли. Нарочно заставил искать в дальних местах, куда нас и занесло.

Очень волновался за нас, потому что тогда его совета не послушали и рыбачить уплыли. А ему сильно не по себе потом было.

И кто бы мог подумать, что так всё обернётся…

Вот и не верь теперь в приметы местных старожилов.

А ещё Афанасий Никитич, как только мой рассказ услышал, сразу сказал, что это Леший меня о непогоде предупредил.

- Может, с нами пойдёшь, поможешь? - предложил Семён, уточнив, что баба Маня – женщина полная, поэтому далеко уйти не могла. И найти должны быстро.

Я согласился не раздумывая. Не раз ведь участвовал в поисково-спасательных отрядах по работе. К слову, я профессионально занимаюсь горным туризмом, сопровождаю группы в походах. Умею ориентироваться на местности по солнцу. Тайгу, горы изучил на личном опыте – так сказать, ногами прочувствовал. Только напомнил, что мне самому помощь нужна с машиной.

- Дык я сам на тракторе её в деревню потом, как бабу Маню найдем, отбуксирую. А там разберёмся! Гена-пьянчуга раньше автослесарем работал. Как в себя придёт, машину обязательно посмотрит, - хлопнул меня по плечу дед Семён.

На этом и решили.

В лес мы вышли цепочкой из восьми человек. Женщины для приметности в ярких платках на голове, а деду Семёну и мне на рукав куртки повязали широкие красные ленты.

В общем, шли минут сорок. Вокруг таежный лес. Светло и солнечно, где растут сосны, а вот чуть дальше, вокруг пышных елей, царит сырость и сумрак.

Помню, как остановился буквально на минуту – завязать шнурок на ботинке. Вдруг зазвенело в ушах, воздух зарябил. Громко щёлкнуло. Я моргнул. Кажется, прошла секунда-другая, но таёжный лес вокруг исчез. А я стою и не понимаю, как очутился на болоте.

Тихо вокруг. Жутко. Стрелки на ручных часах встали. У смартфона, что держал в кармане куртки, черный экран. Батарея на нуле. С собой у меня – зажигалка. Работает – проверил. Ещё маленькая шоколадка, и пакетик орешков, да фотография жены на сносях в портмоне. Это я так, по привычке, с голодного детдомовского детства, постоянно с собой еду таскаю.

Осмотрелся ещё раз. Вокруг болото и редкие низкорослые сосны. А вдалеке дымкой темнеет таёжный лес.

Но хуже всего, что солнца не видно. Небо темно-серое, набухшее водой, как перед дождем. Поэтому, в какую сторону двигаться, не определюсь. Холодно. От воды тянет сыростью. И повторюсь: очень тихо.

Не по себе мне здесь. Ёжусь, понимая, что оставаться на месте нельзя, нужно идти вперёд.

Время в пути замедлилось, стало как резиновое. Как долго иду – не могу понять. Пахнет неприятно, гнилостным, тошнотворным. Каждый вдох лишает сил. Еще быстро становится холоднее, а идти тяжелее.

В довесок всё чаще и глубже, по колено, проваливаюсь в жидкую грязь. Ноги замёрзли. Решил сделать небольшой привал.

Удалось найти сухой травы и развести костерок. Согрел руки, перекусил орехами и шоколадом. Думая, что делать дальше, смотрел на фотографию жены. Мысленно разговаривал с ней. Понимал, что сейчас, без связи, наверное, сильно за меня переживает. Вздохнул и неожиданно вздрогнул, увидев молодую женщину, незаметно подошедшую ко мне. Она была высокая и странно одетая, словно пришла сюда из прошлого: прямиком с восьмидесятых. Мини-юбка, сапоги, яркая блестящая дутая куртка. Пластиковые сережки-кольца, а прическа словно взрыв на макаронной фабрике. Смотрела она пристально, не мигая. Лицо бледное, губы синеватые. Странное она производила впечатление, такое неприятное, что у меня мороз прошёлся по коже, и захотелось убежать куда подальше, лишь бы только не находиться рядом.

- Заблудился? - не спросила, а констатировала она, подойдя еще ближе. - Здесь много таких, как ты, теряются, но места всем на болоте хватит, - пояснила женщина, добавив, что если не знать тайную тропу, то так и останешься на болоте на веки вечные. Голос у неё был жуткий, плоский, неживой, словно говорит не человек, а обезличенный робот.

Неожиданно волосы на моей голове сами по себе начали подниматься дыбом. В горле образовался ком. И вдруг накатила такая сильная усталость, что не то чтобы встать – пошевелиться не мог.

Она присела к костру, вытащила из моих онемевших пальцев фотографию жены.

- Любишь их? - спросила, вглядываясь в моё лицо. Я кивнул. -  А кого больше – жену или ребёнка?

- Обоих! - выдохнул я.

Она поджала губы и встала. Похоже, мой ответ её разочаровал.

- А жена тебя любит, Вова, так же сильно, как и ты её?

Я без сомнения кивнул, чувствуя, как весь покрываюсь холодным потом, ведь своего имени я ей не называл.

- Настоящую любовь и преданность редко встретишь, Вова. Но если ты хочешь выбраться с болот к жене и сыну, то отдашь мне память о ней. Договорились?

Женщина сказала мне это прямо в лицо, глядя в глаза. Всё так же, не мигая, пригвоздив к месту своим мёртвым взглядом.

Тут запах затхлости от её тела резче окутал меня удушающей волной. Сердце в груди ёкнуло и болезненно сжалось от осознания, что передо мной находится не человек, а нечто иное, хорошо замаскированное.

И, к моему ужасу, сейчас только в её власти решить мою судьбу и то, увижусь ли я с женой и будущим ребенком.

Меня заколотило. Я не мог бросить их. И нет, наверное, такой цены, которую бы я за это не заплатил.

На глазах выступили слёзы, когда я согласился. Тогда она объяснила мне, где находится потайная тропинка.

Внезапно начался дождь, перешедший в сильный ливень. Костер потух, а молодая женщина исчезла.

Я вымок и замёрз, но вскоре дождь как по волшебству прекратился. Слабый солнечный луч прорезал заметно посветлевшие тучи.

Я смог сориентироваться и выйти сначала к тропинке, потом к лесу. А там услышал разноголосье, через равные промежутки времени зовущее: “Вова! Ау! Вова!“

Так и вышел к людям, затем с ними вернулся в деревню Верхотурка.

Оказалось, меня не было два дня. А бабу Маню нашли быстро. Заморившись, она присела и уснула под ёлкой.

Дед Семён, испугавшись моей пропажи, вызвал участкового. Затем собрали поисковую группу.

К слову, искали меня всей деревней, даже до болот дошли.

Там, со слов деда Семена, начинаются нехорошие места, где люди, как сквозь землю часто пропадают.

Когда я рассказал ему про высокую молодую женщину в мини-юбке и яркой короткой куртке, которую на болоте встретил, то дед Семён руками всплеснул:

- Ай, да это же Галя, продавщица, пропала в лесу – кажись, в восьмидесятых. Говорят, - шепнул он, - что она с нечистой силой на болоте водилось, вот та её и утащила.

И на этих словах дед перекрестился. И как-то странно, выжидающе на меня посмотрел, после чего, замявшись, шёпотом же добавил:

- Хм…Ты это, болотницу, видать, встретил. Она любой облик принимать умеет. И помни, если что ей обещал отдать, знай, что заберёт.

От его слов у меня внутри всё похолодело.

К слову, позднее машину мне Гена, бывший автослесарь быстро в деревне починил. А я, пока он возился, поел и пару часов поспал в доме деда Семена. После домой уехал.

В дороге с женой успел поговорить. Заверил, что со мной всё хорошо, и обещал, что скоро приеду. А про то, как заблудился на болоте, не стал рассказывать, чтобы не волновать её, беременную, без надобности.

После беседы с женой у меня даже на сердце немного отлегло, и я успокоился. Мыслями на другое переключился. И про заключённый договор с болотницей как-то само собой запамятовалось.

Вот только, едва домой приехал и в квартиру вошёл, голова закружилась, ноги подкосились. Я упал и потерял сознание.

Как пришел в себя, то жену не узнал. И совместные фотографии, как и позднее её рассказы о нас, мне ничего не говорили.

Я смотрел на жену, как на чужого человека.

Плакали мы с ней оба как от горя, так и от бессилия. А вспомнить у меня никак не получалось, хоть лбом о стенку бейся.

Врачи лишь разводили руками. Ничем они мне помочь так и не смогли.

Сына я вырастил в любви и заботе. На меня он сильно похожим уродился.

А вот с женой мы, к сожалению, позднее развелись.