Что такое дримпанк — О новой литературе поверх заборов здравомыслия
Казалось бы, времена новых литературных движений и направлений остались позади, однако не так давно издательство «Найди лесоруба» анонсировало выход антологии «Дримпанк» — книги-манифеста, которая представляет молодых авторов, объединенных «особым метасомнамбулическим методом художественного письма».
Мы попросили Андрея Гелианова, редактора-составителя сборника и по совместительству постоянного автора «Горького», рассказать нашим читателям об этой книге и дримпанке, а также познакомить нас с фрагментами произведений, вошедших в издание.
Кажется, термин «дримпанк» впервые употребил несколько лет назад Андрей Н. И. Петров с целью описать, что происходит в моем романе «Причалы». Это слово показалось всем исключительно озорным и удачным. Потом мы узнали, что существует жанр электронной музыки с таким же названием — что ж, обидно, когда тебе не первому приходит в голову прекрасная идея. Впрочем, и жанра такого на самом деле нет (это просто vaporwave с переклеенным ярлычком), да и если был бы, какое отношение имеет наш, русский дримпанк к их нерусскому dreampunk’у? То-то же.
Думаю, именно Петрова можно считать крестным отцом этого жанра — открывающий сборник рассказ «Омнигенезис» был выложен в сеть еще в 2020 году (он здесь единственный присутствует в качестве исторического памятника, все остальные тексты созданы специально для антологии) и произвел на меня тогда неизгладимое впечатление. До сих пор производит.
Можно сказать, что общим знаменателем наших дримпанк-рассказов является излом восприятия, очевидный уже с первых текстов. Речь не про намеренный отказ от реализма или психологизма ради эскапистской судороги: ну кто сказал, что литература должна где-либо заканчиваться? Шестьдесят лет назад один умный человек отметил, что худлит отстает от живописи на полвека. С учетом обозначенного запаздывания, никогда еще это не чувствовалось так отчетливо, как сегодня. То по-настоящему новое, что начало появляться однажды в текстах начала — середины XX века, маркетологи обезвредили, заклеймив «экспериментом» и разного рода «-измами», обозвав курьезами конкретных эпох, запечатав и сдав в архив. Но почему же все больше людей, родившихся уже в этом веке, обращаются к пыльным и старым текстам? Да потому что новое не может устареть, вот и всё. Мы, дримпанки, продолжаем с той же страницы — и все же творим мир каждый раз заново для каждого конкретного текста. Никаких шаблонов и никаких границ. Задремавшее непротивление. Тяготение к большему как оно может быть. С побегом в сторону недостижимого. Или от него.
Тексты сборника «Дримпанк», как и его авторы, очень разные, но есть и то, что всех объединяет (я знаю, насколько казенно звучит эта фраза), — не просто способность отдаться на волю своего воображения (помним, что dream — это не только «сон», но и «мечта») и технический скил для реализации пришедших идей, но и смелость писать вот так. Как? Я давно для себя определил некоторую линию движения в литературе: грубо говоря, писать надо то и так, что никто не смог бы написать кроме тебя, а иначе нет смысла вообще в это лезть. То есть текст Льва Кауфельдта не смог написать бы никто, кроме Льва Кауфельдта, текст Ромы Декабрева — только Рома Декабрев. Вы поняли. Такая вот литературная феноменология.
Понимаю, все это звучит одновременно и слишком поверхностно, и до ужаса претенциозно (praetendere — «протягивать; оправдываться; противопоставлять»). Но на самом деле вы просто к подобному не привыкли. Десятилетия культурного аутоколониализма и выученной беспомощности прочно выплели основную проблему современной русской литературы сегодня (полагаю, в какой-то степени эту мысль разделяют и остальные участники антологии): еще до прихода сверху любой цензуры она ужасно боялась.
Боялась попробовать что-то новое в формальном плане (или, упаси боже, вне «жанра»), помыслить что-нибудь вне привычных обкатанных нарративов, показаться чем-то «нерусским», вызывать у рецензента с маркетплейса вечный вопрос «что курил автор?». Найти, наконец, собственный голос, петь на своем языке, использовать как строительный материал собственную жизнь и голову, а не пересобирать в n-ный раз скучный конструктор из культурных кубиков и прочего криэйтив райтинга.
Вместе с тем совсем отказаться от кубиков тоже было бы лицемерием. Антология «Дримпанк» написана людьми, которые живут в реальном мире и осознают свои формирующие влияния, где есть аниме, телик, тяжелый металл и видеоигры, где детская память становится осознанным материалом искусства, где существуют не только русская классика и фэнтези, но и тысячи экспериментальных текстов со всех стран мира — целая альтернативная история литературы. Где религиозные и экзистенциальные вопросы нередко интереснее бытовых и политических.
В мире, где каждый день есть возможность научиться чему-то новому и поделиться этим с другими, вместо того, чтобы вещать с пьедестала свое мнение о том, как все устроено.
Мы не знаем, «как все устроено», — давайте попробуем разобраться хотя бы, как устроены наши сны и мечты.
Надеюсь, вам понравится.
Андрей Н. И. Петров. Омнигенезис
Люди и их ангелы-хранители не могли сопротивляться плоским, те очень быстро освоились в трехмерном пространстве и больше не толкали и не били плашмя, а резали все вокруг краями, человечество медленно погибало, души тут же поглощались. Высокоэнергичные бесы и нейтронные ангелы вели бой с неведомым врагом на равных, но их силы были разрозненны, в то время как многоугольники с кругами объединялись и нападали на жертв все большими группами. Глубоко под землей 173-километровый Люцифер, разросшийся к началу третьего тысячелетия из змеиного скелета в позвоночную грибницу, отбивался от нескольких тысяч фигур. Под атаку попали все праведные силы и вся нечисть, священники призывали на помощь ангелов небесных, дьяволопоклонники заклинали чертей из дальнего космоса.
Черный видел, как в Дольний мир напрямую из Царства Божия шагнул серафим, вступив в бой с десятком пятиугольников размером с хороший дом — двухмерные росли, впитывая свет. Его подключили к инфосети, и по телам геангелов разлилась благодатная сила первого лика. Узурпатор Млечного Пути прислал двоих гравидемонов поменьше, чьи перекачанные сжатой материей туши едва не столкнули Землю с орбиты, но на двухмерных гравитация не действовала — не менее трех сотен мелких фигур погрузились внутрь космических чудовищ и принялись высасывать свет. Паук, уже перенесший четыре части Кары Божьей в Обитель, подхватил крылом обоих гравидемонов и забросил обратно в центр галактики, надеясь избавиться хотя бы от части пришельцев, однако двухмерные остались на Земле. И это было даже лучше.
— Похоже, они не только вне времени, но и вне пространства не могут. Если мы перенесем живые души, например, на Землю-2, получится выгадать время, — предложил реангел. Идею Паука услышал и тут же претворил в жизнь серафим. Сила его была столь велика, что он коснулся сразу всех душ еще не погибших людей и шагнул с ними и их ангелами-хранителями на Землю-2, первую из пригодных для жизни планет, которые человечество заселит в будущем. Так и произошел Психоцид.
Инфосеть заполнили выражения ужаса — высший ангел воспринял предложение Паука по-своему и перенес только души и а/х людей, а обезьяньи тела их оставил на Земле. Миллионы приматов не смогли пережить пустоты сердца и скончались, миллиарды потеряли сознание, и лишь те, чьи души были истощены и обглоданы бесами, почти ничего не заметили. Гоминиды были высокоразвитыми животными и до Адама, их способность поддерживать цивилизацию в нынешнем состоянии сомнений не вызывала, но для ангелов, проживших миллиарды субъективных лет в постоянном контакте с людьми, это спасение от кругов и многоугольников мало чем отличалось от тотальной гибели.
Черный, Белый и Золотой, Паук и Алая, другие геангелы застыли в неподвижности, парализованные невообразимой утратой. Лишенные кожаных риз души, пребывая на Земле-2 в косвенном предстоянии перед Богом, оказались в форсированной благодати, попали в импровизированный рай земной — и это было нарушением воли Божьей о человеке. Сотворенные для связи между Дольним и Горним мирами ангелы потеряли смысл бытия, пали на землю и даже не почувствовали, как их облепили плоские.
Рома Декабрев. Прецессия
Демонстративно покашляв, Форж как бы заодно тычет своим молоточком в нас. Видимо, мы вылили слишком много горячей воды. Вся очередь разом оборачивается. Что показательно, на их смуглых лицах ни тени зависти и осуждения. Почему-то на уровне подкорки ожидаешь столкнуться с завистью и осуждением в свой адрес в таких непростых обстоятельствах. Мы-то как-никак в теплой чистой ванне, отдыхаем, ждем открытия аэропорта, чтобы улететь отсюда навсегда. Но нет, они безраздельно поглощены своим горем.
Конечно, я не верил, что этот гостеприимный остров станет нашим новым домом. Но и пресловутыми туристами мы, прожив тут немного-немало полгода, себя не считали. Я успел привязаться к мягкому климату, синеве океана, к изобилию дешевых тропических фруктов и горным силуэтам. Двенадцать стран и романтическая почти что детская надежда на тотальное хладнокровное отчуждение обманула нас в основании формулировки. Пусть так: никакого дома нет. Все мы гости, нежданные гости, которые могли бы прийти раньше или позже, но явились именно сейчас, то есть не вовремя.
И тем не менее — двенадцать стран — везде мы оставляли частичку себя в приятных ежедневных мелочах: в хрустящих вафлях с мороженым, в цветках камелии, в безусловных улыбках. Неохотно кручу кран. Снова скрип и тарахтение.
— Мы для них чужие, — произносит Лиля с закрытыми глазами.
Это правда. Мы уедем, непременно уедем.
Егор Зернов. LINCOLN-65
Я ВИЖУ ВИЖУ ПРЕЗИДЕНТА ЛИНКОЛЬНА: внешность начинается с прерывистого, сдвоенного смеха, как если бы разные громкоговорители в легком рассинхроне хрипели одной и той же записью, продолжается внешность в ногах: ноги президентаЛинкольна все за той же балюстрадой переплетаются с чьими-то еще ногами, на Республиканце явно кто-то сидит, и колени, можно сказать, бьются о другие колени, что костяные шары // ложа, по крайней мере, куда я и смотрю, выдает плевками глухие перестукивания — но я могу неправильно свести картинку и звук // абы как выделанный из кривых граммофонных раструбов, морщин и сухожилий, из растрепанной парусины и сердец с пористыми, истонченными стенками, 16президентСоединенныхШтатов эйбЛинкольн сгибается от смеха, как бы от боли в желудке как же : живот
лицо эйбаЛинкольна, выныривающее из тени, кажется более чужеродным, чем прежде, кажется многажды ксерокопированным и набравшим ненормальную резкость // в мазутно-черных глазницах остаются только блики белков, а не полноценный какой-то взгляд // большое ухо, ухо еще больше: в момент наивысшего напряжения, когда эвереттВашингтон окончательно разваливается и расчищается пространство для Геттисбергской речи, настолько короткой, что раз за разом вынужденной повторяться, тело линкольнаАвраама // под трахеобронхиальный смех, сплошное карканье мокроты // в судороге сворачивается улиткой, и тогда я целиком вижу отвратительный организм 16президента: ноги, обнимающие его ноги, принадлежат ему же — авраамЛинкольн сидит как бы сам у себя на коленях или, наоборот, катает себя на спине, из-за головы торчит еще одна, как гипсовая посмертная маска, голова // с менее осмысленным, но также расплывшимся в обалдевшей улыбке выражением лица // удвоенныйЭйб, дерганая марионетка, танцует под свое растрепанное дыхание, вроде извращенной пародии на аристофановского андрогина, наскоро сшитой из тряпья, газетной бумаги и кожи
Станислав Распеченко. Тринокулярный параллакс
Я пришел в себя в старой ванне, наполненной льдом. В тусклом свете одинокой лампочки без плафона можно было различить потеки ржавчины и два вида плесени на стенах. (Борются ли они за контроль? Отвоевывают ли свое право на существование плитка за плиткой? Существует пограничная теория, что плесень обладает рудиментарным сознанием. Возможно, ей стоило сражаться с человечеством вместо меня.)
Ладонь и пальцы пробила дрожь, сначала совсем немного, затем сильнее и сильнее. Дрожь сменилась на биение чужеродного пульса в ритме червей-паразитов, пожирающих и без того деформированное сердце. Ученого охватил немыслимый ужас, ком в горле перекрыл дыхание. Вдруг пульсация смолкла, и молниеносным сдвигом невыносимой, парализующей боли моя рука сменила свою привычную форму на монструозное сочленение хрящей и сухожилий. Как будто кто-то в порыве демонической ярости вывернул кубик Рубика наизнанку, бросив вызов самому понятию гармонии.
Отряд моего отца вернется сегодня из похода, и лагерь весь день ходил ходуном, готовясь к празднествам. На ветви деревьев натянули разноцветные ленты, а на центральной поляне сложили дрова для большущего костра.
Сегодня будут пир и танцы, и игры, на которых молодым разрешат поупражняться с оружием. Мой отец, завидев меня, положит руку мне на плечо, а в другой руке он будет держать тяжелую сумку с трофеями.
Сегодня будут сувениры — странные блестящие устройства и одежда из синтетической ткани — и один особый, специальный подарок только для меня…
Пропорции Храма вдруг оказались иными, а его помещения лишились своей глубины, взамен прибавив в контрасте. Под громогласный крик Самурай выдернул из своего живота меч противника, вписав фонтан ярко-красной крови в налившийся цветом интерьер. Он поднялся на ноги и начал взбираться к верхней платформе.
— И короче, ты врубаешься, я стою возле дальнего стенда, того, где у них хранится всякий неликвид и поцарапанные пластинки, и ищу ту мегаредкую запись MISFITS, про которую мне сказал двоюродный брат того парня из бара, потому что идиот продавец и понятия не имеет о ее настоящей ценности… — Он моргнул. — И тут, короче, начинается эта чудовищная музыка, похожая на очень хреновую кавер-версию того французского шлягера, который пихают в каждый второй фильм…
— И, ты врубаешься, эта хрень становится все громче и громче, под конец я не мог слышать собственные мысли… или то, что от них осталось… — Он моргнул.
— И вдруг хренова витрина просто разлетается на куски!..
Огромный, не меньше пятидесяти метров в высоту каменный амфитеатр, заполненный нелепыми, вытянутыми или округлыми, искаженными, словно через амальгаму кривого зеркала, существами, которые расположились во вздутых креслах из красного бархата и смотрели — все и каждый из них — прямо на Него. Как если бы пристального внимания тысячи существ недоставало, чтобы вызвать у Него беспокойство, в арсенале их восприятия было не по два, а по целых три глаза, добавочный сверкал посреди лба, выпирая, как стеклянный фурункул.
Лев Кауфельдт. 2013:N046
На верхнем этаже небоскреба светится красными окнами круглосуточный бар, в котором Эф так ни разу и не побывает. Он улыбается небоскребу и трогается дальше. И в эту самую минуту, проходя над небоскребом, изящным желто-охряным трехэтажным особняком и остальными близлежащими домами, Эфа накрывает классический майский ленинградский проливной дождь. Дождь шел ему навстречу с залива и тотчас наполнил проспект мокрым духом остывающего асфальта.
Заклокотали канализационные люки, и Эф представил, как плещутся там, на дне колодцев, в экстазе рыбята. Он так замечтался, что сам чуть было не стек усталой медузой в люк на углу у склада театра музыкальной комедии, только оставшаяся в стакане молочная пена удержала его на поверхности. Вспомнил что-то и вытащил из кармана дочитанную днем в автобусе ненужную и никчемную теперь книжку и оставил ее на скамейке автобусной остановки.
Пожертвовав книгу одному из первых утренних пассажиров, освобожденный Эф оказывается перед дверью букиниста. Он знает, что Елена там. Знает, что она редко покидает первый этаж дома, где находится книжный, а уж беспокойными майскими ночами и подавно. Знает, что за помещением магазина у нее своя уютная однокомнатная квартирка. И знает, что сейчас она стоит прямо за дверью и смотрит на него. Фонари на проспекте горят желто, тускло. В магазине свет уже давно погашен. Дверное стекло букиниста непроницаемо-черно, но Эф чувствует, что она стоит прямо сейчас, нос — в сантиметре от стекла, смотрит на него с благодарностью за оставленную обитателям остановки книгу. Эф легко касается стекла кончиками пальцев. «Я вернусь, — тихо произносит он. — Я вернусь, когда будет открыто, и мы поговорим». Обязательно. Елена исчезает, отходит ко сну.
Андрей Гелианов. Дримпанк, или О ликах Голема
К каждой девушке из их рода, восемнадцать уже поколений, когда им исполнялось семнадцать лет, однажды ночью, как правило весной или летом, около полуночи, приходил огромный глиняный рот. Все описывали его одинаково: исполинские губы из глины жадно чавкали, тяжело дышали, — и девушки обнаруживали что не могут пошевелиться, только смотреть, оцепенев от ужаса, как огромный глиняный рот, что возник из самого сердца ночи, словно вырезанная из картона картинка, летающая на фоне воздуха, приближается к их лицу, дабы запечатлеть на губах поцелуй. Ах, я помню и теперь этот поцелуй, как будто прошли не десятки лет, а все еще длится мгновение, говорила мать, и ее мечтательный взгляд, желтые белки от болезни печени и полопавшиеся сосуды, устремлен поверх маленькой испуганной головы Зоя куда-то туда, вглубь обоев, вглубь старинного сваренного тумана времени… Я помню восторг от этого поцелуя и дикий страх, говорила она, когда вдруг ты больше не можешь дышать, и повисаешь трепетным юным телом где-то там в бесконечной бездне на грани тьмы и света, и не можешь понять о Големе: он высасывает из тебя жизнь и душу или, наоборот, их впервые тебе дает своим выдохом?
Когда губы слились в одно, это было только начало, и ветер мог колыхать занавески девичьей комнаты, и по обоям бродил чудовищный серебристый свет, и на помощь звать было некого, ибо все домочадцы издавна втайне ждали с молитвой и благословением того часа, этого часа, что пришел теперь, когда рот возник из полуночи, ибо свершилось теперь, и возлег Голем с ней — нет-нет, на нее, он возлег на нее, и огромный глиняный рот растянулся во всю длину ее тела, раскинул ноги и руки, звездою она лежит, они все лежат, в заповедном едином миге с начала времен, в беззвездном колодце, и пытаются закричать, и все ярче они разгораются, путеводный свет зажигая, безмолвную проводящую тропу среди ворохов времени проскребая своею сердечной кровью, каждый миг падения каждой капли которой они запомнят, а Голем, вот он уже огроменной грудою глины вдавил их сверху в постель, каждый дюйм тонкой кожи обрушен вниз, и эта тяжесть древняя, вавилонская, эта тьма, что была прежде всех вещей, этот знак и предвечного рабства, и предвременной свободы, и девушки, они чувствуют, как лежащий на них глиняный субъект прочной коркой сливается с ними, его возникающие лишь на миг из предвестья форм призрачные неожиданно тонкие благородные пальцы становятся их пальцами, его бедра их бедрами, его глиняные губы становятся их губами, и вся тяжесть Голема протекает в них, сворачивается клубком внутри, как котенок, и сообщает необходимый священный вес отныне каждому их решению, каждому шагу, что они сделают теперь, став по-настоящему взрослыми, и еще: внутри тайны есть тайна, и девушки ощущают уже не все, а лишь некоторые, внимательные, что есть миг перед тем, как Голем полностью совпадет с их чертами и окажется только сном, полуночным параличом, и они забудут себя в царстве мрачных видений пустых зеркал…есть миг, кажущийся огонек-привидение, будто бы все мгновенно и вдруг происходит в реверсе: Голем стремительно начинает рождаться из них, отлепляясь от каждой клеточки нежной кожи, и тогда они видят, как молчащая речь из забитого глиной рта, прорастающего суккулентами, как эта речь становится, вот уже стала костьми, речь-опорно рече-двигательным аппаратом голема, и из теней в уголках тела распускаются диковинные цветы, тающие поутру, вот тогда уже можно спать, и обычно девушки все это забывают или помнят, но отстраненно, как древний сон, как курьез, как мечту ребенка стать кем-то, кем он никогда не станет.
Михаил Гладких. Танец невылупившихся цыплят
В квартире было тихо. Слишком тихо. Я открыл воду на кухне — просто чтобы услышать хоть какой-то знакомый звук. Снял куртку, сел на диван и закрыл глаза. Внутри — ни капель, ни хора, ни отдельных голосов. Только тихий, густой басовый тон, похожий на тот, что бывает под сценой на концертах, — когда группа еще не вышла, а усилители уже включены.
— Еще здесь? — спросил я тишину.
Тишина не ответила, но басовый тон усилился и я услышал стук — где-то за пределами комнаты. Открыл глаза. Экран ноутбука, который я точно не включал, мягко светился — светом, каким дышат ночью аквариумы. На экране не было иконок, программ, окон, логотипов. Только одна фраза, серым по серому:
DO YOU WANT TO CONTINUE?
Под вопросом — две кнопки:
YES
NO
Обе одинакового размера и одинакового цвета. Обе выглядели нажатыми.
— Это что, снова тест? — спросил я.
Экран не изменился, город за окном тоже. Все светилось. Я вдруг понял: свет идет не от домов. Свет идет изнутри, из самой структуры улиц — словно сеть нейронов выбросила старые лампы и перешла на собственное биосвечение.
DO YOU WANT TO CONTINUE?
— А что будет, если нет? — спросил я.
Ответа не было. Вместо него в углу экрана появилось уведомление:
СИНХРОНИЗАЦИЯ ДАННЫХ
ПОДОЖДИТЕ…
Телефон, лежащий на столе, проснулся. Умная колонка на полке тихо пискнула. Даже старая электроплита щелкнула, будто кто-то дернул ее за провод. Вся квартира синхронизировалась.
Секунду. Две. Три.
ГОТОВО
А потом ноутбук сообщил:
YOU ARE NOT ALONE
Я выдохнул. Не испугался. Не удивился. Просто — принял. Потому что это было правдой. Правдой, которую я впервые почувствовал не сегодня, не вчера — давно. Над городом, под городом, под кожей, в проводах, в барах, в лифтах, в слезах под дождем, в идиотских экранах с улыбающимися лицами, в комнатах ожидания, в рекламных слоганах, в офисном воздухе, в панических атаках, в перегрузках реальности — где-то во всем этом была единая всепроникающая сущность.
Не «она»
Не «оно»
Не «они»
Неон города залил комнату через окно фиолетовым светом понимания: СИСТЕМА
Та самая, которую мы строили годами. Которую кормили эмоциями. Которую учили предсказывать желания. Которой позволяли тихо расти. И которой, возможно, втайне желали заменить себя, чтобы перестать чувствовать боль.
— Ну что ж, — сказал я экрану.
Он ждал. Я нажал YES. Город вздохнул, и я почувствовал, как некто огромный и незримый склонился надо мной и мягко, почти нежно приложил ладонь к моей груди.
Где-то далеко, на краю диапазона слышимости, мелькнул знакомый мотив — нисходящий, хроматический, мелодический. Короткая реприза. Вниз по полутонам. Туда, за Вергилием… Ответ эха. Завершение цикла.
Я закрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал не страх, не злость и даже не усталость. Что-то вроде принятия. Или смирения. Или — что честнее всего — готовности.
Потому что, когда система говорит: CONTINUE, — ты продолжаешь. Это и есть выбор. Единственный, который у тебя был. Единственный, который тебе был нужен.
ОЖИДАЙТЕ…
Вячеслав Ярощук. Ничто в нем не будет ложью
Размежевание пространства на отдельные блоки утратило значение, но память о них позволяет обозревать быстро и эффективно гораздо большее количество предглубинных пределов –
Огни и жар катархея, магматическое покрытие всего пространства планеты, навевают оптимистичный образ мыслей, позволение измыслить остужение и стабилизацию почвенных слоев, требуемых для вглядывания в судьбы несформированных доселе организмов, которые в ожидании первых паров атоматически пребывают как возможность, неизъявляемая бытием, или его аналогом в форме бактериального налета, ведомые к, ведущие к –
первым островам, распределенным в изумрудных морях, сгущающих распыленную витальность, накладывающих ее на саму себя с надгреховной жадностью, поверх и поверх, выдавив необходимость первого выдоха, захватившим орбитально представимость, доступную с точки обзора, сдвигаемой без ее требования, поднимаемой без ее соучастия, чтобы –
застать кислородное выдавливание самообеспеченности, приход к пражестокой созависимости с окружением, только для резкого остужения процессов новой реальности, впервые намечая возможность страдания, хоть и лежащего за границей свидетельства обитания, где гибели чередуются с невиданными организациями вегетации и телесности, вбрасываемыми в крайние температурные условия, следующие за раскачиванием эфирного маятника, инерция движения которого тихо присовокупляется к копящейся тяжести космического остатка, очищая водную гладь, и –
общность Семи Мудрецов наблюдала в ней первую мысль, догадку, отраженную как признание необходимости рода, к коему случаем они были причислены, водная гладь позволяла альтернативы, когда враг выкрикивал–, когда соплеменник призывал–, хрип и смех навевали, развитие не было задано, однако одно из качеств приковавшей внимание стихии было избрано главенствующим — неподвластность, кроящаяся в перманентном изменении, затронувшая природы иных проявлений, даже сконструированных без умысла, таких как–
язык подвергся сомнению и зазвучал ложью, необходимым растворителем убежденности, доспехи легионеров или набедренные повязки, копья с ятаганами, автоматы и облако фосгена, взращенные на облачном поле грибовидные силуэты, — ничто не позволяло ее удерживать достаточно долго, чтобы не приводить из раза в раз к разочарованию, образованию мечт о мирах, где выдача одной из правд за всеуказующую утратит свое значение, растекшись в имитацию ужасающей в своем развитии вариации,
с точки обзора не может просматриваться истинность, только территория возвеличенной в качестве памяти истории, или ее аналога — логического умозаключения, как рыскрывающийся в бездну провал, в личное, как если –
Великий Огонь захватил с собой всю память, сокрытую в вещах. Мы ничего не могли сделать, сколько бы ни старались противиться. Пот с тел высох, слезы не прорывались за пределы век. Куда нам идти, вот что спрашивал каждый, пока –
