avvva

котики one love

Гефест.Экспресс: Заказ №003 (Запись 1. В которой я стою под дождём, а она забыла про молоко)

Заказ №7845
Статус: Доставлен. С осторожностью.
Груз: картонная коробка с ёлочными игрушками. Стекло, вата, блёстки.
Температура: комнатная. Но коробка была тёплой — как будто её только что сняли с антресолей.

Заказ появился в сумке, когда я сидел на лавочке у закрытого киоска «Союзпечать». Сумка потеплела, но не как обычно — не горячо от еды, а мягко, будто кто-то положил в неё нагретый на солнце камень. Я открыл. Коробка. Картонная, старая, перевязанная бечёвкой. Из-под крышки торчал край ватного Деда Мороза.

Стикер гласил: «ул. Чайковского, 2, кв. 6. Осторожно, стекло».

Ноль сунул морду в сумку и осторожно понюхал бечёвку. Потом чихнул — кажется, в коробке была ещё и старая мишура, а на мишуру у Ноля аллергия. Или принципы.

— Игрушки, — сказал я. — Не еда.

Ноль посмотрел на меня с выражением «ты меня удивляешь».

Я застегнул сумку, поправил коробку, чтобы не болталась, и поехал.

Улица Чайковского — это старый центр, где дома ещё с лепниной и скрипучими лестницами. Дом номер два пах известкой и книжной пылью. Я поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру шесть была приоткрыта — изнутри слышался голос, старческий, надтреснутый:

— …да, на антресолях. Сто лет не трогали. А тут думаю: Новый год скоро. Дай достану. Или разобьются ещё…

Я постучал. Голос замолк. Шаги — медленные, шаркающие.

Дверь открыл старик. Очень старый — старше Ивана из второй записи. В вязаном жилете поверх рубашки, с редкими седыми волосами, зачёсанными назад. Пахло от него одеколоном «Тройной» и ещё чем-то — кажется, мандаринами.

— Доставка, — сказал я.

— О! — сказал старик. — Уже? Я только полчаса назад заказал. Или час. Или утром. Не помню.

Он посмотрел на коробку в моих руках и вдруг замолчал. Потом провёл по картону ладонью — медленно, как будто гладил кошку.

— Это мои, — сказал он. — С антресолей. Я их узнал. Вот тут пятно от пролитого чая, видите? Я в детстве чай на антресоли таскал. Мама ругалась.

Я протянул ему коробку. Он взял её, прижал к груди и вдруг сказал:

— Подождите. Не уходите. Я распишусь. У вас же планшет? Или где вы там расписываетесь?

— Планшет разрядился, — привычно соврал я. — Можно на сумке.

— На сумке, — повторил он. — Хорошо. Сейчас. Только игрушки поставлю.

Он ушёл в комнату и вернулся без коробки, но с ручкой — старой, перьевой, с зелёным колпачком. Склонился над сумкой, поправил очки.

— Тут уже много подписей, — сказал он. — Вы, наверное, хороший курьер. Раз вам все пишут.

— Стараюсь, — сказал я. Эту фразу я повторял уже пятый или шестой раз за пять лет.

Он вывел на сумке: «Александр». Буквы были дрожащие, но аккуратные. А потом, возвращая ручку, он взял мою ладонь и задержал на секунду. Контакт. Ладонь была сухая, тёплая, с тонкой кожей, под которой проступали вены. Я почувствовал знакомое покалывание в пальцах. Плотность вернулась. Тёплый контакт — из тех, которые не просто держат меня в реальности, а как будто немного добавляют тепла.

— Спасибо, — сказал он. — Вы не представляете: эти игрушки — они с детства. Я их не видел лет сорок. А тут полез на антресоли за старыми письмами и нашёл. И знаете что? Дед Мороз цел. Только нос отбит. Но это ничего. Я ему новый приклею.

— Из ваты? — спросил я.

— Из ваты, — кивнул он. — У меня есть.

Он отпустил мою руку, но всё ещё смотрел на сумку.

— Вы зайдите, если что, — сказал он. — Я тут один живу. Внуки далеко. А игрушки — они как люди: пока кто-то на них смотрит, они живые.

Я кивнул и попрощался.

Я спустился по лестнице и вышел во двор. Ноль сидел на лавочке у подъезда и смотрел на голубей. Голуби делали вид, что не замечают манула. Ноль делал вид, что не замечает голубей. Все были довольны.

Я сел рядом. Солнце пробилось сквозь облака — первое за три дня. Коробка с игрушками уже стояла где-то в квартире Александра, и, наверное, Дед Мороз с отбитым носом смотрел в потолок и ждал, когда ему приклеят новый.

Мысль пришла не сразу. Я уже садился на велик, когда навигатор на секунду дёрнулся — просто так, без причины.

У меня где-то был Дед Мороз. Старый, с отбитой ногой. Или не Дед Мороз. Снегурочка. Или заяц с барабаном. Не помню. Но помню, что было жалко выбрасывать.

Пауза. Голос — в трубку, с лёгким смехом:

«…Инн, слушай, а ты свои старые игрушки хранишь? У меня где-то был заяц с барабаном. Или мне кажется…»

Я замер. Ноль прижал уши. Сигнал был слабым — она далеко.

Старые игрушки. Она тоже хранит. Или не хранит. Или ей кажется.

Я ничего не записал. Я просто поехал дальше.

Итог: игрушки доставлены. Дед Мороз цел, нос отбит, но это поправимо. Александр обещал приклеить новый. Где-то далеко женщина без имени вспоминает зайца с барабаном. Мы оба помним что-то, что жалко выбросить. Может, это что-то значит. Может, просто детство.

Следующий заказ ещё не появился. Но сумка теплеет, а у меня в кармане лежит зелёный колпачок от перьевой ручки, который Александр уронил и не заметил. Я верну при случае.

Гефест.Экспресс: Заказ №003 (Запись 1. В которой я стою под дождём, а она забыла про молоко)

Заказ №7871
Статус: Доставлен. С трудом.
Груз: шаурма в лаваше, острый соус отдельно, солёный огурец не отдельно — он внутри.
Температура: 71°C при получении, 34°C к моменту вручения. Я не виноват.

Заказ появился в сумке на заправке. Я как раз дремал в углу, прислонившись к автомату с кофе. Таня, ночная кассирша, гремела ключами и напевала что-то из девяностых. Ноль спал, свернувшись в клубок поверх моей жилетки — он иногда использует её как подстилку, когда я не двигаюсь больше часа.

Сумка потеплела. Я открыл глаза. Шаурма. Стикер: «ул. Пригородная, 21, кв. 1».

Я не знал этот адрес. Пригородная — это уже почти за городом, там начинаются поля и заканчиваются фонари. Район, где даже навигатор задумывается, прежде чем проложить маршрут.

— Далеко, — сказал я.

Ноль открыл один глаз. Закрыл. Ему было всё равно.

Я вышел с заправки. Дождь моросил — мелкий, противный, не настоящий дождь, а так, намёк. Я сел на велик и поехал, но через пять минут понял, что не успею: сумка начала остывать быстрее обычного. Шаурма теряла тепло с такой скоростью, будто кто-то высасывал его через ткань. Это плохой знак. Когда заказ остывает слишком быстро, это значит, что маршрут не хочет, чтобы я доехал.

Я остановился у обочины и поднял руку. Через минуту из дождя вынырнула жёлтая машина с шашечками. За рулём сидел Виктор.

Виктор — застрявший. Я познакомился с ним на втором году петли, когда меня занесло в другой конец города, а навигатор умер, и я просто брёл пешком под дождём с остывшей пиццей. Он остановился рядом и сказал: «Садись. Ты выглядишь как человек, которому нужно доставить что-то срочное, даже если это уже не срочно». С тех пор он иногда появляется в нужный момент. Как все застрявшие, он чувствует, когда кто-то из наших попал в переплёт.

— Куда? — спросил он, когда я залез на заднее сиденье. Ноль устроился у меня на коленях.

— Пригородная, 21.

Виктор присвистнул.

— Нехороший адрес.

— Почему?

— Потому что там никто не живёт. Дом расселён ещё в позапрошлом году. Аварийный. Я туда два раза возил пассажиров, и оба раза они выходили на полпути. Просто говорили «остановите здесь» и выходили в дождь. Как будто передумывали.

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Глаза у него были красные — не от слёз, а от вечной усталости. Счётчик на панели тикал, хотя мы стояли на месте. У Виктора счётчик тикает всегда, даже когда двигатель заглушен. Это его проклятие.

— Поехали, — сказал я. — У меня нет выбора.

— У нас никогда нет выбора, — сказал Виктор и тронулся.

Мы ехали через спящий город. Виктор знал все пробки, потому что сам был одной из них — он мог проехать там, где другие застревали, мог повернуть в переулок, которого не было на карте. Его такси скользило по улицам, как по воде.

— Слышал про аптекаря? — спросил он.

— Нет.

— Он пропал. Три недели назад. Просто перестал появляться. Мы думали, он наконец-то закрыл свою петлю. Но вчера его видели у церкви на Монастырской. Стоял и смотрел на дверь. И не входил. А потом — раз, и нет его. Растворился.

— Он не зашёл?

— Не смог. Говорю тебе, порог его не пускает. Он опоздал на минуту, а теперь вечность не может войти.

Я молчал. Аптекарь был тихим — я видел его пару раз на заправке, он всегда сидел в углу и перебирал упаковки с просроченными таблетками. Он не искал клиента. Он искал прощения. Это сложнее.

— А ты? — спросил Виктор. — Ты всё ещё ищешь свою?

— Ищу.

— Она хочет, чтобы ты нашёл?

Я не ответил. Я не знал. Иногда мне казалось, что голос в голове — это случайность, просто эхо, которое не имеет ко мне отношения. А иногда — что она оставляет следы специально. Но это только догадки.

Виктор больше не спрашивал.

Дом на Пригородной стоял в конце разбитой дороги, за которой начиналось поле. Трёхэтажный, с выбитыми окнами, с провалившейся крышей. У входа висела табличка: «Вход запрещён. Аварийное здание». Буквы размыты дождём.

— Я подожду, — сказал Виктор.

— А если долго?

— Я всегда жду. У меня счётчик тикает.

Я вышел из такси. Ноль вылез из сумки и пошёл рядом — что для него редкость. Обычно он сидит в сумке, но тут спрыгнул на землю и двигался впереди меня, как будто проверял дорогу.

Дверь подъезда была приоткрыта. Я вошёл. Внутри пахло сырой штукатуркой и чем-то сладковатым — не гниль, а скорее запах старых обоев, которые мокнут уже много лет. Лестница скрипела. На стенах — граффити и тени.

Квартира номер один находилась на первом этаже. Дверь была закрыта, но не заперта. Я толкнул её.

В комнате было темно. Только свет уличного фонаря падал через разбитое окно, расчерчивая пол на полосы. В углу стояло кресло — старое, продавленное, обитое зелёным бархатом. В кресле кто-то сидел.

Я замер. Ноль замер тоже, и я услышал, как он издал короткое «фффф» — предупреждение. Шерсть на его загривке поднялась. Он не раздувался, но я видел, что он напряжён.

— Я принёс шаурму, — сказал я в темноту.

Фигура в кресле пошевелилась. Это была женщина. Старая, очень худая, в тёмном платке, повязанном по-деревенски — под подбородком. Лицо её было в тени, но я видел руки: они лежали на подлокотниках, длинные пальцы с тёмными ногтями, слишком неподвижные для живого человека.

— Поставь на пол, — сказала она.

Голос был низкий, но не хриплый — скорее, глухой, как будто он шёл не из горла, а откуда-то из-под пола.

Я сделал шаг вперёд. Ноль не двинулся с места. Сделал ещё шаг. Воздух в комнате стал холоднее — я почувствовал это сразу, как будто переступил границу между летом и осенью. Сумка в моих руках стремительно остывала. Шаурма теряла тепло с такой скоростью, будто я держал пакет со льдом.

— Поставь на пол, — повторила она. — И уходи.

Я должен был получить подтверждение. Таковы правила. Но когда я попытался сделать ещё шаг, моя левая нога онемела. Не частично — полностью. Я не чувствовал ступни. Я посмотрел вниз — нога была на месте, но ощущение исчезло. Растворение началось без бесконтактной доставки, просто от присутствия этой женщины.

Ноль зашипел. Громко, яростно — как никогда. Он раздулся шаром и встал между мной и креслом.

— Твой зверь умнее тебя, — сказала женщина. — Поставь заказ и уходи. Контакта не будет.

Я поставил пакет на пол. Выпрямился. Левая нога всё ещё была мертва. Правая начала неметь.

— Кто вы? — спросил я.

— Я жила здесь, — сказала она. — В этой квартире. Пятьдесят лет. А потом дом признали аварийным, и меня переселили. Но я не хотела уезжать. И вернулась.

— Вы тоже застрявшая?

Она усмехнулась. Или мне показалось.

— Нет, — сказала она. — Я не застряла. Я просто не уехала. Это другое.

Я не понял, что она имеет в виду. Но спорить не стал. Ноль попятился к двери, не сводя с неё глаз. Я попятился следом. Когда мы вышли в коридор, онемение в ногах прошло — так же резко, как началось.

Я закрыл дверь и прислонился к стене. Ноль выдохнул — не зашипел, а именно выдохнул, как человек после долгой задержки дыхания.

— Опасный заказ, — сказал я.

Ноль потёрся о мою ногу. Шерсть электризовалась. Я был в порядке. Почти.

Виктор ждал у подъезда с включённым двигателем. Когда я сел в такси, он посмотрел на меня и сказал:

— Ты бледный. Бледнее обычного.

— Там женщина. Она не застряла. Но она и не жива.

— Аварийный дом, — сказал Виктор, трогаясь с места. — Я же говорил.

Мы ехали обратно молча. Ноль спал на моих коленях. Сумка была пуста, но всё ещё холодная — как будто холод из той квартиры впитался в ткань.

И тут — мысль. Тихая, спокойная.

Почему люди возвращаются туда, где им было плохо? Я бы не вернулась. Я бы уехала и не оглядывалась.

Пауза. Голос — не мне, кому-то по телефону:

«…нет, Инн, я не про нас. Я просто подумала: вот есть люди, которые держатся за дом, даже если он разваливается. А я — я бы уехала. Уехала бы в другой город и начала заново…»

Я смотрел в окно. Она не знает, что я только что был в таком доме. Она просто думает о своём. Но её мысль легла в ту же ямку, что и мой страх.

— Она бы не вернулась, — сказал я тихо.

Виктор посмотрел в зеркало.

— Кто?

— Та, кого я ищу.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я просто слышал.

Виктор кивнул. Застрявшие не задают лишних вопросов. Они знают, что у каждого свой голос в голове.

Итог: шаурма доставлена туда, где никто не должен жить. Контакта не было. Нога онемела, но прошло. Виктор не взял денег — сказал, что это за счёт «погрешности». Где-то далеко женщина без имени думает, что не вернулась бы в дом, который разваливается. Я думаю о том, что она уезжает из городов, а я — из собственной жизни. И ни один из нас не оглядывается.

Следующий заказ уже появился. Сумка снова теплеет.