Первый снег опускается мягко
Первый снег опускается мягко,
дрочит землю, как мамы рука.
Первый снег ждёт условного знака,
но его не дождался пока.
Первый снег — по траве и по листьям,
и по крышам, и по головам.
Первый снег опускается быстро,
и не даст он опомниться нам,
как уже будет всё серебристым,
будто в перхоти с проседью прядь,
и земля будет грязной и чистой,
будто старая дева и блядь.
И не даст он опомниться людям,
как придёт жирный призрак зимы.
Пусть зима усыпит — не разбудит,
и во сне вдруг окажемся мы.
А во сне уже будут снежинки,
будет иней и будут кишки,
и салазки, и с мехом ботинки,
и стишки, и стежки, и снежки.
Будет ёлка под семьдесят метров,
будет добрый прокуренный дед,
и совать себе шило в уретру
будет он, поразив педсовет.
Будут страшные-мрачные ночи,
будут чёрные-белые дни.
За стеной в один миг загрохочет,
дом напротив погасит огни.
Будем щуриться-кутаться дальше,
сидя в горке тряпья под столом.
А на улице радость запляшет,
разнося колотун-костолом.
А на улице будут сугробы,
где когда-то исчез папин ВАЗ,
а точнее, они вместе оба:
папа вслед за машиной увяз.
А на улице будет погано,
будет ночь на всей улице в пять,
сильно вгонит в уныние маму —
примет горстью лекарства и спать.
Дед и бабка почти что синхронно,
только дед — от разрыва путей,
лишь бумажкой в шкафу монохромной
станут родственники для детей.
И зимы разродившийся призрак
усмехнётся, когда мы одни
в этом мире останемся быстро,
без всего: без семьи, без родни.
Будем мы по квартире лишь шастать,
и назад, и вперёд, вверх и вниз.
А потом что-то тенью глазастой
подлетит и прошепчет: проснись.
Мы проснёмся. И снова октябрь.
Мы проснёмся... не мы то есть — я.
Первый снег — он растает хотя бы.
Выпадал он почти что зазря.
Саша Мёртвый
