dabuka

На фоне всей этой истерии с коронавирусом и целой волны постов о нем, хотелось бы немного отвлечь читателей от негатива. Хочу поведать историю об одном дегенерате и чудаке на букву «м», с которым столкнула меня судьба.

В своих постах (Гражданская война глазами подростка и Гражданская война глазами подростка. Часть 2) я рассказывал о гражданской войне в Таджикистане, которая шла в 90-е гг. СтОит отметить, что войной была затронута не вся территория Таджикистана. Северная его часть (Ленинабадская область со столицей Худжанд), отделенная от основной части страны двумя горными перевалами (высотой 3 372 м. и 3 378 м.), практически не пострадала от войны. Это сама область:

Только в 1998 году (уже после официального окончания войны) с территории Узбекистана на Север Таджикистана напал мятежный полковник Худойбердыев. Причем, напал «по-взрослому»: с бронетехникой, артиллерией и кучей живой силы. По одной из версий, основной его целью был откол Ленинабадской области от Таджикистана и присоединение ее к Узбекистану. Но, он не учел того, что после подписания мирного соглашения между правительством Таджикистана и Объединенной оппозицией в 1997 году, все бойцы оппозиции вошли в состав вооруженных сил Таджикистана. А это были бойцы, которые прошли обучение в лагерях моджахедов в Афганистане и Пакистане, и подготовлены к партизанской войне в горах они были гораздо лучше, чем тогдашние армии центрально-азиатских стран, состоявших из 18-летних призывников. Эти бойцы в течении одной недели уничтожили почти всю бронетехнику «мятежников», завалили около 100 узбекских военных (из которых и состояла «бригада Худойбердыева») а остальных выдавили обратно на территорию Узбекистана. Вот и все боевые действия, которые были на Севере. (https://rus.ozodlik.org/a/30440154.html - здесь подробнее об этом Худойбердыеве и его роли в войне).

В Таджикистане имя Махмуда Худойбердиева значится в официальном списке особо разыскиваемых лиц.

Это небольшая преамбула, чтобы была понятна дальнейшая история.

В 2003 году мне выпала командировка в Москву (нужно было закупить кое-какие реактивы для компании отца). Об этом узнал мой друг Александр (который жил в Худжанде), и попросил меня передать какие-то бумаги его знакомому в Москве, который переехал туда из Худжанда за пару лет до этого. Я согласился, при условии, что тот сам приедет по моему адресу в Москве, ибо у меня не было времени на лишние разъезды. Александр дал мне его телефон, по которому я отзвонился сразу же по прилёту и назвал адрес, по которому этот знакомый Александра (назовем его Балабол, для краткости) смог бы забрать свои бумаги.

В Москве я остановился у своих двоюродных братьев, которые закатили небольшую пирушку в честь моего приезда. В самый разгар вечеринки раздается звонок в дверь, и на пороге появляется сам Балабол с какой-то девушкой. Мы с братьями, естественно, пригласили их обоих к достархану. Те долго отнекивались, но потом согласились. После плова и нескольких рюмок чая зашел разговор о Таджикистане и новостях оттуда. Потом, девушка Балабола (коренная, кстати, москвичка – о чем она нас,зачем-то, уведомила через пару секунд знакомства) начала нас расспрашивать о войне и о нашем в ней участии. Не дав нам даже открыть рта, она рассказала, что Балабол очень много ей поведал о той войне, о резне мирного населения, об отрядах «самообороны» и т.п. чепухе. Когда я сказал ей, что Балабол (который в тот момент вышел покурить на балкон) всю свою жизнь прожил на Севере Таджикистана и там не было никакой войны, она возмутилась и сказала, что мы ничего не знаем и что ее Балабольчик ей всё рассказал и про войну, и массовые убийства нетаджиков, и про то, что он возглавлял отряд самообороны и защищал город Худжанд от кулябцев(?!?!). И что он до сих пор иногда кричит по ночам во сне «Вперёд! В Атаку!».

В этот момент с балкона заходит сам Балабол и, услышав конец речи своей подруги, начал быстро собираться свалить в закат.

К сожалению, по молодости, я поступил не очень хорошо - не дал им сразу уйти и начал расспрашивать Балабола – в какой-же это войне он так лихо участвовал и повидал столько ужасов, что теперь по ночам кричит и подругу свою будит?

Тот начал чего-то мямлить, а я взял и вывалил его подруге, что он просто балабол. Что он вырос на Севере, где не было войны. А в 1998 году – он был 16-летним пиздюком, и «возглавлять отряды самообороны» он не мог не только в силу своего малолетства, но и в силу того, что таковых отрядов в природе не существовало в тех краях. Балабол и его ошарашенная подруга быстро свалили, а мы с братьями долго смеялись над ним и над тем фактом, что Балабол забыл прихватить свои бумаги, за которыми он к нам я заявился.

Меня удивило не только то, что Балабол наврал с три короба своей подруге, а то, что Балабол не ленился притворяться спящим по ночам и потом «просыпаться» с криками «В АТАКУ!!!».

Сейчас, в моем возрасте, я бы уже не поступил так, и не выставил бы этого недалекого умом человека в плохом свете перед его подругой. Просто дал бы ему спокойно уйти и сохранить лицо, наверное.

Мой первый пост Гражданская война глазами подростка набрал много положительных отзывов, подписалось много народу, и поэтому, как и обещал, буду писать дальше.

Хотел бы описать тот единственный момент за всю войну, когда я реально испытал страх. Но, сначала немного предыстории.

Как я писал уже писал, в Душанбе в те годы была острая проблема с хлебом, который всегда был для таджиков основной едой. Даже во время СССР, Таджикистан был на первом месте по потреблению печеного хлеба на душу населения. Все земли, пригодные для сельского хозяйства, были отданы под выращивание хлопка для нужд всего СССР. Соответственно, зерно и мука завозились из других республик (Россия и Казахстан). С развалом Союза данная схема развалилась, и Таджикистан столкнулся с дефицитом хлеба.

Единственным источником поступления муки в страну – была гуманитарная помощь по линии ООН, Красного Креста и кучи других благотворительных организаций (в основном – американских). Объемы помощи были не малые, но были не способны покрыть нужды всей страны. В Душанбе мука поставлялась только на БКК (булочно-кондитерский комбинат) на окраине города, и на хлеб-завод, который находился в самом его центре. Первое время, хлеб оттуда развозился в магазины города, но в небольших количествах и его раскупали за несколько минут те «счастливчики», которым хватило терпения дождаться привоза хлеба (иногда ожидание могло затянуться на весь день). Причем, хлеб привозили один раз в день и в разное время. А потом в магазины перестали возить хлеб вообще.1992 и 1993 года мне запомнились тем, что, практически всё свободное от школы время я тратил на стояние в очередях за хлебом. Каждый день я вставал в 3-4 утра, бежал на БКК и вставал в очередь (обычно передо мной стояло не меньше 500 человек). Торчал там от 2 до 4 часов, покупал два батона и бежал домой. Завтрак, кормление и выгул собаки (которой я отдавал бОльшую часть «своей доли хлеба») и я шел в школу.

После школы я оббегал три ближайших хлебных магазина (находились они в соседних микрорайонах), и, если везло и в какой-то из них еще не привозили хлеб, я становился в очередь. Иногда хлеб привозили почти сразу – в течении пары часов. Иногда хлеб не привозили вообще, и тогда, часам к 8 вечера я снова шел на БКК и часам к 10-11 я покупал хлеб.

Походы на БКК я не любил, т.к. туда ходили только взрослые мужики и там часто бывали такие давки, что люди постарше или послабее теряли сознание. Кроме того, охраняли БКК какие-то мутные памирцы (из незаконных формирований) и к остальным таджикам они относились как к собакам. Охранник с автоматом мог пройтись вдоль очереди и «выравнивать» её ударами приклада автомата или резиновой дубинки. Пару раз в неделю, и я ловил удары дубинкой по спине: было не только больно, но и обидно, т.к. я всегда стоял в очереди и не пытался никуда пролезть. Профилактика, так сказать.

Однажды, после очередного бесплодного стояния в очереди магазина, кажется в конце 1993 года, мой одноклассник сказал, что в центре города есть хлеб-завод, который выпекает кирпичный хлеб (а не батоны как на БКК), и там почти нет очередей. И что он там один раз уже покупал хлеб. Не долго думая мы втроем (еще был соседский пацан) решили поехать туда. Путь был не близкий:

Добирались туда почти час на автобусе и минут 40 пешком. Хлеба в продаже пока не было, но и очередь была всего человек 25-30. Мы прождали около часа, когда начали продавать хлеб, и, что самое чудесное, не было никаких ограничений по количеству хлеба в одни руки. Купили на все деньги, что у нас были (мне хватило на 4 буханки) и благополучно вернулись домой. Какое-то время я удивлялся тому, что в центре города было пусто – мы не видели людей вообще. Но, не придал этому значения. Когда я пришел во двор, я встретил соседа, который увидев у меня «кирпичный» хлеб, спросил где я его достал? Я рассказал, сосед покачал головой и попросил продать одну буханку ему и предложил две цены. Я продал буханку и побежал домой. А вечером у меня родился план: ездить на тот хлеб-завод, покупать побольше хлеба и продавать подороже во дворе.

На следующий день я не пошел утром на БКК, а после школы, вместе с двумя соседскими пацанами, которых я посвятил в свой «бизнес-проект», мы поехали на хлеб-завод. Я взял с собой все оставшиеся «хлебные деньги» (во время войны в министерстве здравоохранения, где работал мой отец, выдавали определенную сумму денег на хлеб – их хватало, примерно, на 40 буханок). В тот день я благополучно купил 9 буханок, привез их в свой двор и продал 5 буханок по двойной цене за пару минут. Соседские пацаны в тот день купили хлеб только для себя, но увидев, как быстро я продал хлеб, сказали, что в следующий раз возьмут и на продажу. В течении следующих двух недель мы ездили за хлебом каждый день. Я покупал 12-16 буханок, оставлял себе 3-4, остальное продавал за 2 цены (а иногда и больше, т.к. люди буквально с руками вырывали хлеб и всучивали деньги), вырученные деньги ставил в обратно в шкаф, куда отец в конце месяца клал «хлебные деньги».

На 5 или на 6 день нашего «бизнеса» я наконец-то понял, почему никто с окраин города не ездил в центр.

Мы уже купили хлеб и шли на автобус №18, конечная которого была около ЦУМа. Мы уже подходили к ЦУМу, как неожиданно началась стрельба со всех сторон. Это начался бой между группировками, которые контролировали разные окраины города. А центр Душанбе они использовали как поле для разборок. На окраине, где мы жили, тоже часто бывали перестрелки между боевиками, но они использовали только автоматы и, иногда, ручные пулеметы. А здесь же был настоящий бой – с использованием бронетехники и, кажется, всего, что могло стрелять. Вокруг гремели взрывы и выстрелы, от которых закладывало уши отдавалось толчками в груди. Но, самих воюющих не было видно.

Около ЦУМа в Душанбе есть подземный переход и мы, увидев его, решили укрыться там. Когда глаза привыкли к полутьме, стоявшей там, я онемел от ужаса: весь переход, за исключением узкой дорожки у стены, был завален мертвыми телами. Сама дорожка была залита смесью крови и грязи. Запах был просто не переносимым – воняло самым банальным дерьмом. Так воняло из-за того, что многие тела лежали с выпущенными наружу кишками, из которых вытекало неаппетитное месиво крови и содержимого пищеварительной системы.

В надежде на то, что на другой половине перехода воняло не так страшно – мы перешли к выходу со стороны ЦУМа. Там трупов не было, зато над входом висело тело без головы – подвешенное за одну ногу.

Бой наверху усилился и звуки выстрелов и взрывов буквально оглушали. Мы понимали, что выходить нельзя, потому что шансы схлопотать шальную пуля были совсем не иллюзорны.

Сейчас уже сложно оценить – сколько именно времени мы провели в том переходе. Думаю, не более получаса, т.к. активные бои в городе редко длились дольше. Но сейчас, я абсолютно не помню – как мы вышли из перехода и каким образом добрались до дома. Может, сработал какой-то защитный механизм у меня в мозгу, а может это был шок от пережитого. Взрослым мы, естественно, ничего не рассказали.

Кстати, сейчас в этом переходе продают цветы и сувениры для туристов, и выглядит он вот так:

После того случая мы ездили за хлебом еще дней десять. Покупал и продавал хлеб (у моего подъезда даже иногда скапливалась небольшая очередь людей, ожидавших наш приезд), а всю выручку я складывал в шкаф к остальным «хлебным деньгам». В конце месяца отец заглянул в тот шкаф – чтобы положить деньги и увидел там пачку купюр, которая была больше его пачки раза в два. Он спросил у меня - откуда там взялись деньги в таком количестве (там хватало, примерно, на 80 буханок). Я рассказал о своем маленьком «бизнесе», что и стало концом моих поездок в центр города.

Через какое-то время в мин.здраве (где работал мой отец) перестали выдавать хлебные деньги. Вместо них стали давать хлеб. На нашу семью из пяти человек – давали 3 буханки, и я перестал заниматься поисками хлеба, и у меня появилась куча свободного времени, которое я тратил на обычные детские развлечения.

В 1995 году мы переехали в центр города – т.к. из города выбили сначала памирцев, а потом и войска оппозиции – и боёв там больше не было. Наш новый дом находился в парах минут ходьбы от того самого хлеб-завода, на котором я покупал хлеб один раз в пару дней для собаки. А сами мы перешли на домашний хлеб, т.к. у отца появились большие, по тем временам, деньги (он бросил медицину и занялся бизнесом со своим другом). Много лет спустя, мой отец признался мне, что решение оставить медицину у него созрело после того, как я рассказал ему о своей торговле хлебом.

В моем комментарии (#comment_162200889) я пообещал больше рассказать о моей жизни в Таджикистане в период бушевавшей там гражданской войны 1991-1997 года, окончившейся подписанием перемирия. Перемирие, конечно же, не означало моментальное окончание войны. Боевые действия и всякие войсковые операции шли до начала 2000-х гг. За время войны погибло около 100 тыс. человек (в основном мужчины от 14 до 50 лет).

К началу войны мне было 12 лет, и я был старшим ребенком в семье из 5 человек (родители и две младшие сестренки). Родители работали и всячески пытались найти денег на еду, а на меня легла обязанность покупать хлеб. Сейчас я понимаю, что возложенная на меня задача была слишком сложной и, временами, опасной для ребенка моих лет. В очередях за хлебом, в то время, стояли взрослые мужики, которые устраивали толкучки и давки, которые для них были не так опасны - как для худого и мелкого 12-летнего пацана. Самые длинные и опасные очереди были на БКК (булочно-кондитерский комбинат) на окраине города. Хлеб там продавали «целый день», но партиями: испекут партию – начинают продавать из одного окошка. Раскупалось всё в течении 15-30 минут. Потом, снова ожидание в 2-3 часа – до следующей партии. «Порядок» в очередях наводили боевики-памирцы (выходцы из ГБАО – горно-бадахшанская автономная область), которые на короткий промежуток времени оккупировали тот район города. Очереди «контролировали» ударами резиновых дубинок и выстрелами поверх голов. Кстати говоря, памирцы первыми ввели свои вооруженные силы в столицу (фактически начав войну) и беспределили хуже всех остальных сторон вместе взятых. Ответственность за бОльшую часть убийств и грабежей мирных жителей 1992-93 гг. лежит именно на памирцах. Остальные таджики их до сих пор за это «недолюбливают».

Бронетехника в городе никого не удивляла.

Чтобы не растекаться мыслью по обширному периоду моей жизни во время войны – я расскажу о двух случаях, когда я реально чуть не погиб.

В 1994 году (мне уже исполнилось  полных 13 лет) я с двумя своими двоюродными братьями, которые были старше меня на 1 и 2 года, поехали в Куйбышевский район  (около 100 км. от столицы) к бабушке, чтобы отвезти немного муки и лекарства для деда. Ехали в автобусе, под завязку набитым женщинами и детьми. Мужчин в автобусе было шестеро (включая нас с братьями). Мы проехали километров 40 от города, как нас остановили на «блок-посту», который представлял из себя 1 БТР, пару автомобилей (поперек дороги) и человек 10-15 боевиков (разной степени укуренности).

Двое боевиков зашло в автобус, и спросили документы у троих мужчин. Те показали паспорта и их вывели из автобуса. Потом дошла очередь и до нас с братьями. Документов у нас не было, т.к. мы считали себя детьми (как же мы ошиблись). Нас тоже начали выводить из автобуса и в этот момент раздались выстрелы. Троих мужчин, буднично и спокойно, расстреляли у БТРа. Их не допрашивали, не избивали – просто вывели и расстреляли. Нас троих тоже поставили к БТРу, но с другой стороны от трупов.

Нужно отметить, что незадолго до этого один из моих братьев, поклонник рэпа, насмотревшись клипов, решил выбрить у себя на голове узоры. Хотел что-то такое:

Правда, делалось в домашних условиях и потому получилось очень криво, косо и ужасно, но брат, почему-то, решил не убирать эту «красоту», а просто ходил на людях в капюшоне.

Стоим мы у БТРа, уже ждём расстрела, и тут ветром с брата сдергивает капюшон, и боевики увидали его прическу. Ржали они очень долго и громко. Обзывали брата дебилом и всячески шутили. Минуты через три, отсмеявшись, нас просто отпустили обратно в автобус, и мы уехали. Не знаю – хотели ли нас расстреливать всерьез или «шутили», но мне кажется, что, дурацкая прическа брата и наркотическое опьянение боевиков спасли нас от расстрела. Кстати, блок-пост был правительственный.

Второй случай был 1997 году, и я учился уже в 11 классе. У меня был одноклассник Толя (болезненно-толстый пацан с кривой ногой), старший брат которого служил в 201-ой российской дивизии. Толик однажды притащил в школу гранату Ф-1, которую ему дал брат (ну или он ее просто спёр у брата). Вот такую:

И развлекался тем, что выдергивал чеку, и зажав спусковой рычаг, ходил с ней, показывая нам - какой он "крутой и бесстрашный". Потом он засовывал чеку обратно.

Чека состоит из кольца и двойной проволоки, которая вставляется в специальное отверстие в запале и загибается в разные стороны (типа «усики»). Соответственно, эти «усики» с каждым вытаскивание чеки – разгибались, а с каждым засовыванием на место –  их загибали в прежнее положение. После второго вытаскивания чеки, мы (пацаны-одноклассники) посоветовали Толику засунуть гранату себе в задницу, пока мы ему её туда не засунули. Он успокоился, и мы пошли на урок истории.

Все пацаны в классе сидели на задних партах и ничего не предвещало беды. Толик сидел в соседнем от меня ряду на расстоянии вытянутой руки. Он снова вытащил гранату и под партой вытащил чеку и зажал рычаг. Ухмыляясь он показал мне кольцо, и я увидел, что один «усик» отвалился. Толик запаниковал, засунул чеку обратно и попытался согнуть второй «усик». Тот тоже отвалился. Проволока на чеке стала короткой, и мы боялись, что она не удержит рычаг запала. Толик осторожно передал гранату однокласснику поднял руку и отпросившись у учителя в туалет – выбежал из класса. Одноклассник сунул руку с гранатой в карман куртки и тоже попросился в туалет. Учитель сказала, что тот может пойти – как только вернется Толик. Но, тот так и не вернулся. Одноклассник просидел с гранатой в кармане 30 минут, зажав, достаточно тугой, рычаг.

Мы понимали, что может граната может взорваться, но никто даже не попытался выйти или сказать учителю. После звонка, мы толпой побежали в кабинет трудовика, нашли жесткую проволоку и засунули ее на место чеки. Ушли из школы, зашли в подъезд пустого общежития, и одноклассник разжал руку. Граната не взорвалась, но эти несколько секунд, пока одноклассник медленно разжимал пальцы – были самыми длинными в моей жизни. Мы выкрутили запал из гранаты, и долго материли Толика. От побоев его спасла его болезнь.

В следующий раз напишу про мой самый страшный момент во время войны в Таджикистане (если кому-нибудь будет интересно). Писатель из меня – так себе.