Хмуро небо земли Кенигсбергской,
Здесь по осени , редко блеснёт,
Солнца луч золотистый на небе,
Уж почаще, здесь дождик идет.
Хмуро небо, и дождик уныло,
Шелестит, по дорожкам в саду,
Вас, дождливая, Прусская Осень,
Беззаветно, и нежно люблю.
Распустилися в кронах деревьев,
Язычки красно-жёлтых огней,
И червонное золото листьев
Застилает дорожки аллей.
Осень снова пришла , чтоб украсить,
Зелень леса, и зелень полей,
Красотою рубиновых листьев,
Желтизною морских янтарей.
Стоим у мусоропровода, курим,
Стряхивая пепел в жестяную банку
Из под оливок или маслин,
Я в тапочках шерстяных,
Кореш замотан, словно муслимка,
Вместо песка — метель зимы,
Заржали так громко,
Что аж пробзделся школьник,
Который пришёл домой,
Звонил в дверь и ждал,
Опять ключи проебал,
А эхо мерзотного смеха
Собрало по пути все прелести
Подъездной хроники,
Ужасающей своей хтонью,
Так что смех напитал воздух
Важнейшими флюидами,
Он оказался в кишках у школьника
Через лёгкие, тот учащенно дышал,
Опорожнил прямиком через анус,
А мы продолжали ржать,
Как будто уже над ним,
Не понимали. И он не понимал,
Что, собственно, произошло
Паша Киста
Я стою в бесконечном пространстве
На границе живого и мёртвого,
Надеваю носочки и сланцы
С улыбочкой недалёкого.
А вокруг меня столько гробов...
И в каждом я улыбаюсь,
Мои копии избавились от долгов,
Лежат себе, не стесняются.
Улыбка такая ебучая,
Будто прокисший кумыс.
Да, это странный случай,
Когда верх превратился в низ.
Под гробами хмурились тучи,
Над гробами летали врачи.
Адидасы надевали гуччи,
Бетон отложил кирпичи.
А ты улыбнись, не молчи!
Перфомансам нужен ответ:
Во рту замёрзший кубик мочи
Излучал пленительный свет.
Я в каждом гробу улыбался,
Не стеснялся, пускал пузыри.
Прикинь, бесконечно пространство
Так же, как ты.
Алиса Подземка
На андреевской скользкой тропинке
где на каждом шагу то поганка
то блестят из леса глазёнки
то бросается в ноги собака
открути крышку с бутылки
и допей до начала водку
Чтоб сидела в руке рогатка
И в карман осыпалась корка
А не выбраться из помёта
и не выпутаться из последа
Слышишь мама тебя зовёт а
у нее в руке сигарета
И синяк на четыре пальца
и отрывисто сердце бьётся
Значит будет опять ругаться
а под вечер опять напьётся
Перед домом-изнанкой тополь
А закончится школа-небыль
Не кривляйся и молча лопай
кашу будущего с котлетой
Но возможно когда ты мёртвый
будешь тридцать лет и три года
И какая-то знаешь гордость
и какая-то знаешь злоба
И какая-то вроде сказка
а в кармане лежит повестка
И хорошая будет каска
и на кладбище будет место
Յαyρ
- дело не в ушах, потому что при повороте или перемене комнаты звук изменяется
- и не в собственно hdd, потому что дома устройств таких нет
но он навязчивый - то за окном, то из унитаза
что или кто это может быть?
Часть 1
ни великой войны
ни великой депрессии
причитали и гневались
причитали и гневались
ни цели ни места
не было
не востребованы
не любимы
отброшены
были
пока не осмелились
на безумие
безымянного
одинокого множества
я глотал слова жадно
с азартом
на палеве
ночь напролёт
в круглосуточном книжном
на севере Питера
тогда ещё диком и крайнем
на конечной станции
Проспект Просвещения
где в бетоне отлитое
белое гетто —
кенотаф жертвам ультранасилия
где молодые
злые
отверженные
телом окрепшие
бредили
о том чего не было
ни великой войны
ни великого светлого
впереди
и вообще
НИЧЕГО блядь ВЕЛИКОГО
нам не выпало
отпрыскам обнищавших
присягавших павшему знамени
кинутых и оставленных
на развалинах
алой империи
отработанных пролетариев
ни великой страны
ни великой идеи
только сытая рожа
зелёного Франклина
возымела значение
аборигену
дай свободы глоток —
с непривычки отравится
лопоухая жертвенность
пьянство и злоба
мужики с неприкаянными кулаками
кровавые комья застрявшие в горлах
женщины с брачными синяками
разноцветная паль на прилавках тщеславия
за неё что ль такую страну проебали?!
всюду предатели
всюду нам врали
что не продали — пропили
что не спиздили — всрали
мы бы им куськину мать показали!
Миша, хуйня!
всё сначала!
погнали!
чёрное солнце взошло над костями
пожилое не отжило
и зашкворчало
вдоль обочины сволочь
лежала пластами
вставала
и шла искать смерти и славы
и опять умирала
и снова вставала
и не вспомнив их лиц
проститутки смущались
и плакальщиц щёки
сохли под солнцем
чёрным как грязь
под ногтями убийц
выжигая
родимые пятна печали
вставая с колен
в известную позу
продолжали не верить
с завидным упорством
что новая жизнь
по-старому кончится
Часть 2
теперь
автономный режим отвращения
к себе самому и ближнему
самоубийственные угрызения
и бесподобная ненависть
непрощение ставшее принципом
состав человека — состав преступления
на изумление вышли мы
тварями тварей достойными
парадом уродов на рыночной площади
и нет никакой в том великой трагедии
будто бы нету
будто бы
будто
ни Тайлера Дёрдена
ни Марлы Зингер
ни духовной войны
ни судьбы
ни Разгрома
мы встретились в странный период моей жизни
ничего не случилось
ничего нового
ни воли ни дома
ни вины ни покоя
только полнейшая невозмутимость
только острая боль отчуждения
только презрение к человеку
разлагающемуся в Роме
только растущая опухоль в чреве
матери сжавшейся вдвое
только холодный потец на теле
того кто звался отцом мне
помни о смерти
помни
порт
майский вечер
крадущийся морок
треск капель дождя встречающих гравий
Невидимый театр поёт за Егора
как смерть по улице ходит с блинами
и песнь забегает вперёд разговора
по ком звонит колокол
телефона
блины остывали в кухне
отец остывал за стеной
я съел все блины
и выпил всю водку
и в точности всё запомнил
синий костюм-тройка
белые кроссовки рибок
тесные стенки гроба
похороны дракона
сытилась плотью почва
я стоял и ощупывал молча
внутри себя что-то пустое
только враги нас помнят
крепче друзей и любовниц
я крест на могиле отца
я тень в свете взрыва атомной бомбы
я солнечный зайчик что по утрам
скачет по чаще надгробий
не выпало б нам ни войны
ни великой депрессии
но фаршем из каждой дыры
мясорубки упрямо вы лезете
безнадёжные
мертворождённые
безразличные к жизни
твердолобы хоть тресни
все мы вместе
вышли из плесени
но вы ей порастёте
а меня повесьте
расстреляйте в спину
выбросьте в море
только оставьте меня в покое
в окаянные дни
необъятной беды
одна она
мне была пророчеством
без её любви
мне до пизды
как и когда
этот ад закончится.
Рома Гонза
«Ебал в очко я посетителей,
Поганого города Питера», —
Сказал мне как-то друг-поэт,
И правда, ваше превосходительство,
Это город поганый.
Говорю вам, как мент.
Матьяш Шустовский
— Мне до сих пор нечего вам написать,
как тому, кто видит между мотыльками — А и О,
притылен взгляд, как и прежде, не на месте сам,
да исподлобья таращатся — то ли я, то ли он,
полгода в отражении на кафеле синем
напоминает, кто палату делил с тобой — едва ли
вместо неба осталась льняная парусина
да накрепко вжатый в висок точильный камень,
в коридоре окна напротив мельтешит он, пока я
лежу — то немного скрючившись, то изгибаясь, —
наголо бритый упираюсь в пол ногами,
прошу забыть меня или оставить не на малость.
На пролете лестничном пару слов накорябал
во всю стену, спилив напильником штырь,
оттуда смотрит не тот, кого хотелось видеть рядом,
у батареи, на полу, подогнув колени — лишь ты
гвозди наощупь под веки вколачивал,
молча стискивал, стягивал вокруг шеи жгут
и — сам себе скалился, как на карачках я,
дабы слово ложилось на крест моих рук —
я расплету и отрежу запястья прядь,
пора прятать себя от других — таких же,
в эту ночь мне руки́ уже не поднять,
ждет горло — керосин, ногти — пассатижи.
Копался и рылся, смяв глаз точку в ком,
ничего не сыскав, рвал оконные петли не вровень,
пока я пикирую белым пером
над кромками снега, далеко, на перроне —
вот, оставив палату, пролинуя обои,
и оставил без слов все то, что решил —
я скажу, ты ведь сам не покончил с собою,
но просто решился не жить.
Ты ляжешь, свой в доску, шатаясь немного,
оставив фаланги в дверном косяке осин,
и был ли ты прав, когда оставил того, кто
ни у кого ничего не просил.
Егор Завадский
