ZapiskiMob

Сентябрь принес с собой радикальную смену декораций. Огромная пустошь обнажившегося дна, которая еще вчера казалась растрескавшейся марсианской пустыней, начала стремительно впитывать влагу из утренних туманов и первых моросящих дождей. Суглинок, в котором мы с Торгашом и Изюмом так бодро прорубали траншеи, превратился в липкую, тяжелую мастику.

Она налипала на берцы пудовыми гирями. Пройти сто метров по траншее теперь означало провести полноценную тренировку на ноги. Грязь забивалась в протекторы, въедалась в ткань штанов, пачкала оружие и сводила на нет все наши попытки поддерживать хоть какой-то относительный уют в уже накрытых траншеях.

Вместе с погодой изменилось и само ощущение войны. Исчезли яркие цвета. Небо затянуло сплошной, непроницаемой серой пеленой. Эта серость давила на психику похлеще артиллерийских обстрелов. Но мы продолжали выполнять задачи комбата. Приказ есть приказ, а лопата — лучшее лекарство от осенней хандры и дурных мыслей.

Мы рыли траншеи, углубляли рубежи и попутно становились настоящими магистрами палеонтологии и анатомии. Земля здесь была с секретом. Изюм в этом странном искусстве преуспел особенно. Спустя пару недель активных земляных работ он на глаз, с точностью до миллиметра, мог отличить выкопанную кость коровы от собаки, а свиную — от, не дай Бог, человеческой. Человеческие нам, хвала небесам, пока не попадались, но каждый раз, когда лопата с характерным хрустом натыкалась на что-то твердое и белесое, внутри всё равно екало.

Место, где мы вгрызались в грунт, было с богатой, тяжелой историей. Это не была просто безликая степь.

Часть 2. Призраки Великого Луга и мусорные берега

Мы стояли в районе села, чье название практически полностью повторяет название столицы Египта. Сейчас это была высушенная ветрами, израненная артиллерией линия фронта на высоком берегу высохшего моря. Но так было не всегда.

Много десятилетий назад, до того как советская власть решила перекроить природу и возвести грандиозную дамбу, создав большое водохранилище, география здесь была совершенно иной. Там, внизу, где теперь расстилалась жуткая пустошь, когда-то шумел Великий Луг. Это были невероятной красоты плавни, густые леса, заливные луга, изрезанные десятками мелких речушек, стариц и проток, питавших могучий Днепр. Сама историческая деревня располагалась ниже, ближе к этой благодатной воде. Люди жили там веками, ловили рыбу, пасли скот на богатых травах.

А потом пришел проект «великой стройки». Вода начала прибывать, затапливая плодородные земли, поглощая сады, кладбища, фундаменты старых домов. Деревню пришлось переносить выше, на сухой, обдуваемый ветрами берег. Прошлое ушло под воду, став призраком на дне рукотворного моря.

Спустя годы, чтобы укреплять новые, постоянно размываемые водой берега, их начали отсыпать. И отсыпали не всегда благородным камнем. Сюда десятилетиями свозили строительный мусор, битый кирпич, щебень вперемешку со шлаком, куски старого асфальта и просто бытовые отходы.

Когда дамба рухнула и вода ушла, обнажив это историческое дно, мы оказались ровно на стыке эпох. Мы рыли траншеи в этом слоеном пироге времени. Один удар лопаты мог вывернуть на свет божий кусок советского изолятора, следующий — ржавую подкову, затем — кость неизвестного животного, а следом — кусок оплавленного пластика из нулевых. Копать было тяжело физически, но чертовски интересно. Каждый метр траншеи был как билет в археологический музей абсурда.

И мы копали. Копали с огромным удовольствием, с каким-то яростным, первобытным энтузиазмом. И дело было не только в историческом интересе. У нас был мощнейший допинг, ради которого мы были готовы свернуть горы руками.

Часть 3. Билет в другую жизнь

Стремительно приближался долгожданный отпуск. Для многих из нас — первый за долгое время.

Слово «отпуск» витало в холодном воздухе траншей, согревая лучше любой буржуйки. У каждого были свои грандиозные планы на эти драгоценные дни свободы. Славик Торгаш собирался куда-то ехать отдыхать. Я уже не помню точного маршрута, да это было и не важно. Главное, что этот огромный, добрый человек с повадками панды и душой ребенка наконец-то сможет выспаться на мягком матрасе и не слушать свист мин.

Малой тоже собирался оторваться. Малой — это вообще отдельная история. Совсем молодой парнишка, сгусток энергии и какого-то светлого, неистребимого жизнелюбия. За его плечами уже была серьезная история: он успел повариться в составе своей десантной части на самых жестких направлениях в стране 404, но умудрился сохранить в себе веселого пацана. На тот момент он был еще цел, невредим, и, как мы шутили, «со всеми пальцами на руках». (О том, что с ним случится позже, и как война возьмет свою кровавую дань, я расскажу в следующих частях, когда придет время). А тогда он просто хотел гулять, дышать гражданским воздухом и жить так, как положено жить парню в его возрасте.

А у меня был свой, самый важный план. Тайный план, который грел меня изнутри каждый раз, когда я вкидывал очередную лопату липкого суглинка на бруствер. Я намеревался сделать предложение. Одной из самых дорогих и самых важных людей в моей жизни — моей девушке. Я уже тысячу раз прокручивал в голове этот момент, подбирал слова, представлял ее глаза. Эта мысль была моим личным бронежилетом, через который не пробивала ни одна осенняя депрессия.

Завершив запланированный на день объем земляных работ, мы стряхивали с себя килограммы местной грязи, грузились в нашу верную «буханку» и направлялись в ППД — пункт постоянной дислокации.

Наш ППД располагался в густых зарослях акации. Здесь кипела своя, скрытая от небесных глаз жизнь. Здесь Колян, наш кулинарный гений, творил свою магию, превращая банки стандартной тушенки и мешки с крупой в нечто съедобное, а иногда и по-настоящему вкусное. Мы приезжали, сбрасывали мокрые бушлаты, разминали забитые спины. Мы со Славиком стабильно шли тягать железо в нашу импровизированную лесную качалку — нужно было держать форму, чтобы не посыпаться окончательно. Потом — роскошь помывки из подвесных бочек с чуть подогретой водой, еда, горячий чай.

После ужина Славик, тяжело вздыхая, уходил отдыхать в свой спальник, а для меня война продолжалась. Мне предстояло заступать на ночное дежурство.

Часть 4. Небо, которое жужжит

Моя задача была проста и одновременно чертовски сложна: охрана подъезда к нашему блиндажу и параллельно — непрерывное выслушивание ночного неба.

К сентябрю ситуация в воздухе изменилась кардинально. Артиллерия всё чаще замолкала, уступая место высокотехнологичному террору. Количество FPV-дронов возросло кратно, а главное — в ночном небе вовсю начали хозяйничать «Бабы Яги». Они уже вовсю кошмарили наших соседей по флангам, и мы знали, что рано или поздно их гнев обрушится и на нас.

План их действий был отработан до автоматизма и гениально прост. Днем, когда солнце пробивалось сквозь серые тучи, высоко в небе часами кружило вражеское разведывательное крыло. Оно висело недосягаемо для стрелкового оружия, методично фиксируя всё: наезженные колеи, тропинки в траве, тепловые пятна от буржуек, плохо замаскированную технику. Они выискивали, чем можно поживиться. А дальше всё шло по накатанной схеме.

Наступала темная южная ночь. Поднималась «Баба Яга» — тяжелый, промышленный гексакоптер, нагруженный минами. Координаты уже вбиты, цель известна. Густой, вибрирующий гул моторов, сброс, взрыв, крики, кровь. Мы к этому уже почти привыкли. Это стало рутиной, и это не было чем-то необычным. Просто еще один способ умереть, которого нужно было избежать.

В наряд мы заступали по двое. Моя очередь дежурить выпала с Климом. Клим, или по-простому Леха — молодой пацан, со своей сложной, изломанной судьбой. За его плечами уже была маленькая дочь, которая осталась на гражданке, и серьезные проблемы с женой. В его глазах часто читалась та самая застарелая, глухая мужская тоска, которую не вылечишь ничем. Но лезть в душу я не смел, да и не хотел вдаваться в подробности — вдруг он когда-нибудь сам захочет написать свою историю. Мужик он был надежный, в наряде не спал, и этого мне было достаточно.

Мы сидели на посту, кутаясь в бушлаты, вслушиваясь в шорохи акаций и далекий гул фронта. Разговаривали вполголоса.

Знаете, на войне есть одна странная психологическая аномалия. Почему-то именно перед отпуском, когда до дома остаются считанные дни, все разговоры скатываются к еде. Ты сидишь в холодной грязи, жуешь сухой галет, а обсуждаешь кулинарию с серьезностью академиков. Это какое-то особое, мазохистское удовольствие.

— Я приеду, первым делом закажу бургер, — шептал Леха, глядя в тепловизор. — Огромный такой, знаешь из «Краснодарского парня»? Чтобы котлета из нормальной говядины, сочная, чтобы соус тек по рукам, сыр плавился. И картошки фри ведро. — Бургер — это тема, — кивал я, сглатывая слюну. — А я по роллам соскучился. Мои любимые, чтобы рыбы было больше, чем риса. "Филадельфия", запеченные... Сяду в нормальном ресторане, с девушкой, и съем сет в одно лицо.

За такими разговорами, под аккомпанемент урчащих желудков, и шло наше дежурство. Холод медленно, но верно пробирался под одежду, вытягивая тепло и силы.

Часть 5. На третьем глотке

В каком-то моменте мы оба поняли, что сидеть становится невыносимо тяжело. Глаза слипались, холод сковывал мышцы, внимание притуплялось. Нужно было срочно разогнать кровь. И мы не придумали ничего лучше, как ненадолго отлучиться с поста и налить крепкого, горячего кофейку.

Леха Клим пошел первым. Он растворился в темноте, пробираясь к нашему кухонному шатру, чтобы поставить чайник на газовую горелку. Я остался на позиции, продолжая сканировать тепловизором подступы и вслушиваться в небо. Небо молчало.

Спустя минут пятнадцать рация в разгрузке тихо зашипела, и раздалось условное кодовое(нет) слово. — Спартак, всё готово, жду, — если переводить на гражданский язык, голос Лехи звучал именно так.

Я сдал смену подошедшему сменщику и быстрым шагом направился на кухню. Кухня Коляна была нашим уютным местом. Сверху она не была добротно перекрыта бревнами и землей, но внутри было тепло, пахло кофе и каким-то домашним уютом.

Леха протянул мне алюминиевую кружку, от которой шел густой пар. Я взял ее замерзшими пальцами. Это было блаженство.

И как обычно это бывает на передовой — расслабляться нельзя ни на секунду. Стоит тебе выдохнуть, как война напоминает о себе самым жестоким образом.

Именно в этот момент, по какому-то издевательски подлому стечению обстоятельств, на моем третьем глотке кофе, она прилетела.

Звук возник из ниоткуда. Секунду назад была тишина, и вдруг воздух над нашими головами, прямо над брезентом кухни, завибрировал. Этот низкий, мерзкий, проникающий в самый мозг гул моторов тяжелого гексакоптера невозможно перепутать ни с чем. «Баба Яга».

Она зависла прямо над нами. — Твою мать... — только и успел выдохнуть Я.

Мы замерли. В руках кружки с недопитым кофе, над головой — смерть. Выбегать наружу не было никакого смысла. Вокруг была непроглядная ночь, густые заросли колючей акации, в которых невозможно быстро двигаться. Каких-то других, более надежных укрытий рядом с кухней просто не существовало. Бегать по кустам, играя в кошки-мышки с оператором, у которого первоклассный тепловизор — это верное самоубийство.

У нас был только один выход. Мы молча, синхронно упали на грязный дощатый пол кухни, вжимаясь в него всем телом. Я зажмурился, открыл рот, чтобы не лопнули перепонки, и прикрыл голову руками. Кофе разлился по доскам, но до этого никому уже не было дела.

Секунды потянулись как густая смола. Я слышал, как гудит эта электронная тварь, выискивая цель, корректируясь по ветру.

Спустя секунд двадцать раздался резкий, сухой щелчок механизма сброса. Короткий свист. Взрыв!

Взрыв был мощный. Осколки с визгом и металлическим лязгом ударили по стволам акаций вокруг нашей кухни. Я не успел выдохнуть, как раздался второй щелчок. Взрыв!

Снова рядом. Земля ходила ходуном. Казалось, что она скидывает боеприпасы прямо на нас, метр за метром прощупывая укрытие. Но что именно было ее целью, мы, лежа лицом в землю, понять не могли. Мы просто лежали, молясь всем известным богам, прижавшись к земле как можно ниже, сливаясь с ней.

После второго взрыва гул моторов изменил тональность. Дрон, освободившись от смертоносного груза, резко набрал высоту и начал уходить, его звук быстро растворился в ночном небе.

Мы пролежали так еще пару минут, убеждаясь, что она точно ушла и не оставила "подарок" на десерт. — Живой? — хрипло спросил Леха, поднимаясь с пола и отряхивая бушлат. — Вроде да, — ответил я, чувствуя, как адреналин медленно отпускает мышцы, оставляя после себя мелкую дрожь в руках.

Мы схватили автоматы и вышли наружу. Воздух был пропитан едким запахом сгоревшего тротила и срезанных веток. Конечно же, на эти взрывы из своих блиндажей уже выбегали наши парни. Не проснуться от такого грохота в ста метрах от укрытий было просто нереально. Мелькали лучи фонариков с красным светильником, слышался отборный мат и лязг затворов.

— Куда легло?! Все целы?! — раздался в темноте голос выбежавшего Лидера.

Мы начали осматривать территорию. Цель ночной атаки выяснилась быстро. Пазл сложился. Днем, когда кружило крыло-разведчик, оно всё-таки срисовало самое ценное, что у нас было на поверхности. Оно срисовало нашу любимую «буханку». Она-то и стала главной мишенью для ночного визита «Бабы Яги».

Но в эту ночь удача была на нашей стороне. Благо, заросли акации вокруг ППД были старыми, густыми и раскидистыми. Ветки сбили прицел, исказили траекторию сброса. Бабка откидала свои тяжелые мины не точно в крышу машины, а на наезженную нами за это время грунтовую дорогу рядом с ней.

Мы обступили нашу ласточку. В свете фонарей зрелище было грустным. Буханка была жива, но изрядно побита жизнью и осколками. От взрывной волны вылетело лобовое и боковые стекла, превратившись в мелкую крошку на сиденьях. Сбоку, по всему правому борту, зияли множественные, рваные следы от тяжелых осколков. Металл был прошит в нескольких местах, как картон.

— Главное, движок не задело и мосты целы, — констатировал кто-то из парней, заглядывая под капот. — Заведем, стекла пленкой затянем, поедет.

Я смотрел на израненную машину, слушал учащенное сердцебиение в груди и понимал одну простую вещь. Если бы мы вышли с кухни за кофе на двадцать секунд раньше или решили бы пойти покурить к машине — отпуск с бургерами и роллами, предложение любимой девушке и все остальные планы остались бы лежать там, на обочине, вместе со стеклами буханки.

Война снова напомнила нам: здесь нет календарей, нет расписаний, а билет в один конец может прилететь даже тогда, когда ты делаешь третий глоток кофе.

Вдохнуть спокойно, выспаться немного.

Я с текстами к вам скоро возвращусь,

Ну а пока - вот фото из чертога.

Спасибо за поддержку. Как только появится возможность нормально выдохнуть — продолжим нашу историю! ✊

Внешне, когда я приехал, всё было привычно: парни подходили, жали руки, хлопали по плечам. Но между нами висело прозрачное, холодное стекло.

Я смотрел в их глаза и отчетливо понимал: мы больше не на одной волне. У них появились новые шутки, новые шрамы и седые волосы, историю которых я не знал. В их взглядах читалась едва уловимая мужская обида. Никто не сказал это вслух, но это витало в самом воздухе: я не разделил с ними бремя этого полугодия. Я пропустил тяжелейший этап. И в этот первый день я был для них «своим чужаком».

Я не стал лезть в душу. Оправдываться в такой ситуации — худшее, что можно сделать. Нужно было просто снова встать в строй. А работы предстояло столько, что хотелось выть. За время моего отсутствия изменилось абсолютно всё. Начиная от командиров и заканчивая самой землей под ногами.

Разрушение дамбы перекроило саму суть нашего сектора. Вода ушла, и то, что раньше было бескрайним водохранилищем, превратилось в жуткую пустошь. Километры потрескавшейся, высохшей на солнце грязи, изрезанной глубокими промоинами и новыми руслами.

Нас спасла география: наше село находилось на естественной возвышенности, на высоком берегу. Волна прошла мимо, не тронув дома, но она оставила после себя огромную, оголенную территорию, которую теперь нужно было контролировать. Комбат приказал выкопать на берегу две постоянные позиции — назовем их «З» и «Б».

Но главная новость ждала меня внутри коллектива. У нас сменилась власть. Командиром нашего взвода стал Лидер.

Тот самый Лидер, который еще недавно был простым сержантом, моим командиром отделения. Мы прошли с ним бок о бок весь первый год, и он тоже, как и я, периодически приезжал к нам во время моей командировки. Это был тот самый парень, который вместе с Россомахой лез под обстрел, чтобы вытащить пацанов.

Ему было всего 26 лет, но уже со взглядом абсолютно жесткого и сфокусированного мужика. Лидер не пришел к нам сверху, он вырос из нас. Он спал с нами в одних норах и знал нужды каждого. Рядом с ним появилось чувство уверенности, что всё идет так, как надо. Это был единственный по-настоящему нормальный командир взвода за всю нашу историю. (Сейчас, в нашем «2026 году», он уже служит в другой части и продолжает вести пацанов в бой, но об этом позже).

Часть парней Лидер отправил на точку «З».

Служба там таила психологическую ловушку. Несколько раз в неделю их отпускали в уцелевшие пустые дома — помыться, побриться, посидеть в сухих стенах.

Но в этой цивилизации крылся яд. Когда ты безвылазно сидишь в грязи, ты каменеешь. Но когда ты чувствуешь тепло дома, твоя броня дает трещину. Ты вспоминаешь, что ты человек, и возвращаться из дома в окоп с каждым разом становится всё невыносимее.

Старшим на эту позицию Лидер назначил Россомаху. Герой первого года, бесстрашный мужик... Казалось, идеальный выбор. Но всё пошло по наихудшему сценарию.

О том, что произошло, я узнал через пару дней. Мы поехали на старые рубежи — разбирать старые блиндажи на стройматериалы. Природа забирала свое быстро: траншеи осыпались и заросли травой. Мы вырывали скобы и доски, словно хоронили часть своей истории. Именно под этот скрежет металла парни рассказали мне правду.

— Россомахи больше нет. Лидер его снял с командира отделения.

Суть была проста: Россомаха поймал «синдром начальника». Власть — безжалостная сыворотка правды. У него произошел конфликт с нашим товарищем Кирюхой (Крещеным), и в этой ситуации Россомаха повел себя совершенно не по-командирски. Когда Лидер узнал об этом, его реакция была мгновенной: никакие прошлые подвиги не стали индульгенцией. Россомаху сняли. Его авторитет, заработанный за это время, рухнул за один день из-за внутренней гнили.

Через какое-то, подошла очередь парней ехать в долгожданный отпуск. Должен был уехать и Россомаха.

Никакой торжественной отправки или прощаний не было, это был обычный стандартный военный отпуск. Парней как и всегда просто забросила на вокзал наша верная «буханка».

Россомаха быстро перекинул свои вещи из салона на перрон перед вокзалом. Попрощался с Филом. Никаких лишних движений, никаких взглядов назад. Он просто растворился в суете вокзала, и больше его никто во взводе не видел.

Что именно заставило его принять это решение — я не знаю. Сначала думали, что задерживается. Но шло время, и стало ясно: он не вернется. Россомаха ушел в СОЧ. Он просто остался дома, решив, что на этом его война закончена.

Вот так эта мясорубка ломает людей. Год назад ты стальной герой, а сегодня принимаешь решение больше никогда не возвращаться, перечеркивая всё.

Жернова системы мелют медленно. Недавно пришла новость: Россомаха получил реальный уголовный срок за самовольное оставление части. Мы обсуждали это вечером, и ни у кого не было злорадства. Было только тяжелое сожаление.

Война — это марафон. Россомаха был спринтером. Свой марафон он бежать отказался. Какое-то время он наслаждался гражданской жизнью, ходил по асфальту, обнимал родных. Был ли его выбор правильным? Судить не мне. На этой войне каждый сам отвечает за то, где и что ему делать. И каждый сам оплачивает свои счета.

Мы перевернули эту страницу. Впереди нас ждали позиции на берегу высохшего моря, зной и долгие ночи, в которых нам предстояло заново учиться быть единым целым.